XXXII. Make it stop, I’ve had enough

♚ ♚ ♚

Первые лучи восходящей звезды Кайтана с особой деликатностью тянулись вдоль города. Тёмные в ночи черепицы крыш одна за другой вспыхивали ярким оранжевым, словно стремясь пробудить своим светом спящих птиц — ожидая, пока одна из них подаст голос. Мягкий ветер раннего утра ласкал кожу, заставляя весь организм расслабиться, будто на миг заползая под твёрдую хватку сознания на теле. Медленно распахнув веки, девушка неспешно вдохнула свежести воздуха, размыкая сухие губы. Тело ныло под тяжестью усталости, но разум оставался стойким, не позволяя глазам моргнуть дольше нужного. Аделаида не могла найти никакого покоя в стенах имперского дворца — ни одно тёплое ложе не смогло уберечь её сон от преследований случившегося накануне. Даже капля снотворного, падающая в воду кружки, звучала тише, чем чужая кровь, разбивающаяся об пол. Стоило воспоминанию кольнуть больнее обычного, как Таглиари резко мотнула головой, сжав губы и зажмурив глаза. Сознание и навязывало, и одновременно пыталось убежать от себя самого, продолжая этот лицемерный круг с самого наступления ночи. Будто не имея больше ничего, на что можно было бы отвлечься, оно вновь унесло её к истокам страдания. И сейчас, стоя на балконе комнаты собственного покойного брата, девушка позволяла одной тяжести перекрывать другую. Её руки, слегка дрожа, застыли над поверхностью балюстрады — будто одно прикосновение к камню могло нарушить многолетнее безмолвие. Будь ты жив… стояла бы я здесь? Вдыхала бы этот бриз, достойный лишь твоих лёгких? С каждым разом, когда холод стали именного клинка поддавался теплу её тела, Аделаида всё отчётливее ощущала, как он теряет то немногое, что ещё хранил — тепло Ксиона. Будто сама память, впитанная в металл, медленно выветривалась, уступая её собственному дыханию, рукам и жизни. И чем дольше клинок оставался с ней, тем яснее становилось, что он больше не принадлежал мёртвому. Он привыкал к живой, к той, кто продолжит нести на своих плечах ту оставленную тягость. Ксион обременил себя сам, но что делать ей, его сестре, рождённой в обречении? Окутанной с первого вдоха не мягкой пеленой защиты, а липкой паутиной лжи и заговоров, над которой бесконечно кружат стервятники. С уставшим вздохом баронесса опёрлась на балюстраду, склоняя голову вниз. Ещё немного и она вернётся на Гьеди-Прайм в сопровождении своего мужа, чьё отсутствие продлилось дольше, чем того хотелось. Но, встретив его, насколько искреннюю жалость смогла бы выразить Аделаида тому, от кого её остерегали больше всего? Впрочем, после случившегося девушка ощутила опасную уверенность — скорее Рауту стоило остерегаться её. Это осознание себя как потенциальной угрозы было опасно и для Атрейдесов. Интересно… есть ли у вас запасной план, в котором я однажды обернусь против вас? Таглиари медленно выпрямилась, позволяя ветру скользнуть вдоль шеи, задеть кудрявые пряди и унести с собой остатки ночной тяжести. Как только золотые лучи звезды с прежней деликатностью коснулись фаланг её пальцев, так она позволила им медленно соскользнуть с балюстрады, делая шаги назад, дабы покинуть балкон. Стоило ей обернуться, как девушка в мгновение застыла. Леди Джессика, неожиданно оказавшаяся в покоях старшего Таглиари, стояла, опершись плечом о дверной проём. На её губах застыла бесстрастная улыбка, а глаза с ленивой надменностью изучали бывшую ученицу. — Дверь была приоткрыта, — спокойно произнесла она. — Я сразу поняла, что ты здесь. Девушка поправила свободный тёмный халат, скрывающий тело, и завела руки за спину. Последний раз она видела женщину на Каладане — во время церемонии Пола. Аделаида отчётливо помнила её мягкую улыбку, скрывающую довольное превосходство над склонёнными головами. И помнила, как на лице её же сына не было ничего, что напоминало бы счастье. — Я не думаю, что это лучшее место и время для разговора… — О, время безупречное, — прервала гессеритка. В её глазах на миг вспыхнул настораживающий блеск. — Я довольна тем, что ты сделала на ассамблее. Большего я и не ожидала. Баронесса сжала руки в кулаки со всей силы, впиваясь ногтями в нежную кожу ладоней. — Это не то, на что я соглашалась, — холодно ответила она, чуть приподняв подбородок. — Подобное, прилюдное и столь… показательное устранение моего мужа абсолютно глупо. Я добивалась не этого. — Твоего мужа? — с нескрываемой насмешкой переспросила Джессика. — Ты так хорошо вжилась в роль, что забыла главное — именно устранения, о котором ты говоришь, мы и добиваемся. — Фейд-Раута… — имя легло на язык без прежней горечи, ровно и спокойно. — В отличии от каждого из вас, не кормил меня ложью с самого первого дня. Джессика лишь едва заметно склонила голову, изучая её внимательнее, будто пытаясь разглядеть не слова, а то, что за ними скрывалось. — Ваш брак это одна большая ложь. — проговорила она без раздумий, словно зная всё, что скажет девушка. Гессеритка не медля сделала шаги вперёд и в этот краткий миг, когда расстояние между ними стремительно сокращалось, Аделаида едва заметно дрогнула — слишком знакомая строгость черт на мгновение сложилась в чужое лицо. Лицо былого ментата. Память ударила быстро и так же быстро была подавлена. Женщина остановилась совсем близко, коснувшись её предплечья и слабо сжав, не оставляя пространства для отступления. — Не забывай о плане — не забывай, что ты в нём главная фигура. Талигари медленно подняла на леди Джессику свои зелёные глаза, глядя исподлобья, почти не желая впускать в себя ни единого слова. — А теперь слушай меня внимательно, — сумрак в глазах гессеритки словно заполнил пространство между ними, сковывая, лишая малейшего импульса к движению. — Совсем скоро ты отправишься с бароном на его планету. Мне важно, чтобы ты… аккуратно намекнула, зачем он вообще взял тебя в жёны. — Как я могу? — прошипела Аделаида, непонимающе глядя на гессеритку. — Вот так нагло заявить о договорённости сразу после того, как его атаковали? — Настанет момент, и атаковать его придётся тебе. Джессика намеренно инициировала ученицу в более жестокую реальность, формируя выборы, где каждый исход был хуже другого — Аделаида это понимала, слишком явно, чтобы обманываться, но права уклониться не имела. Склонив голову, девушка на мгновение прикрыла глаза, прежде чем решиться на вопрос, опаснее предыдущего. — Откуда вам знать, что я не отвернусь от вас? — проговорила она тише, почти для себя. — С властью Фейда я способна не только отвернуться… но и выступить против вас. — Мы это знаем, — спокойно ответила женщина, отстраняясь. — Но стоит клинку коснуться правды и его острие само выберет, куда ему быть направленным.

♚ ♚ ♚

Несколько недель спустя отбывания Таглиари и Харконнена с Кайтана. Дворец Гьеди-Прайм.

Матовое прочное стекло кабины мягко сомкнулось перед ними. Губы в то же мгновение приоткрылись, жадно вбирая в лёгкие воздух, которого вдруг стало недостаточно. Пространство погрузилось в невыносимую тишину — с каждой секундой она всё плотнее закладывала уши, давя изнутри, не оставляя ни единого звука, за который можно было бы зацепиться. Мягкий тёплый свет послушно лёг на кожу, едва заметно мигая каждый раз, когда подъёмник миновал очередной этаж. На панели одна за другой вспыхивали цифры — мучительно медленно, будто нарочно растягивая мгновение и позволяя напряжению разрастаться до предела. Помогая ему вливаться в девичьи вены, поражая рассудок и всё тело. Аделаида с тихим выдохом подняла глаза на мужчину, словно это движение стоило ей чрезмерных усилий. Его прямая осанка и широкие плечи не оставляли никакого пространства для догадок, ведь, увы, девушке было легче представить выражение эмоций на лице Рауты, нежели взглянуть на него прямо сейчас. По-настоящему. Потому что тогда пришлось бы признать, что он рядом. И расстояние между ними — лишь удобная иллюзия, за которую она всё ещё пыталась держаться. Сама того не замечая, Таглиари с пугающей точностью подстроилась под его дыхание. Быстрый вдох. Медленный выдох. Тихо и безошибочно, будто это было не её решение, а чужой, едва уловимый отпечаток, проступивший в собственных побуждениях. Как если бы она заранее безмолвно подготавливала почву для разговора, на который сама никогда бы не решилась. И всё же продолжала дышать в унисон, упрямо цепляясь за эту иллюзию контроля, словно именно она могла стереть границу между ними. Словно одного дыхания достаточно. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Аделаида зажмурилась, брови болезненно надломились — она чувствовала, как рептильное эго качалось из одной крайности в другую, будто она сама не принадлежала собственному телу, на котором всё ещё сохранялось чужое присутствие. Не явное, но неизменно существующее, как тихая, почти незаметная хватка, не позволяющая окончательно отстраниться, даже когда между ними не было ни движения, ни прикосновения. С Харконненов это ощущалось именно так. В нём не читалось необходимости удерживать жену силой или жестом, его близость существовала как данность, как что-то уже принятое телом раньше разума, и именно поэтому она становилась особенно тяжёлой — неотвратимо спокойной, почти ласковой в своей неизменности, будто девичьи границы давно перестали быть полностью её. И только тогда, в этом уже сбившемся ритме дыхания, возник он — не как переход, а как внезапный сбой в самой ткани восприятия. Знакомые черты проступили на тонкой коже прикрытых век в самый неподходящий момент — кожа мужчины, загоревшая под столь навязчивыми лучами звезды Кайтана, была уже не столь бледна как прежде, но не утратившая своего тихого, внутреннего блеска. Пара кудрявых прядей, как и раньше, вновь упрямо спадали на лоб в той самой небрежной манере, к которой девушка привыкла слишком быстро. И в этом не было ничего, что можно было бы назвать хваткой, но именно поэтому образ ощущался девушкой иначе, острее, почти до боли: будто отсутствие любой силы делало присутствие Атрейдеса абсолютным, проникающим глубже, чем любое прикосновение, оставляя её без опоры даже внутри собственного сознания. Но предельно ясно было одно — оба удерживали. Вопрос лишь в том, кому именно Таглиари позволит держать крепче, а кому слабее? И есть ли в этом нужда? Тихий шорох ткани в движении заставил Аделаиду открыть глаза, устремляя взгляд вперёд — но Раута, словно намеренно, не повернулся. Лишь его рука поднялась к лицу, скользнув по коже медленно, почти задумчиво. Баронесса едва заметно сощурилась, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Жест был слишком спокойным, слишком лишённым всякой спешки, чтобы оставаться без значения. Но взглянуть на него она так и не решилась. И всё же этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы понять — он не бездействует. Достаточно, чтобы найти в себе ту холодную гессеритскую уверенность, безразличную к чужой боли. — Ассамблея… — голос на мгновение подвёл и ей пришлось прочистить горло. — Оказалась не из лучших, нам не следовало оставаться на пиру. Короткая пауза. Мужчина неспешно повернул голову в профиль, позволяя мягкой тени очертить линию его скулы прежде чем взглянуть на баронессу краем глаза. Безразличие во взгляде читалось слишком легко, что лишь наталкивало на мысль о её фальшивости. Желваки на челюсти дрогнули, но даже этой очевидной фрустрации не было достаточно, чтобы остановить силу чужой воли в девичьем сознании, как бы оно уже не было парализовано страхом от одного колючего взора. — На Лампадасе нас примут теплее, в этом у меня нет сомнений. Слова сорвались с языка слишком резко для одного лишь послушания чужой воле. Взгляд метнулся к Харконнену, наполненный неуверенностью в собственной дерзости. Девица неловко пережёвывала вязкую, почти осязаемую паузу между ними. Язык от совести неприятно упирался в нёбо, зубы сжаты до тонкой, тянущей боли. Раута, на секунду отнявший свой взгляд от неё, словно перестал дышать, окунувшись в дебри своего сознания. И оттого, как расширился его зрачок, стало совершенно не по себе. Будто одна чёткая мысль ударила разум с такой силой, что его вибрации разрезали напряжение в воздухе, обнажая кровоточущую плоть насущной проблемы. Тело застыло до ломоты в мышцах, лишь взгляд Аделаиды, с почти пугливой настороженностью, проследил за тем, как он отнял руку от лица. Воздух прилип к лёгким, стоило глазам заметить кровь на подушечках его пальцев. Она легла на кожу тонким слоем, как тёмный оттенок, постепенно углубляясь, впитываясь в линии фаланг. Таглиари уже почти решилась сказать хоть что-то, увести тему от собственной наглости и посочувствовать произошедшему накануне. Но Фейд не позволил себя пожалеть. Его ладонь резко с особой жестокостью впечатывается о панель, нажимая на все кнопки подряд, словно сам удар был желаемым предвестником боли. Кабина содрогнулась и с глухим лязгом остановилась. И прежде чем девушка успевает вдохнуть, руки мужчины уже впечатлил её в стену, прижимая к твердой поверхности всем своим весом. И стоило ей открыть сжатые от испуга веки, как блеск грешно-красной пелены, окутавшей холод его радужки, кольнул в сердце большим страхом. Белёсые, почти снежные ресницы слиплись, подчиняясь тяжести медленно сползающей капли крови. Шрам Фейд-Рауты открылся вновь, так и не успев за время полёта зажить. — Ты так уверена в этом? — прошипел он в самые девичьи губы, и руки его ненавязчиво сомкнулись на её шее. — И чему мне доверять? Тебе… или тому, что правдиво? Аделаида впилась в его кисть, но не попыталась отстраниться, словно даже этой грубости было недостаточно, чтобы потребовать свободы. Стоило ей нервно сглотнуть вязкую слюну, как Харконнен в ту же секунду коснулся её кадыка, слегка надавливая. Страх кольнул где-то под рёбрами от четкого осознания того, что нажми он ещё немного и доступ воздуха напрочь будет перекрыт. Таглиари знала, что Фейд в полной мере понимал, какую власть сейчас имеет над нею всецело. И, медля, будто нарочито растягивая момент, он этой властью наслаждался. — Вдруг, это один из ваших запасных планов? — злость горько скатилась с его языка, дыхание облизало кожу, побуждая дрогнуть. — Не удалось убить меня на ассамблее, но удастся на Лампадасе, не так ли, Адельгейда? Она, не отрывая взгляда, покачала головой, желая отвести от себя липкую едкость его доводов — но вовсе не хватка мужчины на горле не давала ей этого сделать, а чужая, делающая девушку уже в миллионный раз жертвой обстоятельств. Позиция, в которую её поставила Джессика, совершенно не дозволяла слабости, а уж ею переполненные слова, подступившие к горлу, подавно. — Ты отчаянно напоминаешь о том, что принадлежишь им. — последние слова барон прошептал в ухо, давая своему тону скользнуть в более жалостливую манеру. — Не мне, даже не самой себе. Аделаида вдохнула, стоило ей ощутить, как липкость тянущейся капли на скуле мужчины припала к её коже, оставляя красный след. — Я не доверяю тебе, — его колено скользнуло меж её бедер, словно закрепляя за ней понимание того, что выбраться он ей не даст. — Как бы ты отчаянно ни билась в тисках того сардаукара, как бы слёзно ни смотрела на меня и как бы быстро ни бежала ко мне… Он выдохнул, а вместе с ним и она — его ладонь медленно скатилась с шеи, позволяя коже лишь на мгновение ощутить грубость рубцов его шрама. — Я не могу тебе довериться, как бы того не желал сам. Девичьи брови надломились. Талигари чувствовала, как его слова проникают слишком глубоко под кожу — не оставляя ни шанса отстраниться, ни права не услышать. Впервые ей доверили чужую жизнь. И впервые она не справилась, не выдержала той тяжести, что легла на плечи. Будто на неё понадеялись не из её же обязанности и расчётов, а из собственной надежды. Аделаида резко взяла мужчину за лицо, побуждая его взглянуть ей в глаза. К пальцам руки в мгновение прильнули тёплые сочащиеся из шрама капли крови, продолжая свой медленный путь вниз по девичьей коже. Взгляд Рауты впился колючим холодом, парализуя каждую мысль отступить, сделать шаг назад. Кровь, пустившая корни в самом левом глазу, лишь утяжеляла этот взгляд, почти поглощая его белизну целиком. По спине тревожным табуном пробежались мурашки, побуждая девицу выгнуться в позвоночнике, непроизвольно прижаться тазом к мужчине. — Позволь мне доказать себя. — прошептала она, словно её слова услышат посторонние. — Только позволь. Харконнен ещё мгновение удерживал её взгляд, пытая мерзлотой своих глаз, прежде чем позволить едва заметной ухмылке тронуть губы. Новая капля крови, сорвавшись с века, медленно скатилась к уголку рта. — Надеюсь, это та самая твоя искренность, а не очередная ложь, привитая семьёй моего сводного брата. — последние слова, сошедшие с губ, подобно плевку, мерзко засели в голове. Подъёмник качнулся вновь, побуждая барона отстраниться. Стоило ощущению его веса исчезнуть, как Аделаида медленно втянула воздух, не отрывая взгляда. — Варвара даст тебе нужную информацию. — дверь кабины с тихим звуком скользнула в сторону. — Будь готова ко всему. Фейд-Раута с тяжёлыми шагами покинул подъёмник, оставляя Таглиари одну. В такие моменты даже литания против страха не вспомнишь, как бы оно не было отпечатано на нёбе. Она опустила взгляд на тыльную сторону ладони, наблюдая, как капля мужской крови замерла, однако расползаясь тонкими, почти незаметными линиями по коже. И таких следов на ней было слишком много. Дверь уже начинала закрываться, но девушка резким движением выскользнула наружу, направляясь в свои покои, надеясь — почти молясь — не встретить барона вновь. Как только дверь с глухим ударом отделила её от коридора, Аделаида с яростью потянулась к шнуровке на спине, резко ослабляя корсет бордового платья. Когда последняя затяжка поддалась, тяжёлая ткань соскользнула с плеч, оставляя её в одном лёгком нижнем платье. Бросив короткий, лениво скользящий взгляд в зеркало, она подметила на коже лица и вдоль шеи тёмные, подсохшие пятна крови. С почти равнодушным усилием поводила по ним сухими пальцами, будто это могло стереть не только следы, но и чужие слова. Делая быстрые шаги к кровати, девица почувствовала, как тело под тяжестью пережитого постепенно слабеет, готовое в любой момент окончательно подвести. И едва затылок коснулся мягкой поверхности подушки, как с губ сорвался тихий, почти бессильный стон. Голова гудела, сотрясая извилины, возвращая и вновь пережёвывая события, не позволяя им рассыпаться, исчезнуть до наступления утра. Сознание цеплялось за обрывки и образы, за те ощущения, которые всё ещё жили в клеточках тела, не желая отпускать. Граница начинала размываться слишком медленно, чтобы это можно было назвать покоем. Слишком ощутимо, чтобы забыться.

♚ ♚ ♚

Поток тепла бурно горящего пламени обволакивал тело целиком, медленно скользя вдоль изгибов и запутываясь в распущенных кудрях. Каждый вдох вбирал это пылание внутрь, позволяя ему смешиваться с кровью и растекаться по венам, заставляя их стенки тлеть изнутри. Там, где кожа в порочном своеволие соприкасалась с другой, плавилась любая гордость и сдержанность. Рука, с наплывом дерзости, пачкая горячую плоть алой кровью, медленно вела вдоль мужского торса, спотыкаясь об многочисленный шрамы. Чужие же остались смиренны над головой, словно пока не имея права прикасасаться — но это самообладание не касалось более ничего другого. Взгляд тёмных глаз мужчины, искрящихся лишь от света огня, скользил подобно растопленному масло по овалу оголённых грудей, скользя вниз — туда, где тела жадно воссоединялись и расставались с каждой новой секундой. Его бёдра пытливо поддались вверх, выбивая с сухих губ стон — плотность ощущения каждой венки вдоль чужого возбуждения побудила откинуть голову назад. Над кругом огня, в самом его центре, где жар сгущался до предела, парил орёл, разрезая густой дым медленными взмахами крыльев, словно направляя его, удерживая внутри этого замкнутого пространства. Почти походящая на стервятника в траектории своего полёта, птица не отрывала своего хищного по природе взгляда от девицы. Но резкое прикосновение чужой руки к челюсти побудило разорвать эту сокровенную связь. Почти вечное по ощущением чувство сухости во рту было прервано непрекращающимся потоком капель крови — подобно милости, мужская ладонь накрыла губы, смазывая их густым, глянцево-красным. Железно-сладкий вкус отозвался в теле моментально, а вместе с ним и окружение. Пылающее красным кольцо огня дрогнуло, будто поддавшись новому ритму, его алое свечение вязко перетекло в холодный, насыщенный синий, кончики пламени заострились, становясь смелее, настойчивее в своём навязчивом тепле. Как и движения мужчины позади. Он припал позади своей освежающе прохладной кожей, не медля, увлекаясь распределением этого холода по всему девичьему телу, ведя кончиком языка у шеи и ниже, рукой уверенно нашедшей изгиб бёдер. Позвоночник пробило током, вынуждая прогнуться, стоило его длинным пальцам коснуться девичьей влаги, мягко вырисовывая круги. Тело почти потеряло опору, но другие, не менее знакомые, горячие руки не позволили этому случиться — мягко, но собственнически удержали за талию, возвращая. Словно не позволяя забыть о своём присутствии, младший подался вперёд и, дождавшись, когда ладонь старшего медленно отпрянет от девичьих губ — тут же завладел ими, закрепляя кровавый вкус медленным, тягучим сплетением языков. Руки неспешно скользнули меж его кудрявых прядей, слегка сжимая у основания. Мужчина позади лишь усиливал причины, по которым стоны тонули прямо в чужих устах. Обводя подушечками пальцев ореол груди и тут же сминая его, он одновременно надавливал снизу, искушая до предела, но не доводя до него полностью. И когда неразборчивый шепот его бархатного голоса раздался у уха, глаза открылись — не отрываясь от настойчивого поцелуя, девушка с особой внимательностью вгляделась за пределы пламени. Его яркость слепила, но плавное движение за ним не позволяло отнять взгляд. Грифон, цокая когтями передних лап и мягко ступая львиными подушечками задних, шагая с опасной медлительностью, очерчивал огненный круг. Упование, грозно сверкающее в его глазах, бросалось жалящими кожу искрам. Стоило мужчине впереди разорвать поцелуй, как девичье тело замерло, отзываясь на ласки скорее на автомате. Братья, словно преследующие одну и ту же цель, кружили губами над чувствительной кожи плеч и ключиц. Старший проскользнул рукой вверх, сжимая шею достаточно крепко, чтобы не позволить выбраться с первого раза, пока младший закрепил свою хватку на челюсти, деликатно проводя по коже, будто стараясь отвлечь от грубости, с которой впились его пальцы. Удар сердца отдался дрожью по всему телу. В светло-золотых глазах пламя зажглось невыносимым синим, блестя в подступающих слезах. Крик неизвестной птицы вдалеке пронзил слу, рождая ответный болезненный крик. Девушка дёрнулась что было сил, но чужие хватки не позволили сдвинуться, побуждая неотрывно смотреть вперёд. Грудную клетку сжимало при каждом вдохе, уменьшая доступ к кислороду с каждой секундой. Шелест крыльев приближался, вынуждая руки мужчин сжаться на теле сильнее, словно не давая избежать неминуемого. В одну секунду птица с широко расправленными крыльями показалась из-за мрака за пределами огненного кольца. Раскрывая лапы и направляя когти на девичье лицо, срываясь на вопль. Чёрная лунь успела вонзить кончики когтей в нежную кожу — прямо перед тем, как тело дрогнуло.