Chapter one. You got me.

Yeah…

I know sometimes, things may not always make sense to you right now

But hey, what daddy always tell you?

Straighten up little soldier — stiffen up that upper lip

What you cryin about? You got me.

Eminem — Mockingbird

      Мыть посуду было приятно. Ганнибал любил заниматься этим и вспоминать особенно приятные моменты ужина. Какую-нибудь собственную удачную шутку или фразу. Реакцию людей на его блюда — всегда восхищенную, всегда удивленную. Лектер любил поражать людей своими блюдами. Но сегодня он вспоминал немного иное. Растерянные улыбку, настороженные глаза, постепенно становившиеся спокойными и теплыми. Лёгкий, непринужденный разговор в почти семейной обстановке. Атмосферу тепла и уюта.       Методично домывая посуду, Ганнибал вдруг услышал тихие шаги. В комнату впорхнул запах леса и лекарств. Эбигейл проснулась. — Что… Что происходит?.. — она остановилась на пороге. — Где я? — Эбигейл, — Ганнибал повернулся к ней. — Ты у меня дома.       Девушка — девочка — посмотрела на него своими голубыми глазами. Обычно они хранили выражения скрытой дерзости и уверенности — показная маска, защита после всего, что произошло. Но теперь глаза смотрели на него как-то испуганно и потерянно. — Как я здесь оказалась? — Эбигейл потёрла лоб, широко распахнув глаза. — Я ничего не помню…       Ганнибал не спеша вытер тарелку и поставил её на полку. Потом методично сложил полотенце и повесил его на ручку. И лишь затем подошёл к потерянной девочке. — Эбигейл, ты попросила забрать тебя из больницы. Я забрал тебя на ночь домой. Ты выпила чаю и уснула, — сказал Ганнибал, придав своему голосу мягкость.       Глаза девочки были так широко открыты, что из них прям тянуло запахом беспомощности и доверчивости. Этот запах ни с чем не спутать. Запах сена и утренней росы, запах маленькой лошади, которая доверчиво подойдёт к тебе, если показать ей морковку. Ганнибалу хотелось вдохнуть как можно больше его, поглотить его весь. Но он сдержался. — Правда? Я не помню… — Эбигейл вновь рассеянно потёрла лоб. — Так странно…       Ганнибал промолчал, лишь пристально посмотрел на неё. Однако девушка словно и не заметила его внимательного взгляда. Она по-прежнему была под действием лёгких психотропных веществ, которые он ей давал, и потому её реакция была несколько заторможенной и открытой.       Лектер мог бы сказать, что наслаждается такой Эбигейл. Она в принципе была первым человеком, которого он смог настолько хорошо контролировать. Все прочие попадали под его контроль лишь на пару мгновений. Такие моменты всегда вызывали у него такой экстаз, что порой он даже на время пропадал из реальности. Вспоминать моменты смерти было приятно.       И хотя эти мгновения бережно хранились в его голове, они не были такими же приятными, как-то, что он делал с Эбигейл. Ощущения можно было бы сравнить с игрой в куклы. Избитое клише, но оно как нельзя лучше отражало то, что Ганнибал чувствовал. Люди, с которыми он играл раньше, были словно одноразовые бумажные куклы. Краткий мир игры, мимолётное удовольствие. Эбигейл как будто была куклой из фарфора. Красивая и нежная, с которой игра выходит долгой, эстетичной и интересной. Ганнибалу хотелось посмотреть, как далеко он сможет зайти, манипулируя этой девочкой. — А знаете, — вдруг заговорила Эбигейл, вырвав его из размышлений. — Мне приснился такой странный сон! — Какой сон? — Ганнибал показал рукой на стул, указывая ей сесть.       То, что Эбигейл, даже не отметив того, послушно села, сделало игру ещё более замечательной. — Сон про ужин с мамой и с папой, — принялась рассказывать Эбигейл. — Мы сидели все вместе за столом и ели. Еда была такая вкусная! Как будто бы вы её приготовили. И вообще, мы, кажется, сидели в вашей столовой. Да, точно в вашей столовой. — У нас был ужин с доктором Блум перед тем, как ты уснула, — словно бы напомнил Ганнибал, возвращаясь к посуде. — Похоже, часть пережитого в реальности перенеслась в твой сон.       Он сделал вид, что разговор для него был лёгким и приятным, но ему было ужасно любопытно узнать результаты этого маленького эксперимента. — Ужин с доктором Блум? — переспросила Эбигейл. Краем глаза Ганнибал заметил, что она опять стала выглядеть потерянной. Так выглядят люди, которые отчаянно пытаются что-то вспомнить, но не могут. — Да, точно, я вспомнила… — по голосу было ясно, что ничего Эбигейл не вспомнила. — Наверное, поэтому…       Она замешкалась. Ганнибал ещё какое-то время вытирал посуду, но потом, поняв, что продолжения не последует, решил мягко подтолкнуть девочку: — Поэтому что, Эбигейл?       Но девочка лишь помотала головой. — Нет, это слишком глупо!       Внутри тихонько зашевелилось раздражение, обычно выливающееся в обычные игры. Ганнибал силой воли заставил раздражение утихнуть и мягко заговорил: — Эбигейл, наши сны — это наше восприятие реальности. Оно может быть несколько искажённым, потому что мы не контролируем наше сознание во сне, и наше подсознание начинает превалировать, но сны в любом случае очень важны. Через них мы способны лучше понять себя.       Он подождал ещё немного, ожидая, что его слова возымеют эффект. Так и оказалось: Эбигейл позади него заерзала на стуле, а потом что-то тихо пробормотала. — Эбигейл, я не слышу тебя, — с нотками отеческой строгости сказал Ганнибал. — Поэтому я во сне иногда видела вместо мамы доктора Блум, а вместо папы… вас, — чуть громче проговорила девочка.       Ганнибал стоял к ней спиной, поэтому мог позволить себе широкую улыбку. Его эксперимент удался на славу. В сознании Эбигейл теперь настоящая сумятица. Умом она понимает, что её отец — это Гарретт Джейкоб Хоббс, но в душе уже не ощущает к нему бывшие привязанность и любовь, поскольку в её подсознании эти чувства теперь относятся к нему, к Ганнибалу. Психотропные препараты способны на удивительные вещи. — Это очень любопытно, Эбигейл, — ответил ей Лектер. — Это глупо, — девочка закрыла лицо руками.       Ганнибал собрался с силами, за мгновение стёр с лица улыбку и повернулся к ней уже со спокойным выражением лица. — Вовсе нет, Эбигейл. Ты потеряла родителей слишком рано, и для тебя вполне нормально искать их фигуры снова.       Но Эбигейл не отняла рук от лица и не посмотрела на него. Она сидела и глядела вниз сквозь пальцы, по-прежнему тихая и бессловесная. Ганнибал нахмурился. Не такую реакцию он ожидал. Было ли что-то ещё, о чём Эбигейл ему не сказала? В ожидании ответа он подошёл поближе и наклонился к ней. — Эбигейл? — Я не хочу об этом говорить, — внезапно сказала девочка. — Эбигейл, тебе… — заговорил было Ганнибал, однако она решительно и даже как-то дерзко перебила его. — Не хочу!       Ганнибал нахмурился. Он терпеть не мог, когда его перебивали. Это было ужасно грубо и невоспитанно. Он совершенно не ожидал такого поведения от всегда спокойной и послушной Эбигейл. Заметив его выражение лица, девочка разом растеряла всю свою храбрость и тихо пробормотала: — Простите. Но я правда не хочу об этом говорить.       Ганнибал молча кивнул. Осадок ещё оставался, однако он понимал, что для его игры настаивать на ответе дальше или ругать Эбигейл сейчас было бы лишним. Поэтому он молча развернулся и вернулся к посуде. Эбигейл поднялась и пошла за ним. Собачка, выпрашивающая прощение. — Хотите, помогу с бокалами? — предложила она, явно стараясь замять инцидент.       Лектер взглянул на посуду. Доверять такие хрупкие бокалы девочке ему не хотелось. Они были сделаны по заказу и привезены из Франции. Однако ему подумалось, что если сейчас не дать Эбигейл шанс искупить вину, то можно серьёзно пошатнуть их отношения, а этого никак нельзя было допустить. Поэтому он коротко кивнул и улыбнулся, как бы прощая её: — Если тебе не трудно.       Эбигейл вся прямо просияла, кинулась к полотенцу и принялась протирать бокалы. Ганнибал занялся тарелками, и на какое-то время между ними воцарилась тишина.       Тишина была уютной и спокойной. Позади него тихонько стучала бокалами Эбигейл, протирая их и ставя на полотенце рядом. В этих звуках было что-то умиротворяющее, что-то успокаивающее. Ганнибал впервые поймал себя на мысли, что присутствие другого человека ему нравится. Ещё, разумеется, был Уилл, который интересовал и интриговал. Но с Эбигейл всё было несколько иначе. В глубине души просыпалось какое-то давно забытое чувство. Оно ещё даже не показалось на поверхности, и потому невозможно было понять, что это было. Но Ганнибал наслаждался даже этим. Это чувство приносило покой в его душу.       Да, присутствие Эбигейл в его доме ему нравилось. Даже когда он был тут один, а она отдыхала после ужина, всё равно мысль о том, что она была в его доме, в его спальне успокаивала Ганнибала. Он не совсем понимал почему, и это было для него странно. Обычно Ганнибал не чувствовал слишком много эмоций, а потому определял их быстро. Но теперь всё было иначе. Он впервые не мог понять, что чувствовал и почему это чувствовал. Однако это по какой-то причине совсем не пугало его.       Наверное, потому что он хорошо контролировал Эбигейл и знание, что она была рядом, а значит, ещё более контролируема им, приносило ему успокоение.       Внезапно Эбигейл позади него тяжело вздохнула, как будто хотела что-то сказать. Ганнибал взглянул на неё через плечо и заметил, что девочка действительно стояла как-то напряжённо, словно желая о чём-то поговорить. Он поставил тарелку на полку и повернулся к девочке. — Ты хочешь о чём-то поговорить, Эбигейл? — спросил Ганнибал, как бы приглашая её начать разговор. — Я…       Она немного помялась. Поставила бокал на кухонный стол, опёрлась о него, какое-то время постояла так. Потом повернулась и опёрлась поясницей, глядя в пол. Ганнибал отметил, что её лицо было напряжено, а глаза абсолютно пусты. Эбигейл колебалась, стоит ли ей рассказывать о своих мыслях.       Бывает, лучше говорить, чтобы заставить человека говорить. В большинстве случаев, однако, Ганнибалу это не требовалось. Люди сами выдавали всё о себе, становясь слишком лёгкой мишенью. Порой их было даже не остановить. Некоторые его знакомые с оперы были готовы вечность рассказывать о себе любимых, даже ни разу не поинтересовавшись, а что, собственно, происходит у Ганнибала. Вероятно, они бы так и рассказывали ему обо всём, что происходит в их никчемных жизнях, если бы не заканчивалось время антракта.       Но бывали иные люди. Таких надо было подталкивать к диалогу своими словами. Чтобы не рассказывать слишком много о себе, Ганнибал говорил какие-то общие фразы, которые сами возникали в его голове. Образованность во многих сферах давала ему возможность говорить практически на любые темы и не выглядеть дилетантом, чего Ганнибал терпеть не мог. Поэтому фразы выходили витиеватыми, сложными, проникающими в сознание людей и опутывающими их. И в конце концов люди не выдерживали этого натиска. Чтобы избавиться от фраз-змей в их сознании, они начинали рассказывать Ганнибалу о том, что их волновало, что мучило. Таким был Уилл.       Но был ещё один тип людей. Тип, который можно было разговорить тишиной. Такие люди ненавидели тишину, они всей душой стремились заполнить её. Им казалось, что тишина давит на них осуждением собеседника, и они начинали рассказывать о том, что было у них на душе, лишь бы не было этой жуткой тишины. Ганнибал уже понял, что такой была Эбигейл. Поэтому сейчас он просто молчал, глядя на девочку и приглашая её к разговору, когда она будет готова — или точнее, когда тишина станет невыносимой для неё.       И очень скоро это произошло. Эбигейл как-то странно выдохнула и неожиданно спросила: — Как вы думаете, можно ли ненавидеть родителей?       Ганнибал моргнул. Он не раз замечал, насколько Эбигейл была привязана к своим родителям. Она кривилась, словно от боли, когда кто-то говорил о них. А когда девочка думала, что никто её не видит, она просто смотрела в одну точку с таким выражением лица, словно медленно и мучительно умирала. Алана много раз делала акцент на том, что Эбигейл была домашней девочкой, искренне любившей родителей, а потому ей нельзя покидать стены больницы, пока она не свыкнется с мыслью, что их больше нет.       Поэтому теперь вопрос Эбигейл, можно сказать, застал Ганнибала врасплох. Однако он быстро справился с собой и спокойно проговорил: — Можно, если родители не выполнили своих обязанностей. Если они были плохими родителями, если сделали слишком много ошибок, если были слишком равнодушны или, напротив, чересчур опекали, душа ребенка заботой, то ненавидеть их можно.       Он сделал паузу, затем спросил: — Ты ненавидела своих родителей, Эбигейл?       Она кивнула, однако ничего не сказала. Ганнибал ждал. Несколько минут прошло в полной тишине, было слышно только гудение холодильника и стук капель из крана. А потом Эбигейл вдруг выпрямилась и посмотрела на него. Её пронзительные голубые глаза, казалось, горели огнём ненависти. — Да, я ненавидела их! — с вызовом сказала она, словно предлагала Ганнибалу остановить её, пока она не наговорила лишнего. Но он промолчал. Ему было интересно, что она дальше скажет. И Эбигейл продолжила. — Я ненавидела их за то, какими они были. Я ненавидела моего отца так сильно, как никого в жизни. И я до сих пор его ненавижу. Даже теперь, когда он… когда его больше нет.       Ганнибал нахмурился. Он понимал, что она имела в виду. Но в то же время это понимание было ему недоступно. Он осознавал и классифицировал её эмоции согласно тем классификациям, о которых прочёл, и тем, которые выработал сам. Однако прочувствовать её эмоции ему было недоступно.       Так было всю его жизнь, как только он остался один на этом свете. Казалось, его сердце закрылось каким-то пуленепробиваемым стеклом. Он мог видеть эмоции людей и мог осознавать их, понимать, когда они радуются или когда грустят; когда смеются и когда кричат от боли. Но ощутить их ему было не дано. Он лишь смотрел фильм с реальными актёрами, однако фильмом не проникался. Радость и счастье, страдания и мучения людей были лишь хорошей актёрской игрой, не более того. К реальности они не имели никакого отношения.       А реальность была такова: существовали лишь его эмоции, его чувства, его душа. И ничего больше. — Ты говорила, что любила отца, — вновь попытался Ганнибал. — И ненавидела его, — горько сказала Эбигейл. — Странно, правда? Я такая странная…       Единственное, в чём люди никогда не различались, — это в их отчаянном желании быть такими, как все, и одновременно быть уникальными. Всем хотелось отличаться от остальных, быть особенными, быть иными. По этой причине люди старались выделиться: красили волосы, носили странную одежду, вели себя иначе, вызывающе или, напротив, скромно. Но никому не хотелось быть слишком другим. Никто не хотел, чтобы на него смотрели и боялись его, называли «чудиком» или как-то ещё. Именно поэтому люди почти до смерти боятся сойти с ума. Им надо выделяться, но не слишком. Им надо быть не такими, как все, но в то же время необходимо теряться в массе таких же «не таких, как все».       Ганнибал всегда знал, что он не такой, как остальные. Он был умнее, он был хитрее. Он был лучше остальных людей. И это его не пугало. Даже в детстве его наклонности не пугали его. Он не сдерживал их, даже не пытался. Он знал, что этим отличается от людей вокруг, и это знание пьянило его. Потому что пока другие дети красили волосы и наносили татуировки тайком от родителей, он разрезал трупы животных и изучал их анатомию по локоть в крови. Потому что пока остальные люди улыбались и заводили дружбу с другими, он сидел в кресле и разыгрывал театр марионеток со своими пациентами в качестве актёров. Пока люди разговаривали и смеялись с ним, он смотрел, как они жуют куски себе подобных, приготовленных его руками.       Пока остальные дрожали от страха, он делал. Им, обычным людям, свиньям, было запрещено. А ему было позволено творить всё, что он хотел.       И тем не менее Ганнибал прекрасно понимал, что Эбигейл была такой же, как другие люди. Она тоже боялась быть слишком другой. Это ей внушили воспитанием, обществом, всем вокруг. Ничего, под его чуткими наставлениями она станет другой. Такой же, как он сам. Интересно будет посмотреть, как она тогда станет рассуждать. — Нет, Эбигейл, — покачал Ганнибал головой. — Ты вовсе не странная. Вполне нормально любить и ненавидеть одновременно. — Правда? — Эбигейл взглянула на него с такой надеждой, что Ганнибал только силой воли не рассмеялся. — Правда, — мягко кивнул он. — Ты любишь своего отца, потому что он был твоим отцом. Он заботился о тебе, он воспитывал и растил тебя. Но ты ненавидишь его за то, какой он тебя вырастил. За то, какое наследство тебе оставил.       Эбигейл кивнула, обняла себя за плечи и вдруг стала выглядеть очень хрупко. Маленькая потерянная девочка, похожая на тоненькую веточку. Забавно, что первое желание у людей, когда они видят что-то хрупкое, — сломать это. — Я люблю его, — заговорила Эбигейл. — Люблю его за то, как он обнимал меня и целовал в голову, когда у меня получалось подстрелить птицу или оленя. Люблю его за то, как он меня хвалил. За то, как читал мне книжки на ночь, когда я была маленькой, и за то, как укрывал меня так, что все ночные кошмары отступали.       Она замолчала на несколько секунд. Ганнибал терпеливо ждал. — Но я ненавижу его за то, что он сделал, — всхлипнула Эбигейл. — Я ненавижу его за тот нож, который он приставил к моему горлу. Я ненавижу его за то, что он чинил трубы в доме — в нашем доме! — смазкой из костей тех девушек. Я ненавижу его за то, что он выбирал тех девушек похожими на меня. За то, каким он оставил мне этот мир. Потому что его тут уже нет, чтобы ответить за всё совершенное. А я есть. И почему-то я отвечаю за то, что сделал он.       К концу речи Эбигейл почти успокоилась, хотя ненависть ещё блестела в её глазах. И Ганнибал понял, что она что-то не договаривает. «Ненавижу его за то, что он сделал меня такой же, как он сам».       Однако Лектер ничего не сказал, и Эбигейл тоже промолчала. Её ложь пока осталась с ней. Ещё не время было раскрывать её. Ганнибал заговорил о другом: — Ты не в ответе за то, что он сделал, Эбигейл. Ты — не продолжение своего отца, ты — отдельный человек. Ты не обязана нести ответственность за то, что он творил.       Эбигейл замотала головой и закрыла лицо руками. — Но я уже это делаю! — воскликнула она. — Все вокруг думают, что я была такой же! Все видят меня только как продолжение моего отца! — Людям свойственно ошибаться, — пожал плечами Ганнибал. — К тому же никто не обвиняет тебя, Эбигейл. — Но я же вижу, как они смотрят на меня, — прошептала девочка, уставившись в пол.       На это Ганнибалу сказать было нечего. Любому другому человеку он мог бы напомнить о презумпции невиновности, почти пошутить об этом, однако сейчас это было неуместно. Не после того, как Эбигейл увидела свой собственный дом с надписью «Каннибалы» на двери гаража. Надо признать, при виде такого откровенного и наглого вандализма у Ганнибала появилось желание выследить этих творцов и пригласить их на ужин.       Он подошёл к кухонному столу и встал рядом с Эбигейл. По опыту Ганнибал знал, что людям иногда достаточно лишь того, что рядом с ними кто-то есть. Тогда им кажется, что их понимают. Пару раз Ганнибал даже пользовался этим, чтобы разыгрывать короткие представления. В моменты слабости люди подверженны любому воздействию более всего. — Ты должна помнить, Эбигейл, — заговорил Ганнибал, — что бы твой отец не делал, он делал это, потому что любил тебя.       Не было бы никакого смысла говорить это, если бы Ганнибал не переправил чувства, которые Эбигейл испытывала к своему отцу, на него самого. Ему никак нельзя было допустить, чтобы Эбигейл ненавидела его. Контролировать того, кто тебя ненавидит, намного сложнее, чем того, кто обожает. — Да, — фыркнула Эбигейл. — Так любил, что хотел зарезать. — Его мир в тот момент разрушался, — качнул головой Ганнибал. — Возможно, он не хотел, чтобы ты жила в его руинах.       Эбигейл вздрогнула и посмотрела на него. Лектер слегка повёл плечами, как бы говоря, что знать наверняка не может, просто предполагает. Но девочке этого оказалось достаточно. Ганнибал буквально увидел, как в её глазах появилось понимание. Позиции надо было укреплять. — Никакой отец не захочет, чтобы его ребёнок жил с ужасным наследством. Твой отец желал тебе лучшего, Эбигейл. Его попытка убить тебя доказывает то, как сильно он тебя любил.       Это всё было совершенно не так, и Ганнибал понимал это. Гарретт Джейкоб Хоббс, вероятно, просто пытался быстро убрать всех возможных свидетелей. Он ведь никак не мог знать, что появится Уилл, который откроет огонь на поражение. Должно быть, он испытал облегчение, когда первая пуля попала в него. Ганнибал этого никогда не узнает и не поймёт. Однако предположить мог. — Но разве можно убить того, кого любишь? — спросила Эбигейл дрожащим голосом.       Ганнибал посмотрел куда-то вперёд. Внезапно ему почудился вкус его первой в жизни человечины. Самая нежная, самая сладкая. И самая горькая. Несмотря на то, что осознание того, что он другой, приносило ему удовольствие, признать это в своё время было очень больно.       Он не сказал этого Эбигейл, но оказалось, что можно даже съесть того, кого любишь больше всего на свете. — Если ты искренне веришь, что спасаешь его, — да, — ответил Ганнибал.       Эбигейл помолчала. Потом заговорила, глядя невидящим взглядом вперёд: — Наверное, поэтому я ещё люблю его. Даже нож не смог перечеркнуть всё, что было. Знаете, — горький смешок, — мы с папой так же мыли посуду. Он мыл, а я вытирала. Папа всегда гордился тем, что я ему помогаю, и называл меня своей маленькой помощницей — хотя чего уж тут, подумаешь, посуду вытереть. Порой мне казалось, что даже мама меня так не любила, как он. Теперь я убеждена в этом.       Ганнибал молчал, не сбивая её настрой. Эбигейл продолжала говорить. Её глаза были абсолютно пусты и туманны — она ушла глубоко в воспоминания. — Мама никогда не любила меня так, как папа. Мама любила меня так, как все мамы любят дочерей. А папа любил меня совсем иначе. Однажды — мне было лет восемь — я зашла в свою комнату, а папа стоял там и вертел в руках мою расчёску. Он собирал мои волосы и… нюхал их. Я постаралась забыть этот инцидент как можно скорее. Но теперь понимаю, что забывать не стоило.       Слушать о пристрастиях Гарретта Джейкоба Хоббса почему-то оказалось совершенно неприятно. В любой другой ситуации, с любым другим человеком Ганнибал уже давно прервал бы этот диалог, но сейчас никак нельзя было. Эбигейл должна была доверять ему, должна была открыть всё лишь ему одному. Тогда, будучи единственным хранителем её секретов, Ганнибал станет ей ближе всех. А значит, Эбигейл будет ещё более податливой, чем сейчас. — Ещё один раз — мне было уже лет десять-двенадцать — я искала мамино кольцо, которое она оставила в кармане какой-то куртки в шкафу, и наткнулась на папины вещи, — продолжала рассказывать девочка. — Среди его свитеров лежало моё платье, которое я носила лет в пять. Оно не было помятым, было заметно, что его часто вынимали и заботились о нём. Я даже думать не хочу, для чего папа хранил его и что он с ним делал. Я тогда почему-то испугалась и решила никому ничего не говорить.       Ганнибал присмотрелся к Эбигейл повнимательнее. Могли ли они с Аланой что-то проглядеть? Эбигейл была скрытной и слишком хорошо контролировала эмоции. Сейчас она говорила под остаточным эффектом от препаратов, поэтому он мог заглянуть в глубины сознания девочки. Стоит ли спрашивать? Или эти глубины тогда сразу же закроются, и тогда ему уже невозможно будет проникнуть в душу Эбигейл? Рисковать завоеванным доверием было нельзя. — Не смотрите на меня так, — внезапно резко сказала девочка. — Папа и пальцем меня не тронул. В его… любви ко мне не было ничего… такого. — Я и не сомневался, — покачал головой Ганнибал. Он и сам не понял, что несколько расслабился после слов девочки. — Сомневались, — фыркнула Эбигейл. — Вы смотрели на меня так, словно я — ребёнок, травмированный своим жестоким отцом.       Лектер тихо хмыкнул. Ну, это было правдой. В ином смысле, но было. Девочка ничего не заметила, лишь продолжила говорить: — Нет, папа никогда в жизни не причинил бы мне такого вреда. Он слишком любил меня. И за эту невыносимую любовь я до сих пор его ненавижу. Ведь именно я… была причиной всех его… действий. — Эбигейл, ты не виновата в том, каким был твой отец, — повторил Ганнибал. — Но ведь он выбирал девочек, похожих на меня, — горько возразила Эбигейл.       Она немного помолчала. Потом вновь заговорила, заметив, что Ганнибал ждёт продолжения. — Он выбирал их, а не меня. Несмотря на свои чувства, несмотря на свои желания, верно? Он всё равно не хотел причинять мне вреда. Наверное, поэтому я ещё люблю его. За то, что он так долго сдерживал себя. За то, как он продолжал каждый день улыбаться мне, хотя для него это, должно быть, было невыносимо. За то, как заботился обо мне. Знаете, он ведь делал всё для меня. Например, когда я была маленькой и пыталась помочь ему вытереть посуду, он сделал для меня маленький стульчик, чтобы мне было удобнее. Так мы с ним всегда и работали. Мы и в тот день вместе работали. Папа мыл, а я вытирала. Почти как мы с вами сейчас.       Ганнибала передёрнуло от сравнения. Сравнивать его с этим жалким маньяком! Непростительно! Такое было позволено только Эбигейл, потому что он должен был заполучить её доверие и установить контроль над ней. И тем не менее Лектер не удержался и немного резко сказал: — Я совсем не такой, как твой отец.       Эбигейл кивнула, и по её взгляду Ганнибал понял, что это её не порадовало. Разумеется, она ведь должна была видеть в нём отца. Поэтому он уже мягче, чтобы несколько нивелировать эффект от своих резких слов, добавил: — И я здесь, Эбигейл. Я с тобой.       Девочка взглянула на него, и Ганнибал с удовлетворением понял, что она услышала его посыл. «Я с тобой, Эбигейл, в отличии от твоего отца. Видишь? Я остаюсь рядом, несмотря ни на что. Я лучше него». Посыл, который под влиянием препаратов должен был надолго осесть в голове Эбигейл. Так надолго, чтобы в конце концов стать частью её подсознания.       Эбигейл ничего ему не сказала, даже простого «спасибо». Она лишь улыбнулась ему — как-то устало, но с благодарностью — и посмотрела вперёд. Ганнибал тоже посмотрел перед собой с лёгкой улыбкой. Он не стал требовать от Эбигейл благодарности — она была ему не нужна. Не после того, как в её глазах он увидел краткую, но очень яркую искру доверия.       Девочка теперь точно была в его руках.