Chapter four. We have no control.

I guess it was never meant to be,

But it's just somethin’ that we have no control over and that's what destiny is.

But no more worries, rest your head and go to sleep,

Maybe one day we'll wake up and this'll all just be a dream

Eminem — Mockingbird

      День на удивление выдался хорошим. Несмотря на то, что уже наступила зима, солнце вовсю светило, да так, что прохожим хотелось снять пальто и развязать шарфы. Листья на деревьях уже давно облетели, но некоторые держались на последнем издыхании, а потому, почувствовав тёплые солнечные лучи, воспряли духом: неужели внезапно наступила весна? Лёгкий ветер играл с ними, обманчиво обещая тёплую погоду на долгие дни.       Эбигейл молча смотрела вперёд, слушая священника. Тот читал последние слова молитвы. Чуть подальше столпились люди, бросающие цветы в гроб.       У Николаса Бойла, оказывается, было много друзей.       Девочка поплотнее закуталась в свою куртку, наблюдая за похоронами. Она раньше никогда не посещала похороны и имела о них весьма слабое представление. На похороны тех девушек она тем более не ходила. Во-первых, привлекла бы внимание, а во-вторых, к ним нечего было ходить. Папа говорил, что они позаботились о них лучше, чем любое похоронное бюро, и Эбигейл ему верила.       Она так долго верила в то, что папа прав. Что он говорит разумные вещи. Однажды папа пришёл к ней и сказал: или они, или ты. Поначалу ей даже показалось, что он шутит. Нельзя спрашивать такое всерьёз. Но, взглянув ему в глаза, Эбигейл внезапно поняла: папа не шутил. Он смотрел на неё с таким желанием убийства, что она содрогнулась. И тогда Эбигейл, конечно, выбрала их. Кто выбрал бы себя? Она верила, что поступила так, как поступил бы любой на её месте.       Папа говорил, что они не убивают. Они заботятся о телах, следовательно, это не убийство. Убийство — это когда ты просто стреляешь в оленя или перерезаешь горло человеку. Но если после ты переработал кости для смазки для труб, сделал сумки и украшения из кожи и приготовил рагу из мяса, то это не убийство. Это гуманное использование.       Это звучало логично. Эбигейл действительно верила, что помогая папе, она не совершает убийства, не участвует в преступлении. Она не соучастница. Просто они с папой охотятся, ничего больше. Ведь в природе все охотятся на слабых. Папа говорил так. Эбигейл верила ему.       Сейчас она уже не была уверена, во что верит.       Ганнибал стоял рядом. Одетый в своё обычное чёрное пальто, он выглядел как скала, за которой можно спрятаться. Надёжный, спокойный. Эбигейл он нравился, и она была рада, что он поддержал её идею.       «Она зашла на кухню после долгой бессонной ночи. Остановилась в проёме и нерешительно посмотрела на Ганнибала, который занимался готовкой. Она не знала, как заговорить об этом, как начать как можно мягче. Наверное, это было невозможно. Она, может быть, и вовсе не стала бы говорить об этом, но больше не могла держать это в себе. Эбигейл думала об этом с прошлого вечера и наконец решилась. — Я хочу пойти на похороны Николаса Бойла, — как можно громче и спокойнее сказала она.       Ганнибал даже не перестал нарезать мясо. — Это неразумно, Эбигейл, — ответил он спокойным голосом. — У тебя едва не началась истерика, когда ты увидела его тело. — Не началась ведь, — огрызнулась Эбигейл.       Ганнибал отложил нож и посмотрел на неё так внимательно, что ей моментально стало стыдно за свои слова. — Простите, — извинилась девочка. — Я просто… понимаете, я должна убедиться. — Что он умер? — вскинул бровь Ганнибал.       Эбигейл покачала головой. Похоже, он всё ещё сердится на неё за то, что она раскопала тело и открыла его ФБР. Вообще, когда она сделала это, ей казалось, что так будет правильно. И ей даже стало легче, когда она поняла, что смогла сделать выбор, когда это тело найдут.       Только она совершенно не подумала о Ганнибале. Встретив его после в своей палате и выслушав его гневную отповедь, Эбигейл почувствовала себя несмышленой девочкой. Столько раз она была вовлечена в это и до сих пор совершала ошибки! Ведь папа всегда думал о ней и никогда не подставлял её под удар. Ганнибал рисковал своей жизнью и своей репутацией ради неё, а она отблагодарила его тем, что раскопала тело, на котором могли остаться их следы.       Эбигейл поклялась себе, что больше такой ошибки не повторит. И вот она тут, на пороге кухни, говорит, что хочет посетить похороны своей жертвы. А ведь серийные убийцы часто посещают кладбища и могилы своих жертв.       Девочка вскинула подбородок, встречаясь глазами с Ганнибалом. Если она хочет посетить могилу Николаса, это не значит, что она его убила. Может быть, это значит, что она хочется увериться: он мёртв и больше не причинит никому вреда. — Да. Я хочу убедиться, что он мёртв, — решительно сказала она.       На миг лицо Ганнибала потемнело. Взгляд стал таким, каким был тогда, когда он отчитывал её в палате. Эбигейл испугалась, что он не понял её.       Но уже через пару мгновений лицо просветлело. Ганнибал спокойно кивнул и вернулся к мясу. Большой нож, сверкая в его руке, принялся крошить кусок кубиками. — Хорошо, — просто сказал он.       Уходя, Эбигейл могла поклясться: на лице Ганнибала на миг мелькнула улыбка…»       И вот они стояли на отдалении от похоронной процессии и наблюдали. Эбигейл видела родителей Николаса Бойла. Мать прижимала к лицу платок. Отец поддерживал её, но было видно, что ему и самому нужна поддержка.       За несколько месяцев они лишились обоих детей.       Эбигейл никогда не думала о жертвах, которые остались жить. Ведь убийство — любое убийство, не только серийное — порождает не одну жертву. Даже если умирает лишь один человек, всё равно остаются ещё семья, родственники, друзья, коллеги, прочие люди. Они тоже страдают, порой едва ли не больше, чем жертвы.       Хотя в своём случае Эбигейл сомневалась, что оставшиеся в живых переживали больше, чем жертвы её отца. Они так кричали, когда умирали. Но впрочем, папа убивал гуманно: просто перерезал горло. Это не так больно, Эбигейл помнила это. Просто страшно, когда жизнь утекает вместе с кровью. Однако не слишком страшно. Эбигейл гораздо больше боялась кошмаров после этого. В кошмарах ужас перерезанной артерии становился в десять раз сильнее, и девочка просыпалась в холодном поту, хватаясь за своё горло, уже готовясь почувствовать текущую сквозь пальцы теплую кровь.       Она никогда в жизни не забудет этого металлического запаха, который заполнил её лёгкие. Тогда пахло так же, как во время охоты с папой.       Теперь, стоя на кладбище и глядя на плачущих поодаль людей, Эбигейл задумалась о том, что происходит с жертвами, оставшимися в живых. С семьями и родственниками убитых. Что они чувствуют, когда понимают, что их дочери никогда не вернутся домой? Когда им сообщают, что тело не было найдено и что, скорее всего, их дочери давно мертвы?       Эбигейл читала книги и смотрела фильмы, поэтому, конечно, понимала, какой должна быть реакция. Это плач. Люди плачут, потому что им грустно и горько. Они больше никогда в жизни не увидят этого человека, не поговорят с ним, не обнимут и не поцелуют. Наверное, это грустно.       Эбигейл тоже пережила смерть важных людей в своей жизни. Её отца и матери больше не было. Однако она ничего не чувствовала. Даже когда ей сообщили об их смерти, даже когда она поняла, что осталась одна в этом мире, совсем одна. Всё равно Эбигейл не смогла заставить себя плакать. С мамой она не была особенно близка, хотя для всех всё выглядело иначе. Мама проводила больше времени дома, одна. Вероятно, она понимала, что ей не стоит быть слишком внимательной. Для её блага было лучше быть слепой, что она и делала. Правда, это в конечном итоге ей всё равно не помогло.       С папой Эбигейл была куда ближе. Папа учил её охотиться, разделывать туши, готовить мясо и делать разные поделки из кожи и костей. С папой она много путешествовала, и пока они не охотились, проводила много времени, гуляя по тихим и не очень городским улочкам. Папа рассказывал ей что-нибудь. Эбигейл и не слушала его толком, просто наслаждалась прогулкой и тем, что они наконец-то ведут себя, как нормальные отец и дочь.       Потому что когда они оставались наедине, никаких «отца» и «дочери» уже не было. Они были партнёрами по охоте, двумя товарищами, сражающимися с оленями или девушками, похожими на Эбигейл. Все чувства исчезали — во всяком случае, для девочки. Папа по-прежнему старался вести себя как отец: похлопывал по плечу, пытаясь ободрить, целовал в висок, хваля за меткий выстрел. Но Эбигейл, слегка покачиваясь от похлопываний и невольно пытаясь ускользнуть от поцелуя мокрых губ, видела, каким огнём вожделения горели глаза её папы.       Она всегда знала, что это не было сексуальным вожделением. Если бы это было оно, ничто не спасло бы Эбигейл, девочка точно это знала. Но папа не хотел её тела, не хотел секса. Это было слишком пошло для него, слишком некрасиво. Нет, папа хотел обладать Эбигейл. Иметь полный контроль над ней. Поглотить, сделать частью себя. Создав такую красоту, папа теперь хотел её уничтожить, превратить в нечто иное. Заставить её преобразоваться, как гусеница трансформируется в бабочку.       Эбигейл часто думала об этом сравнении. Гусеница живёт, питается, растёт и дышит. Она ползает по листикам, наслаждается свободой. А потом вдруг что-то щёлкает у неё в крохотной голове, и гусеница начинает создавать кокон. Закончив с этим, она остаётся в нём неподвижной, позволяя кокону переваривать себя. То есть, конечно, не переваривать, но процесс похож. Это трансформация, метаморфоз. Эбигейл как-то в детстве прочла в книжке, что в тот момент в коконе гусеницы нет, зато есть странная жидкость, оставшаяся от неё: ткани гусеницы распадаются. Из этой жидкости появляется бабочка — прекрасное насекомое с такими красивыми крыльями. Совсем непохожая на гусеницу.       Выходит, гусеница следует своим инстинктам и убивает себя, чтобы позже превратиться в удивительную бабочку.       Эбигейл сравнивала себя с гусеницей, и эти сравнения раздражали её. Она совершенно точно не была гусеницей, потому что никогда и ни за что не убила бы себя. И не дала бы никому убить себя.       Именно поэтому девочка помогала отцу. Охотилась с ним на тех девушек. Терпела поцелуи мокрых губ, от которых тянуло блевать. Смотрела на то, как её папа, тот, кто ещё несколько лет назад носил её на руках и называл её «своей принцессой», тащил в кузов их машины тело девушки, как две капли воды похожей на неё саму. Смотрела, как он разделывал тела, и помогала ему, разрезая плоть, отделяя мясо от костей. Шла мыть руки от крови девушек, смотревших на неё её же голубыми глазами.       Потому что Эбигейл до одури, до безумия хотела жить.       Она хотела жить. А папа хотел отнять её жизнь. И честно говоря, Эбигейл смутно понимала, что это неправильно. Так быть не должно. Отцы не должны хотеть смерти своих дочерей. Наверное, поэтому девочка ненавидела и любила своего отца. Она любила его за то, что всякий раз он подавлял своё желание и выбирал тех девушек, тогда как всегда мог легко убить её и получить то, чего так желал. Она ненавидела его за то, что подобные желания вообще возникали в его сознании.       Поэтому Эбигейл не плакала, когда он умер. Она грустила, конечно, и все вокруг её жалели, потому что не понимали её. Даже Ганнибал не понимал её до конца — но Эбигейл и не нужно это было. Незачем людям лазить в её голове и знать, что она чувствует и почему грустит на самом деле. Пусть думают, что она тоскует по родителям и пытается справиться со свалившейся на неё правде о том, что её отец — серийный убийца-каннибал.       Никто не должен знать, что на самом деле она отчаянно тоскует по ушедшему времени.       Эбигейл тосковала по времени, когда всё было понятно и просто. Она жила с убийцей и знала об этом, это правда. Но это было понятно. Она знала, как вести себя, чтобы выжить рядом с ним. Просто не надо было провоцировать его, надо было слушаться его и быть хорошей девочкой. Помогать отцу, улыбаться матери и врать немногим знакомым родителей, которых она встречала. Вот и всё. Выживание гарантировано почти со сто процентной вероятностью.       Теперь ничего этого не было. Отца не было, матери тоже. Знакомые быстро забыли про неё, никаких родственников не было. Даже родного дома, в котором она прожила всю свою жизнь, в котором и возникли эти правила выживания, больше не было. И не было старых правил выживания — они перестали действовать. Девочка осталась совсем одна, и вокруг неё, как шакалы, кружили сотрудники ФБР, по-прежнему считая, что она может быть причастна к преступлениям отца.       Эбигейл не знала, как выжить в этом мире.       Поэтому она тосковала по времени, когда всё было нормально. Это была и тоска по папе, и по маме, и тоска по дому, в котором она прожила всю свою жизнь. Эбигейл старалась не показывать этого, но выбраться из этого состояния было слишком сложно. У неё получалось лишь тогда, когда Ганнибал забирал её к себе и она проводила время с ним. В такие моменты холодные, но знакомые воспоминания об ушедшем этапе жизни отступали, словно боясь тепла мужчины. И Эбигейл была благодарна ему за это.       Она порой сравнивала их — своего отца и Ганнибала. Ганнибал был надёжным и спокойным, он мог с лёгкостью решить все проблемы и поставить весь свихнувшийся мир на ноги. Он помогал Эбигейл выстроить новую картину того, что происходило вокруг неё, и того, что было раньше. Ганнибал не был ей родным, но ощущался так, словно пробыл с ней всю жизнь.       Эбигейл понятия не имела, как он так легко оказался в её окружении. Из-за своего детства она всегда была недоверчивой девочкой. Если даже собственный отец хочет её убить, что ожидать от людей вокруг? Эбигейл никому никогда не доверяла. Но Ганнибала с лёгкостью впустила в свою жизнь, позволила ему быть рядом. Возможно, потому что он так напоминал ей отца. Не того отца, который у неё был, а того, который должен был быть. И потому Эбигейл знала: она без колебаний доверит ему свою жизнь.       Папа же был ей родным человеком, но рядом с ним Эбигейл никогда не чувствовала себя в безопасности. Она постоянно была в напряжении, ощущая себя так, словно идёт по тонкой верёвке, натянутой над глубокой чёрной ямой. Дна этой ямы не видно. И Эбигейл точно понимала: если она оступится и полетит вниз, во тьму собственного отца, она никогда больше не выберется оттуда. Она умрёт.       Это постоянное напряжение преследовало её почти всю сознательную жизнь. Оно появилось ещё даже до того, как папа открылся ей и стал брать её на охоту. Эбигейл не до конца понимала этого, но точно чувствовала, что папа не безопасен. С ним лучше вести себя осторожно. Позже девочка уже осознавала, что рядом с отцом она должна контролировать каждое своё движение, каждое слово и даже каждый вздох. Она не может позволить ему убить себя, потому что она хочет жить. Но даже несмотря на все предосторожности, на все ухищрения, Эбигейл в глубине души знала: однажды наступит день, когда папа попытается убить её.       И этот день настал. День, когда папа первый и последний раз в жизни приставил к её горлу холодный нож. Если бы в тот день Уилл появился чуть позже, если бы не решился выстрелить, если бы Ганнибал не спас её, Эбигейл была бы мертва, а папа жив. Его бы схватили и посадили в тюрьму, а потом судили бы.       Эбигейл порой пыталась представить, как вёл бы себя папа после ареста. Она почему-то верила, что он бы затих. Просто молчал бы и даже ничего не говорил. Может быть, осознал бы, какую боль причинял им с мамой. А может быть, жалел, что они больше не с ним.       Интересно, плакал бы он о своей дочери? Если бы Эбигейл вдруг умерла так же, как умерли Николас Бойл и его сестра, повёл бы папа себя так, как сейчас ведут себя мистер и миссис Бойл? Плакал бы, тосковал бы? Молился бы, чтобы дочь вернулась?       Ей хотелось в это верить. Но Эбигейл чётко знала, что всё было бы совсем не так. Папа никогда не тосковал бы по ней и не плакал бы. Нет, он был бы… счастлив. Он убил её — наконец сделал бы то, чего хотел всю жизнь. Его желание сбылось. Её кровь на его руках, настоящий экстаз от того, что вот наконец-то он получил не жалкую подделку, а настоящую бабочку. Возможно, отец сокрушался бы о том, что ему не дали позаботиться о теле Эбигейл, не дали использовать её полностью, но не более. О том, что она была бы мертва, папа не грустил бы. Он радовался бы этому.       Такой была его любовь.       Эбигейл знала, что это была любовь. Никто не смог бы убедить её в обратном, даже Ганнибал. Но он не пытался, и девочка была ему благодарна. Она знала: папа любил её. Любил всем сердцем, всем своим больным разумом. Он обожал и боготворил её. Не так, как тех девушек, которых он убивал и использовал. Он любил её гораздо больше. Его любовь была необъятна. Нет, даже не так. Это было больше, чем просто любовь.       Иногда Эбигейл думала о древних, которые любили своих дочерей и отдавали их в жертву богам. Они любили их настолько, что были готовы пожертвовать их. Возможно, в каком-то смысле папина любовь походила на эту любовь. Он заменял Эбигейл другими девушками, убивал и использовал их полностью, пытаясь искупить свои грехи, но не трогал саму Эбигейл. Как какая-то последняя, самая любимая жертва, она сидела и ожидала, когда придёт её черёд. Придёт время для последнего жертвоприношения. Отец положит тело дочери на алтарь своей любви к ней.       Да, это была любовь. Необычная, опасная, жуткая, но любовь. Эбигейл всегда знала это. В этом её убеждали с детства, и даже теперь, когда она выросла и потеряла родителей, она не могла поверить в другое. Не могла поверить доктору Блум, которая говорила, что её отец был просто очень сильно болен и любил её неправильно. Не могла поверить Уилл, который утверждал, что такие люди в принципе не способны на любовь. Эбигейл знала, что папа любил её. Просто это была особая любовь — так сказал Ганнибал.       Ему Эбигейл верила.       Ганнибал объяснил ей, что любовь во всей семьях разная. Кто-то любит детей не слишком сильно, давая им почти полную свободу. Кто-то, напротив, любит свои детей так, что буквально душит заботой. Дети погибают в таких объятиях. Кто-то любит своих детей как детей, обычных и невзрачных, а кто-то видит в них божественный свет. Папа был из последних. Его любовь к Эбигейл была такой, и это не хорошо и не плохо. Это так, как это было.       Эбигейл посмотрела на похоронную процессию, которая начала покидать кладбище. Люди прижимали к лицам платки, а миссис Бойл продолжала рыдать. Её муж поддерживал её за руку, но в его глазах стояли слёзы. В их семье детей любили как обычных детей, по ним тосковали как по обычным детям. В семье Эбигейл, если бы она умерла, папа не тосковал бы по ней. Он был бы рад, что смог принести последнюю, самую главную жертву своей любви.       Во всех семьях любят по-разному.       Когда похоронная процессия покинула кладбище, Ганнибал положил руку ей на плечо. Эбигейл взглянула на него и поняла: время пришло. Она кивнула, и они молча двинулись вперёд по узкой дорожке, осторожно обходя крохотные подтаявшие сугробы снега.       Эбигейл смотрела туда, где виднелось надгробие Николаса Бойла. Однако сама думала совсем не о нём, просто заталкивая эти мысли поглубже. Не хотелось думать о неприятной встрече, которая ей предстоит.       Вместо этого девочка думала о Ганнибале и об Уилле. О том, какие отношения у неё с ними складываются. С Грэмом было не совсем всё понятно. Он изо всех сил старался быть рядом и помогать девочке. Он старался быть хорошим. И Эбигейл даже была готова принять его, позволить ему стать важным человеком в своей жизни. Но почему-то никак не могла заставить себя. Всякий раз девочка отталкивала его и уходила, даже не глядя в обиженные голубые глаза. Такие же, как её собственные.       Было ли это потому, что она видела, как он выстрелил из пистолета в её отца? Или потому, что он не смог помочь ей тогда, когда она чувствовала, как кровь вытекает из неё, унося её жизнь? Или потому, что Уилл просто в целом был слишком странным даже для неё? Эбигейл не знала. Может быть, всё сразу. Уилл был слишком странным, а когда она закрывала глаза, то видела его с окровавленными очками, смотрящим невидящим взглядом на то, как она умирает.       Эбигейл просто не могла заставить себя принять его. Она, может быть, даже несколько жалела об этом, потому что Уилл казался хорошим человеком — теперь, когда девочка разобралась в своих чувствах и перестала держать на него обиду за убийство отца. Он мог бы стать её защитником — так отчаянно пытавшийся видеть в ней только хорошее, невинного ребенка с несчастной судьбой даже после всего, что она сделала. Но Эбигейл не могла принять его.       С Ганнибалом всё было иначе. Он был заботлив, но не удушливо-заботлив. Он был мягким, но мог быть строгим — как тогда, когда пришёл к ней в палату после того, как она откопала тело Николаса Бойла. Ганнибал оставался рядом с ней даже после того, как узнал все её секреты, даже после того, как она рассказала ему о своих отношениях с отцом. Он помогал ей, вёл через тьму её собственных чувств и сомнений. Мягкая сила.       Он помог ей с панической атакой в первый раз. И потом помогал, хотя атаки были уже не настолько сильными. Всегда оставался рядом, понимал без слов, отступал там, где нужно было. Ненавязчиво, спокойно. Всегда был рядом. Как настоящий отец.       Эбигейл подумала о том, плакали бы они, если бы она умерла. Вот сейчас, например, если бы упала замертво, плакали бы Ганнибал с Уиллом на её похоронах? И девочка представляла, что Грэм плачет, стискивая зубы, чтобы не выдать свою злость на весь мир за гибель своей дочери, тогда как Ганнибал стоит молча, спрятав всю необъятную боль потери за каменной маской. Почти так же, как папа.       Возможно, именно поэтому Эбигейл никак не могла принять Уилла. Потому что он не был похож на её папу. А Ганнибал был точь-в-точь как он.       Ганнибал как-то сказал, что они с Уиллом сделают всё, чтобы защитить Эбигейл. Девочка вообще часто замечала, что он говорил о них двоих: «мы с Уиллом». В его понимании Уилл всегда был рядом. Не были только «Ганнибал и Эбигейл», были «Ганнибал, Уилл и Эбигейл». Как-то, сидя в кресле и разговаривая с ней, Ганнибал сказал, что они могут стать семьей. Своеобразной, но семьей. Фактически они уже её приёмные отцы, раз они взяли за неё ответственность.       Эбигейл после часто думала об этой фразе. Семья… Такая же семья, как её? Где есть мама, которая с улыбкой закрывает глаза на всё, что не вписывается в картину идеального дома? Где есть отец, который убивает девушек, похожих на его дочь? Где есть дочь, которая просто отчаянно хочет выжить? Они хотят создать такую семью?       Каждая любовь индивидуальна.       Их семья будет не такой, Эбигейл почему-то была уверена в этом. У их семьи будет другая любовь. Какая — девочка ещё не знала. Но ей хотелось узнать. Рядом с Ганнибалом она чувствовала себя в безопасности, а рядом с Уиллом просто хорошо, несмотря на то, что раз за разом она его отталкивала. Эбигейл была готова справиться с собой и позволить Уиллу заботиться о ней. У них могла бы получиться хорошая семья.       Да, их любовь была бы своеобразной. Уилл любил бы её, чтобы замолить свой грех за убийство её отца. Ганнибал любил бы её за то, какая она есть. Уилл любил бы Ганнибала за то, что тот мог видеть его. Ганнибал любил бы Уилла за то, что он понимал его, как никто другой. А Эбигейл любила бы обоих за то, что они не бросили её одну в этом мире, позволили ей выжить. Их любовь была бы странной в глазах других людей. Но ведь каждая семья любит по-своему.       Они подошли к небольшому надгробию. Глядя на простой белый столбик, Эбигейл ничего не почувствовала. Она много раз видела такие в фильмах и в интернете и никогда ничего не ощущала. Ни страха, ни священного трепета перед мёртвыми. Ничего. Это были просто камни, которые показывали, что тут лежит прах умерших людей.       Но чем больше она стояла, тем больше какое-то странное чувство охватывало её. Эбигейл смотрела на имя Николаса, высеченное на камне, на даты его жизни и думала о том, каким был этот человек. Она не успела толком узнать его. Когда Эбигейл вонзила нож в его живот, а потом провела орудием убийства вверх, распотрошив свою первую и последнюю жертву, ей совершенно точно не хотелось узнавать его. В тот момент Эбигейл думала, что Николас пытался убить её и просто защищалась. Не её вина, что её инстинкты охотницы сработали именно так.       Теперь она стояла перед надгробием парням и думала о том, каким он был при жизни. Весёлым? Или, напротив, хмурым? Что любил есть? Как они с сестрой проводили время? Странное дело, но Эбигейл лишь сейчас вспомнила, что вообще связывает её с Николасом Бойлом. Её отец убил его сестру. А она зарезала его самого. Теперь никого из них уже нет в живых. Осталась лишь она.       Мрачное торжество захватило Эбигейл. Из всех, кто так отчаянно стремился жить, в живых осталась лишь она. Она сделала это. Он смогла выжить.       Опустившись на колени, Эбигейл осторожно дотронулась до камня. Он не был горячим, но и слишком холодным не был. Обычный камень. Обычный камень, две даты и имя парня — вот и всё, что осталось от человека. Столько же осталось и от его сестры, и от её отца. Все их мечты, страсти, желания — всё кануло в Лету и теперь живёт только в воспоминаниях их родственников.       Когда Эбигейл умрёт, это тоже будет всё, что от неё останется? Вероятно. Даже тела не будет, только прах. Эбигейл моргнула пару раз, пытаясь справиться с жжением глаз. Она не жалеет, что убила Николаса Бойла. Было неясно, хотел ли он прикончить её или просто поговорить — Эбигейл от страха не разобрала и не запомнила ни слова из того, что он говорил ей. И выяснять ей тогда совершенно не хотелось. Ей хотелось лишь жить, и она сделала единственный возможный в такой ситуации выбор — устранила потенциальную угрозу. Ничего больше.       Наверное, она должна была позаботиться о теле. Часть её, которая всё ещё помнила заветы папы, твердила ей об этом. Но другая часть, в последнее время становящаяся всё сильнее и сильнее, твердила обратное. Она говорила, что им плевать на то, что они убили Николаса Бойла. Совесть мучает их только в кошмарах. В реальности Эбигейл осознавала, что тогда было всего два пути: или он, или она. Кто-то должен был умереть. И так получилось, что она снова выжила.       Она была рада этому.       Она была рада. Тогда почему сейчас она, стоя на коленях перед надгробием, плакала? Эбигейл не знала. Слёзы струились из её глаз, и всё, что она пережила, — смерть матери, покушение на её жизнь, смерть отца, подозрения людей вокруг, слухи и сплетни, ужасающие «Каннибал!» и «Убийца!», убийство Николаса Бойла, кошмары про убитых отцом девушек, панические атаки при виде папы — всё смешалось в кучу. Эбигейл не могла больше выносить это, просто не могла.       Она редко чувствовала эмоции. Знала, что не имела на это права. Эмоции могут чувствовать дети, которые растут с родителями. Она росла с убийцей. Ей нельзя было испытывать эмоции, чтобы не спровоцировать его и выжить. Она должна была выжить.       Но теперь Эбигейл внезапно поняла, что его действительно больше нет. Как нет мамы. Как нет Николаса Бойла. Никого из них больше нет. Осталась только она, выжившая. Свободная от всех влияний.       И она расплакалась. Закрыла лицо руками и затряслась так, что едва не упала на холодную землю. Краем сознания Эбигейл ощутила на плече руку Ганнибала, услышала его вопросы о том, что с ней происходит и в порядке ли она. Девочка ничего не ответила, продолжая рыдать.       Разве не видно, что она не в порядке? Никогда не была в порядке.       Сознание отключилось, как будто больше не могло выдерживать всё свалившееся. Эбигейл просто плакала, сидя на земле рядом с надгробием человека, которого сама же зарезала. — Эбигейл, ответь мне, — Ганнибал присел рядом с ней, осторожно гладя по плечу.       Она чувствовала его тёплую руку. Ганнибал снял перчатку, чтобы слегка касаться её кожи и успокаивать её. Тепло действительно помогало справляться со слезами. Эбигейл огляделась и поняла, что расплакалась прямо на кладбище над могилой человека, которого совсем не знала и которого убила своими руками. — Эбигейл, скажи мне, что ты чувствуешь? — мягко спросил Ганнибал тем самым тоном психиатра, которым он часто говорил с Уиллом.       Эбигейл улыбнулась ему сквозь слёзы и всхлипнула. Не надо говорить с ней таким тоном. Она не больна, она не продолжение своего отца. Она не желает убивать, она не больна. Она убила по необходимости, потому что должна была выжить. И она выжила. Пережила всех. — Я счастлива, — честно проговорила Эбигейл. Всхлипнув и рассмеявшись, она крикнула. — Я счастлива, что выжила!       Смех рвался из груди так же, как до этого слёзы. С болью, с кровью вырывался из горла, и Эбигейл казалось, что сейчас она выплюнет проглоченные куски тех девушек, которыми её отец кормил её. Она смеялась и смеялась, и этот смех вылетал из её горла, будто раненный сорокопут. Летел высоко в воздух, поднимался над всем кладбищем и летел всё дальше и дальше. Эбигейл всё смеялась и смеялась и никак не могла остановиться. А по её щекам текли слёзы.

***

      Она проснулась глубокой ночью. В доме Ганнибала было совсем тихо — как и всегда. Она открыла глаза и уставилась в такую темноту, что казалось, будто она и не поднимала век. Лицо было словно стянуто какой-то странной плёнкой. Глаза горели, и она чуть прикрыла их, чтобы унять жжение. Голова слегка побаливала, и девочка в целом чувствовала себя разбитой.       Но лежать дальше не было сил. Лежать и вглядываться в темноту сейчас казалось невыносимым. Поднявшись с постели, Эбигейл поняла, что хочет пить, и пошла на кухню.       В коридоре было совсем темно, и только свет луны из окна в дальнем конце позволял видеть, куда идти. Разные маленькие столики, картины и вазы отбрасывали причудливые тени, но они не пугали Эбигейл. Она слишком много времени прожила с монстром под одной крышей.       Девочка тихо спустилась вниз. Её шаги были едва слышны, но всё равно, когда она подходила к кухне, стук ложки, помешивающей что-то, прекратился. Эбигейл осторожно вошла.       На кухне горел свет. Ганнибал что-то опять готовил. По комнате распространялся приятный аромат шоколада. Эбигейл была равнодушна к сладостям, но тут внутри неё что-то радостно дёрнулось навстречу. Как будто она на миг вновь стала маленькой девочкой, желающей конфетку после тяжёлого дня. — Добрый вечер, — тихо сказала Эбигейл. — Здравствуй, Эбигейл, — Ганнибал мягко улыбнулся ей. — Как ты себя чувствуешь?       Эбигейл прислушалась к себе. На секунду она подумала было соврать, как обычно врала всем вокруг, особенно врачам в той клинике. Но глядя в тёмные и мягкие глаза Ганнибала, поняла, что не сможет. — Плохо, — честно ответила девочка. — Тебе стоит умыться, выпить что-нибудь горячего и снова лечь в постель, — проговорил Ганнибал, вновь принимаясь что-то помешивать в кастрюле. — Ступай в ванную. — Что со мной было? Я ничего не помню, — призналась Эбигейл.       Ганнибал взглянул на неё по-отечески строго, и девочка моментально опустила глаза в пол. — Сначала умойся. — Хорошо.       Она вышла из комнаты, прошла в ванную и включила свет. И ужаснулась. Из зеркала на неё смотрело опухшее и красное лицо с взлохмаченными волосами, как будто Эбигейл проплакала несколько часов. Возможно, так и было. Она быстро плеснула ледяной водой в лицо. Потом ещё и ещё, пока не стала выглядеть лучше. Впрочем, потребуется несколько часов, чтобы она стала выглядеть как обычно.       Вернувшись на кухню, Эбигейл села на стул возле Ганнибала, который осторожно выключил плиту, и посмотрела на кастрюлю. — Так что со мной случилось? — спросила девочка. — Небольшой нервный срыв, ничего особенного, — ответил Ганнибал, подходя к шкафу и доставая красивый бокал. — Я дал тебе успокоительное, как только мы вернулись домой, и ты уснула.       Эбигейл кивнула, глядя в стол. Она внезапно ощутила вину за то, что уговорила Ганнибала на эту авантюру. Он ведь говорил ей, что лучше не стоит. Вероятно, он подозревал, что она так отреагирует. А Эбигейл всё равно настояла. И потом Ганнибалу пришлось успокаивать её. — Мне жаль, — тихо сказала она. — Не вини себя за свои эмоции, Эбигейл. Никогда, — Ганнибал внезапно оказался рядом с ней, и она вздрогнула. Как он так неслышно подошёл к ней? — Мы не контролируем, как поведём себя в стрессовых ситуациях. Нет ничего удивительного в том, что ты отреагировала на это событие… небольшим нервным срывом. — Почему вы не остановили меня? — спросила Эбигейл.       Ганнибал помолчал. Она смотрела ему в глаза, чтобы быть уверенной, что он не солжёт ей. Эбигейл сама лгала слишком часто, но терпеть не могла, когда лгали ей. Она должна была знать всю правду, чтобы выжить в этом мире. — Я подумал, что тебе надо пережить это, — проговорил Ганнибал. — Ты должна была столкнуться со своими страхами и своими переживаниями лицом к лицу. И тогда, возможно, ты бы пережила их. — Вам нравятся нетрадиционные методы лечения, — хмыкнула Эбигейл. Она видела, что он ей не солгал.       Ганнибал чуть улыбнулся, как бы говоря: ты поймала меня. — Пусть это будет нашим секретом? — Договорились, — кивнула девочка.       Он повернулся и стал наливать странную жидкость из кастрюли в бокал. Шоколад, смешанный с чем-то, пах довольно приятно. — Что это? — Какао по итальянскому рецепту. Тебе сейчас стоит поесть что-нибудь сладкое.       Ганнибал посыпал сверху мелко накрошенный шоколад и поставил небольшую стеклянную трубочку, затем протянул бокал Эбигейл. Девочка взяла и отпила какао. Как всегда потрясающе. Не слишком сладко, но и не горько. Приятное тепло, окутывающее одеялом, успокаивает. — Очень вкусно, спасибо, — она улыбнулась Ганнибалу, и тот ответил ей улыбкой.       Он стал прибираться после готовки. Эбигейл сидела на стуле и пила какао, наблюдая за ним и наслаждаясь напитком. Она слегка поджала под себя босые ноги, потому что пол был довольно холодным. Заметив её движение, Ганнибал с укором покачал головой: — Тебе стоило надеть что-нибудь на ноги. — Всё в порядке, — ответила Эбигейл, вновь отпив какао.       Ганнибал опять покачал головой, но ничего больше не сказал и опять занялся посудой. Девочка наблюдала за ним, лишь иногда прерываясь, чтобы поднести к губам трубочку. Она смотрела на Ганнибала, занятого своими делами, на кухню — единственное помещение в доме, освещённое лампами, — на темноту за окном и чувствовала себя так спокойно, как никогда в жизни. Ей было действительно хорошо здесь, рядом с Ганнибалом.       И хотя Эбигейл знала, что это неправда, ей и вправду казалось, что жизнь с её папой была лишь дурным сном. — Хочешь поговорить о том, что было? — спросил вдруг Ганнибал, начиная мыть посуду.       Эбигейл помолчала. Она не хотела разговаривать об этом, вновь проживать всё, что было. Нисколько не хотела. Она ведь уже пережила этот этап — так Ганнибал сказал, верно? Тогда не стоит к нему возвращаться. Но в то же время она чувствовала, что должна поговорить об этом. Расставить все точки над «i». — Я посмотрела на его могилу и поняла, что он умер, — проговорила она бесцветным голосом. — Я смотрела на неё и думала о… о папе. Ведь это он научил меня… научил меня убивать.       Ганнибал кивнул, не глядя на неё. Эбигейл почувствовала себя чуть увереннее. Когда на неё не глазели, ей было проще говорить. — Я думала о папе. О маме. О Николасе Бойле. И о всех тех девушках. Они все… теперь мертвы. Я думала о том, что они мертвы.       Это звучало странно, даже дико, но Эбигейл продолжала. Выливала свои мысли, сидя на тёплой кухне с единственным человеком, которому доверяла. — Они мертвы, — повторила она в третий раз. — А я жива. Понимаете? — Понимаю, Эбигейл, — кивнул Ганнибал, однако девочка его не слушала. — Я жива. Я выжила, я справилась, я… я пережила их всех. Я пережила маму, которая предпочитала закрывать глаза на нашу с папой охоту. Я пережила тех девушек, которых папа убивал, потому что они были похожи на меня. Я пережила Николаса Бойла, который хотел отомстить мне за смерть его сестры, хотя даже не я убила её. Я пережила папу, который хотел убить меня и использовать меня целиком. Я их всех пережила! Я выжила!       Разволновавшись, Эбигейл поставила бокал на стол и приподнялась со стула. В горле сформировался комок, глаза опять начало жечь от подступающих слёз. Но это были слёзы радости. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Чувства распирали, и не было никакой возможности удержать их внутри. Да и глупым казалось держать их внутри. Надо было рассказывать о них, кричать о них, особенно теперь, когда у неё была возможность делать это. — Я выжила! — надрывно воскликнула она, задыхаясь. — Выжила! — Тшш… Эбигейл, — Ганнибал, вытерев руки, подошёл к ней. — Пожалуйста, успокойся. Ты действительно выжила. Ты со всем справилась. Всё хорошо.       Он протянул руки, и Эбигейл моментально приняла предложенные объятия, почти рухнув в них. Схватившись за его рубашку, пахнущую так приятно, девочка сдавленно всхлипнула.       Она пережила всё это. Пережила всё, что с ней произошло, и выжила. И совсем скоро у неё будет новая семья, которая не станет желать её смерти или притворяться, что всё хорошо, тогда как всё явно плохо. Уилл и Ганнибал. Они будут рядом. Не бросят её. — Всё хорошо, Эбигейл. Мы с Уиллом защитим тебя. Тебе больше не надо бояться, — прошептал Ганнибал, осторожно гладя её по голове. Девочка расслабилась, слушая его голос, так хорошо успокаивающий её. — Мы с Уиллом не позволим чему-то плохому случиться с тобой. Всё будет хорошо.       Эбигейл кивала, по-прежнему крепко обнимая Ганнибала, но смысл его слов едва ли доходил до неё. Он скорее проникал в её подсознание, оседал там плотным слоем и впитывался. Становился частью её мышления, хотя она этого даже не замечала.       Девочка слушала Ганнибала и успокаивалась. Он был прав. Всё действительно было хорошо. Тот этап жизни, когда ей приходилось идти по тонкому канату, балансировать, чтобы не рухнуть в пропасть тьмы папы; когда приходилось контролировать каждое своё слово, каждый взгляд, каждый вздох — этот этап жизни прошёл. Она прошла его, справилась. Выжила. — Я жива.       И тогда, обнимая Ганнибала на кухне ночью и чувствуя его тепло, Эбигейл не знала страшной правды. Ничего не закончилось. Ей ещё предстояло умереть.