Chapter three. It backfires on me.

Daddy's always on the move, mama's always on the news;

I try to keep up sheltered from it, but somehow it seems

the harder that I try to do that the more it backfires on me.

Eminem — Mockingbird

      Вода в кастрюле закипела, и Ганнибал открыл крышку. Его лицо обдал пар, однако он даже не дернулся, лишь удовлетворенно улыбнулся и прикрыл глаза. Затем, выждав ещё пару мгновений, добавил туда спагетти и, подождав ещё немного после того, как они уже погрузились в воду, принялся потихоньку помешивать.       Занятие успокаивало его. Мерные движения наводили на мысль о цикличности жизни, о вечности, о времени и тщетности всего. Ганнибал иногда впадал в подобное философское состояние. Такое, должно быть, было присуще всем гениальным людям, ведь очень многих великих поэтов и писателей, музыкантов и художников волновали вопросы вечности, жизни и смерти.       Ганнибал считал себя великим. У него было множество причин для этого. Ещё в школе он был одним из лучших. В университете стал лучшим, что позволило ему получить государственную стипендию и стать помощником патологоанатома. Несмотря на то, что он всего лишь помогал доставлять тела и подавал инструменты, должность среди студентов считалась хорошей. По меркам бедных будущих врачей такой помощник зарабатывал целое состояние.       Ганнибалу состояние было не слишком интересно, хотя оно позволяло вести роскошную жизнь, к которой он очень быстро привык. Врачу много не заработать, зато психиатры стали набирать популярность. Люди так охотно верят, что у них есть какое-то расстройство, ведь это, по их мнению, делает их уникальными и неповторимыми. Ганнибал со скрытым смехом смотрел на людей, жалующихся на депрессию или раздвоение личности. Они ещё не знали, что такое настоящее страдание.       Но такие люди, несмотря на всю свою ничтожность, были полезны. Ими было так легко управлять, что очень скоро Ганнибал сделал настоящее состояние на их завещаниях. Ради этого пришлось изучить некоторые законы, но память у Лектера была великолепной, а учился он всегда с нездоровым энтузиазмом.       Однако не его способности к манипуляции и не его таланты как хирурга или психиатра делали его великим. Вовсе нет. Великим его делали статьи в самых известных изданиях по психологическому анализу преступников, толстые папки нераскрытых дел в отделах ФБР и дрожь по телу, когда люди слышали его прозвище.       Чессапикский потрошитель. Серийный убийца без почерка, без мотива. Неуловимый жнец смерти, собирающий свою жатву каждые три года.       Ганнибал наслаждался всеми статьями и репортажами о себе. Он никогда ничего не записывал и не копировал. Это могло привести полицию к нему. Зато он запоминал всё с пугающей скорость и складывал все воспоминания в комнатах Дворца памяти. Те комнаты сияли светом и наполнялись пылью времени — его собственный Пантеон, храм его самого. Ганнибал любил приходить туда и трепетно перебирать воспоминания.       Да, Лектер был великим гением, это определённо. А потому ему было свойственно впадать в некое меланхоличное состояние. Он любил поразмышлять, готовя или музицируя. Это помогало ему структурировать информацию и хотя бы иногда забывать про ужасные мысли о новых убийствах, посещавших его голову практически постоянно. Ганнибал любил убийства и любил убивать. Но он по какой-то причине совершенно не любил думать об этом.       Закончив мешать спагетти, Лектер отложил ложку. Пусть ещё немного поварятся перед ужином. Он взглянул на часы. Оставалось ещё около часа. Он успеет всё приготовить.       В гостиной раздались голоса Эбигейл и Аланы: они вместе смотрели телевизор. Ганнибалу не слишком нравилась идея совместного ужина с Аланой, однако она настояла на этом, сказав, что Эбигейл сейчас нужна поддержка её психиатра. Похоже, после того ужина-завтра Алана всё же что-то подозревала. Может быть, неосознанно, но подозревала.       Лучше бы ей оставаться слепой как можно дольше. Нарезая овощи, Ганнибал думал, как это устроить. Алана не должна была понять всё раньше времени, а он почти упустил её из виду, слишком занявшись Уиллом и Эбигейл. Контролировать нужно было всё.       Контроль был неотъемлемой частью его жизни. Иначе было бы просто невозможно, полиция бы мигом нашла его. Полиция и ФБР, разумеется, почти поголовно состоят из идиотов (Уилл, конечно, интересное исключение), но очень часто убийц выдают их собственные ошибки. Кто не был осторожен, рано или поздно действительно попадётся полиции. Дамер, к примеру, был непростительно неосторожен, за что и поплатился. Но он был сумасшедшим, так что в этом не было ничего удивительного.       Везение в их деятельности тоже играет определённую роль. Дамер был везуч, и довольно долго, но в конце концов везение отвернулось от него. А вот Зодиак, например, оказался везуч достаточно, чтобы навсегда уйти от полиции. ФБР его уж больше никогда не найдёт, даже несмотря на наличие портрета и показания свидетелей. Всё благодаря идиотам-полицейским.       Ганнибал считал себя в определённой мере везучим. Но он был слишком умён, чтобы полагаться только лишь на везение. Нет, он прекрасно понимал: одно дело — просто убить человека, совсем другое — ещё и забрать съедобные его части. Простое убийство можно представить как несчастный случай. Некоторые убийцы даже не оказывались в тюрьме, поскольку их адвокаты умело представляли всё так, будто жертва сама себя погубила. Самооборона, неосторожность — какие удобные лазейки для маньяков!       Но совсем другое дело, когда у трупа отсутствуют части тела. Тогда это уже точно преступление, и ни один преступник, если его поймают, не отвертится. Ганнибал прекрасно осознавал это. А ещё понимал то, что чем меньше у полиции возможностей найти улики, тем лучше. Потому делал всё, чтобы большинство (кто-то всё равно должен был рассказать о Чессапикском потрошителе!) его жертв никогда не нашли. Пропавшие без вести сами виноваты, что пропали.       Он тонко нарезал ветчину собственного приготовления и взглянул на часы. Семь минут до готовности спагетти и полчаса до ужина. Лектер покачал головой. Он слишком много думал. Порой время идёт так быстро, что его совсем не замечаешь.       В гостиной по-прежнему болтали Алана и Эбигейл. Должно быть, обсуждали фильм. Интересно, что они смотрели? Комедию? Вряд ли Эбигейл любит подобное, да и Алана тоже. Это слишком просто. Совершенно точно не триллер и не детектив, не какие-нибудь ужасы вроде «Пилы». Эбигейл и в реальности хватает такого, Алана никогда в жизни не допустит, чтобы девочка увидела подобное ещё и на экране. Хотя, признаться, у Ганнибала мелькала мысль вечером сесть в гостиной и сделать вид, что он смотрит какой-нибудь хоррор, чтобы посмотреть реакцию Эбигейл, когда она случайно зайдёт в комнату.       Но, впрочем, если раньше подобные мысли приносили ему тайное удовольствие и возбуждали его интерес, то почему-то после той ночи, когда он успокаивал Эбигейл после кошмара, Ганнибал больше не наслаждался ими. По какой-то причине в голове сразу же возникало лицо хрупкой девочки, и всё удовольствие пропадало. Лектера это, возможно, раздражало бы, если бы он не начинал испытывать отвращение к себе за подобные идеи.       Ганнибал прикрыл глаза, взял в руки швабру и смыл подобные мысли с пола Дворца памяти. Ему не хотелось думать о таком сейчас. В гостиной снова раздались голоса, и теперь они уже не замолкали. Должно быть, фильм закончился.       Через пару минут Лектер услышал шаги и уловил тонкий аромат женского парфюма. У Аланы в этом плане был хороший вкус — как, впрочем, и во всём остальном. Ганнибалу она этим особенно нравилась ещё тогда, когда училась у него. Остальные студенты на её фоне казались лишь блеклым отражением, тогда как Алана сияла. Парфюм, одежда, обувь, прическа — в ней всё сочеталось, так небрежно и просто, что очаровывало даже Лектера. Может быть, поэтому он прощал ей некоторые дерзости. Позволял ей всякие выпады со снисходительной усмешкой хищника, которому нравится красивая птичка.       Алана вошла на кухню и прислонилась плечом к стене. На её губах играла лёгкая улыбка, и кажется, Ганнибал был прощён за свой прошлый проступок. — Хороший был фильм, — нарушила молчание Алана. — Зря вы не стали с нами смотреть. — Кто-то должен заняться ужином, — усмехнулся Лектер, вновь помешивая спагетти. — Какой фильм смотрели? — «Иллюзия обмана», — Алана подошла ближе, смотря на то, как он мешает. — Ну, наверное, видели афиши. — Видел, но ещё не смотрел. — Упустили такую возможность!       Они оба посмеялись. Ганнибал вернулся к нарезке овощей, чувствуя на себе взгляд Аланы. Он поднял голову и опять увидел на её лице улыбку. — Эбигейл смеялась.       Лектер замер на мгновение, потом тепло улыбнулся и кивнул: — Это определённый прогресс. — Она смеялась, — повторила Алана, словно и не услышала его. — Ганнибал, она смеялась в вашем доме! Я… я должна извиниться перед вами. Я была не права. Девочке всё-таки нужен сурро… нужна опора.       Лектер выпрямился. Извинения Аланы заставили его снисходительно и тепло улыбнуться. Блум могла быть настойчива и даже до ужаса упряма, защищая свою правду. Этим она славилась ещё во времена учёбы, когда почти все преподаватели готовы были вешаться от её упёртости, иногда едва не переходившей границы вежливости. И лишь Ганнибал, всегда относившийся к яркой и уверенной в себе студентке тепло и немного снисходительно, мог терпеть подобное. Потому что на фоне остальных студентов, все как один — свиньи, которых можно лишь есть, Алана была сверкающей колибри, манящей хищника. Такую красоту не хотелось уничтожать.       Но всё же, даже будучи такой упрямой и упёртой, Алана, в отличии от многих людей, умела признавать свои ошибки. Это тоже выделяло её среди всех знакомых Ганнибалу людей. Алана могла понять, где ошиблась, и исправиться. Однако это умели все, это было не слишком сложно. А вот признать, что она была не права, и извиниться за это могла только Алана. Другие люди, с которыми Лектер был знаком, тоже порой делали это, но как-то неискренне, с такой улыбочкой, которая как бы заранее прощала им все их ошибки. Иногда Ганнибал даже убивал таких людей, стирая эту мерзкую улыбочку с их лица.       Нет, Алана умела спокойно и достойно признать свои ошибки. И могла извиниться за них, если считала нужным. В случае с Ганнибалом она всегда считала нужным. Случаи с остальными Лектера не интересовали. — Всё в порядке, — он слегка наклонил голову, показывая, что принял её извинения. — В конце концов, мы все заботимся о благополучии Эбигейл. — Верно, — Алана в ответ тепло улыбнулась.       Ганнибал подумал, что, вероятно, не только преподаватели недолюбливали эту слишком настойчивую и решительную студентку. Не зря ведь Блум в своё время протиснулась мимо всех и забрала Лектера в своих научные руководители. Вероятно, она тоже недолюбливала нерешительных и дрожащих, как холодец, преподавателей, которые вряд ли уже могли научить её чему-то новому. — Что будет сегодня на ужин? — спросила Алана через некоторое время. — Спагетти болоньезе, — ответил Ганнибал. — Никаких сложностей? — усмехнулась Блум. — Как оказалось, подростки ещё не способны оценить высокую кухню, — Лектер слегка улыбнулся, а Алана рассмеялась.       В прошлый ужин Ганнибал, ожидая одного гостя — бывшего коллегу из университета, свалившегося, как снег на голову, — приготовил улиток по-бургундски. Эбигейл, посмотрев на это блюдо с выражением такого презрения, словно он ей подал жареных кузнечиков с мьянманского рынка, потыкала раковины пару раз и, отодвинув тарелку, сказала, что есть не будет. Коллега, впрочем, оценил блюдо. Можно было ожидать, что он посмеётся над девочкой, однако тот оказался на удивление тактичен и лишь заметил, что еда — дело вкуса и что всё в каждом случае индивидуально. Эбигейл пришлось довольствоваться салатом.       Потом Ганнибал приготовил ей мясной пирог, который девочка умяла — по-другому это назвать никак не получалось — прямо на кухне, сидя на стуле и уже будучи в пижаме. Глядя на неё, с раздутыми, как у хомяка, щеками, Лектер даже не смог подавить улыбку. — Эбигейл надо чуть-чуть подрасти — улыбнулась Алана. — Вырастет — точно сможет оценить всё высокое.       Ганнибал согласно кивнул. Да, Эбигейл нужно подрасти немного. Не только физически, это даже второстепенно. Эбигейл нужно перерасти все её травмы и раны. Она должна понять, что прошлая жизнь осталась далеко позади. И тогда она сможет наслаждаться новой.       А в новой жизни у неё будут Ганнибал и Уилл. И Лектер собирался стать лучшим отцом, гораздо лучше, чем Гарретт Джейкоб Хоббс.       Внезапно в гостиной послышался тихий вскрик. Алана нахмурилась и повернулась к двери. Ганнибал отложил нож и напрягся. Потом, быстро вытерев руки полотенцем, поспешил в гостиную. — Эбигейл? — позвал он, заходя в комнату.       Девочка стояла посреди гостиной и неотрывно смотрела на телевизор. Её руки дрожали, лицо побледнело, и было видно, как на лбу выступила испарина. Глаза были широко раскрыты, и Эбигейл совершенно не моргала. — Эбигейл? — позвал Ганнибал, остановившись поодаль от неё. Он пока не мог точно сказать, что с ней происходило, но понимал, что подходить ближе не стоит. — Что такое? — Мне плохо, — ответила ровным голосом девочка.       Голос совершенно не соответствовал её внешнему состоянию. Казалось, Эбигейл очень старательно и усердно делает его нормальным. Но Ганнибал уловил в нём тщательно скрытую дрожь. — У тебя что-то болит? — мягко, но настойчиво спросил он, осторожно подходя ближе к ней.       Позади него раздались шаги, и в комнату влетела Алана. Она уставилась на Эбигейл с таким растерянным выражением лица, что если бы не вся ситуация, Ганнибал точно не сдержал бы усмешки. — Эбигейл?       Но девочка ничего не ответила, лишь продолжила смотреть в телевизор. Ганнибал почему-то был чётко уверен, что не ответила она не потому, что не хотела слушаться, а потому, что просто перестала их слышать. Ушла в свой мир.       Бледность, испарина на лбу, дрожащий голос и трясущиеся руки, уход в себя, широко распахнутые глаза. Эбигейл выглядела напуганной. И тогда Ганнибал признался себе в том, что понял, что с ней, ещё когда только увидел её.       У Эбигейл случилась паническая атака.       Но почему? Хотелось выяснить это, однако тут Эбигейл затряслась всем телом, словно перешла на новую стадию. Похоже, что, когда они только увидели её, паническая атака лишь началась. Теперь же грудь девочки начала вздыматься чаще, она сама стала ещё бледнее, и её руки задрожали сильнее. Паническая атака прогрессировала. — Я не могу дышать… Я не могу дышать… — забормотала она с широко распахнутыми глазами. — Я умру… Я умру…       Ганнибал вздрогнул. Он повидал многое на своём веку психиатра: и приступы болезней, и галлюцинации пациентов, и абсурдные заявления, и бред. Но почему-то всё померкло на фоне этого отчаянного «Я умру». Эбигейл словно точно знала, что вот сейчас все для неё закончится. Вот сейчас наступит тьма. И это неизбежно. А умирать не хочется.       Лектер моргнул, потом взял себя в руки. Повернувшись, он хотел было приказать Алане выйти, когда вдруг обнаружил, что она исчезала. На миг Ганнибалу даже показалось, что Блум ему привиделась. Но она, должно быть, просто вышла из комнаты.       Думать об этом времени не было. Он осторожно подошёл к Эбигейл и заговорил с ней мягким, успокаивающим голосом, стараясь, однако, чтобы она его точно слышала: — Эбигейл, всё хорошо. Постарайся не дышать так часто. Дыши реже. И слушай меня. Слышишь? Эбигейл, ты меня слышишь?       Он надеялся, что она поговорит с ним. Тогда можно было бы считать это лёгким приступом, и можно было бы продолжать взаимодействовать с ней. Куда легче выводить человека из панической атаки, когда он содействует.       Но Эбигейл промолчала, лишь продолжила трястись и смотреть вперёд. Пота на её лбу стало ещё больше, её глаза были по-прежнему широко раскрыты и не моргали. Она продолжала дышать часто и глубоко, словно думала, что у неё вот-вот закончится кислород. Паническая атака захватила её, переросла из лёгкого приступа в средний. Нельзя дать ей развиться больше.       Что-то мелькнуло на периферии, и Ганнибал, повернув голову, проследил за взглядом девочки. Она смотрела в телевизор, там был какой-то новостной репортаж. А через секунду Лектер увидел причину её панической атаки.       Репортаж был про Гарретта Джейкоба Хоббса.       Ганнибал уже давно такого не испытывал. Но сейчас, глядя на весёлое лицо мужчины с какой-то его фотографии, он вдруг ощутил такой гнев, что, должно быть, убил бы маньяка прямо сейчас, если бы тот уже не был мёртв.       Такого с ним давно не было. Даже когда он убивал этих грубых свиней — парня-флейтиста, играющего так отвратительно, что уши в трубочки сворачивались; девушку, оскорбившую его в очереди в магазине; вредного пенсионера, обругавшего его, когда они случайно столкнулись в налоговой, — он не чувствовал гнева. В моменты убийства он ощущал экстаз, власть над этими низшими существами, пьянившую его; торжество от того, что он мог заставить их платить по счетам, тогда как другие были вынуждены лежать в кроватях и глотать слёзы обиды, неспособные что-либо сделать с этими грубиянами.       Он вообще не испытывал гнев по отношению к своим жертвам. Он презирал их. Жалкие существа, созданные для таких, как он, — как свиньи были созданы для того, чтобы человек мог наесться. Глупо ненавидеть свинью, которая тебя задела: она безмозглое существо и ничего не понимает.       Но сейчас, глядя на лицо Гарретта Джейкоба Хоббса, Ганнибал почему-то почувствовал ужасный гнев. Кроваво-красная волна затопила его душу, заставив глаза сверкать алым блеском.       Последний раз такой гнев он испытывал, когда увидел человека, съевшего девочку из замка.       Все это длилось всего секунду. Ганнибал моргнул, осторожно взял пульт и выключил телевизор. Мгновенно стало так тихо, что было слышно только тиканье старинных часов, стоявших в другой комнате. Повернувшись к Эбигейл, Ганнибал заметил, что она стала трястись несколько меньше. Но всё ещё смотрела на телевизор — на этот раз на чёрный экран. — Эбигейл, послушай меня, — заговорил Лектер, подходя чуть ближе к ней. — Тебе надо постараться отвлечься, хорошо? Дыши медленнее, спокойнее. Всё хорошо. С тобой ничего не случится.       Эбигейл посмотрела на него как будто бы осознанным взглядом, но в её карих глазах по-прежнему плескалась паника. Лицо было бледно, покрыто испариной, а руки дрожали. Однако она постаралась делать меньше вздохов.       Насколько сильно она ему доверяла, что начала дышать меньше, когда явно чувствовала, что может умереть от удушья?..       На миг у Ганнибала мелькнула мысль, что надо было бы оставить телевизор. Досмотреть репортаж до конца. Заставить Эбигейл смотреть его во время панической атаки. Что тогда она бы чувствовала? Была бы напугана до такой степени, чтобы вообще забыться от страха, потеряться в волнах ужаса? Перестала бы ощущать своё тело? А может, она уже сейчас не чувствует его?       Жаль, что он не может залезть ей в голову и ощутить, что она чувствует. Было бы так интересно прочувствовать эмоции девочки-подростка во время панической атаки. Можно было бы выключить телевизор, дать Эбигейл слегка успокоиться, а потом снова включить, повторяя репортаж. И смотреть, наблюдать, как прогрессирует её паническая атака. Как она сначала бледнеет и покрывается испариной, как её руки, а затем и тело начинают дрожать, как она теряет дар речи и больше уже не чувствует и не осознаёт реальность вокруг.       Прочувствовать, как она теряется в своём страхе, словно в белом густом тумане.       Ганнибал моргнул, прогоняя мысль. Он вдруг ощутил такое отвращение, что едва не скривился. Захотелось найти эти мысли во Дворце памяти и смыть их хлоркой, после помыть там всё ещё раз. А потом ещё раз и ещё, пока даже мимолётный след не исчезнет. Эти мысли слишком ужасны, чтобы существовать.       Ганнибал на миг прикрыл глаза, невольно подумав, что сейчас они с Эбигейл похожи. Пока она сражается со своей паникой при виде серийного убийцы — своего отца — он сражается с собственной натурой. Лектер подумал, что никогда раньше такого не делал.       А потом вспомнил, что делал. Сражался со своими жуткими мыслями. И всё ради той девочки из замка.       Он сделал шаг к Эбигейл и вновь заговорил мягко, уже отвлекая не только её от её чувств, но и себя от мыслей и воспоминаний: — Эбигейл, сосредоточься на моём голосе. Слышишь меня? Всё хорошо. Тебе ничего не угрожает. Его тут нет и никогда больше не будет. Он мёртв, Эбигейл. Уилл убил его. — Уилл? — слабо переспросила Эбигейл. — Да, Уилл. Уилл Грэм, — Ганнибал будто наяву ощутил лёгкий запах его ужасного лосьона для бритья и едва сдержал усмешку. Надо будет подарить ему лосьон получше. — Он убил его. Гарретт… Тот человек больше не здесь. Он тебя не тронет. Всё хорошо.       Эбигейл посмотрела на него. Её взгляд выглядел чуть более осознанно, однако паника по-прежнему была видна в нём. Паническая атака не отпускала девочку, хотя Эбигейл начала с ней справляться. Лектер понял, что тему лучше сменить. — Могу я коснуться тебя? — осторожно спросил он.       Шансов на то, что Эбигейл позволит, было совсем мало. Её паническую атаку спровоцировал репортаж о её отце — отце, который пытался убить её, схватив за талию и прижав нож к её шее. И наверняка убил бы, если бы не Ганнибал. Именно благодаря ему девочка потеряла недостаточно крови, чтобы умереть.       Поэтому прикосновения были, вероятно, не лучшим решением. Однако Лектер почему-то всё равно спросил. Он не мог это объяснить, но почему-то ему хотелось хотя бы взять Эбигейл за руку. Хоть так показать ей, что он рядом, что она не одна; что он защитит её от всего, как и обещал.       И тут неожиданно Эбигейл слегка кивнула. Едва заметно, продолжая дрожать, но это точно был кивок. Ганнибал мягко улыбнулся и подошёл ещё чуть ближе. Затем осторожно взял правую руку девочки и начал аккуратно и нежно поглаживать её тыльную сторону ладони своим большим пальцем, слегка надавливая, чтобы заставить её ощутить это и переключить своё внимание на эти чувства. — Эбигейл, всё хорошо. Дыши ровнее. Сконцентрируйся на дыхании. Давай вместе со мной. Вдыхай. Раз, два, три, четыре. Задержи дыхание. Раз, два, три, четыре. Выдыхай. Раз, два, три, четыре, пять…       Он знал, что особенно это может и не помочь. Каждому страдающему от панических атак подходило что-то своё. Но Ганнибал впервые столкнулся с панической атакой у Эбигейл, и он был уверен, что сама девочка тоже. Поэтому они оба не знали, что может ей помочь, и Лектер пробовал самые разнообразные методы. — Эбигейл, ты слышишь меня? — мягко спросил он. — Может быть, нам стоит сесть?       Девочка кивнула, даже не посмотрев на него. Она глядела вперёд широко раскрытыми глазами, и старательно дышала так, как он говорил ей. Её лицо было по-прежнему бледно, однако пот начал потихоньку высыхать. Хороший знак: хотя бы один из симптомов прекратился. — Давайте, — внезапно еле слышно прошептала Эбигейл.       Ганнибал без лишних слов подвёл её к софе и осторожно устроил там. Потом опустился перед ней на корточки, глядя на неё снизу вверх. Эбигейл по-прежнему слегка дрожала и смотрела вперёд широко раскрытыми глазами, однако её взгляд уже приобрёл более-менее осознанное выражение. — У тебя паническая атака, Эбигейл, — заговорил Ганнибал, продолжая нежно поглаживать руку девочки, отвлекая её от ужасных ощущений. — То, что ты чувствуешь, — результат твоих мыслей и чувств. С тобой ничего не случится. Твоё тело абсолютно здорово.       Эбигейл опять коротко кивнула. Ганнибал продолжал говорить с ней, объясняя, что происходит: — Мысли, которые сейчас мелькают у тебя в голове, — это тоже один из симптомов панической атаки. Ты должна понимать, Эбигейл, что на самом деле эти мысли иррациональны. Никто не причинит тебе вреда. Всё хорошо. Ничего страшного не случится. Всё хорошо.       Девочка вновь кивнула — на сей раз уже вполне нормально, по сравнению с тем, что было. Ганнибал продолжал гладить её тыльную сторону руки, надавливая пальцем и чувствуя хрупкие косточки и хрящики. — Ты должна переключить своё внимание на что-то другое, — заговорил он вновь. — Не думай о плохих вещах. Подумай о…       Он запнулся. А что вообще было хорошего в жизни Эбигейл в последнее время? Её мать была убита. Её отец оказался убийцей и каннибалом, о чем теперь знают все вокруг. Он убил её мать и попытался убить её. Эбигейл побывала на грани жизни и смерти и долгое время лежала в больнице — не лучшие воспоминания. Теперь её дом — психиатрическая лечебница, где она проводит дни в окружении сошедших с ума людей. Её старого дома больше не существует: его продали, чтобы выплатить компенсации семьям пострадавших. А что будет дальше с девочкой — неизвестно.       Возможно, это стало ещё одной причиной панической атаки. Когда знаешь, что рядом есть хоть кто-то, кто поддержит, легче переживать все испытания. Но когда ты совсем один, под ногами нет никакой опоры, а впереди — только мрачная неизвестность, будущее дочери каннибала, — гораздо проще окунуться в пучину страха.       Как ни странно, но самое хорошее, что было у Эбигейл в последние дни, — это время с Ганнибалом. Они много времени проводили вместе. Он забирал девочку домой, и они готовили или читали вместе, разговаривая и больше узнавая друг о друге и о мире вокруг. — Подумай об ужине, — мягко сказал Ганнибал, мягко поглаживая хрупкую ручку девочки. — Сегодня на стол будет подано спагетти болоньезе с салатом Капрезе.       Эбигейл вдруг как-то странно хмыкнула, как будто хотела посмеяться, и сказала: — Хотя бы не улитки.       Лектер чуть улыбнулся, продолжая держать девочку за руку. Он ощутил, что её тело начало трястись намного меньше. Дрожь почти сошла на нет, остатки были, скорее всего, из-за ужасной усталости. — Не улитки, — согласился он. — Я понял, что ты не особенный любитель высокой кухни. — Насекомых нельзя называть высокой кухней, — возразила Эбигейл. — Улитки — не насекомые, — усмехнулся Ганнибал. — Вы поняли, — слегка отмахнулась девочка.       Лектер чуть улыбнулся вновь. Если Эбигейл уже шутит, то приступ можно считать почти миновавшим. Ганнибал определил бы его как средний. Всё-таки Эбигейл справилась с ним довольно быстро, да и была способна реагировать и отвечать время от времени. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Ганнибал.       Её ладошка в его большой руке была такой хрупкой и нежной, что казалось, он может, надавив большим пальцем слишком сильно, сломать её. Ощущение было таким, что у Лектера участился пульс. Он на миг прислушался к себе и понял, что это не возбуждение от причиняемого им насилия. Это очень трепетное и робкое чувство. Нежность. — Мне лучше, спасибо, — ответила Эбигейл.       Её голос был вполне ровным и спокойным, в нём уже почти невозможно было расслышать дрожи страха. Ганнибал взглянул на часы. Он успокаивал Эбигейл примерно минут пятнадцать. Скоро приступ закончится. — Спасибо, — повторила Эбигейл, кивнув на свою руку, которую Лектер по-прежнему держал и мягко поглаживал большим пальцем. — Это… это помогает.       Ганнибал молча кивнул. Следовало запомнить. Скорее всего, у Эбигейл будет повторение приступа, и ещё не раз. Надо помнить, что ей помогает.       Они ещё какое-то время посидели. Эбигейл молчала и смотрела на свою руку, Ганнибал продолжал гладить её и слегка надавливать большим пальцем. Бледная кожа чуть покраснела, но это было неважно. Важно было то, что это помогало девочке. — Хочешь посидеть здесь или пойти на кухню? — спросил наконец Ганнибал. И на всякий случай предупредил. — Там Алана.       Эбигейл посмотрела вокруг себя. Провела рукой по лицу, стирая испарину, потом кивнула: — Пойдёмте на кухню. — Ты уверена? — чуть нахмурился Ганнибал. — Ты можешь посидеть ещё, если хочешь. Я буду рядом. — Нет, я… со мной уже всё в порядке, — качнула головой Эбигейл.       Ганнибал кивнул. Осторожно поднявшись, он взглянул на девочку. Та поднялась вместе следом за ним. Её ноги слегка подрагивали, однако скорее всего из-за пережитого, а не из-за продолжения приступа. Поэтому Ганнибал смело, но всё-таки очень осторожно повел её на кухню.       Увидев их, Алана, стоявшая у окна, замерла, затем нежно улыбнулась. Ганнибал кивнул ей и, усадив Эбигейл на стул в уголке, продолжил готовить, надеясь, что спагетти не слишком остыли. Алана предусмотрительно выключила их и спасла от участи превратиться в кашу, за что Ганнибал был ей благодарен. По правде сказать, его сильно удивило то, что он так быстро покинул кухню, совсем забыв о еде. Такое с ним случилось впервые.       Эбигейл тем временем улыбнулась подошедшей к ней Алане и заговорила с ней. Однако Ганнибал продолжал ловить на себе пристальный взгляд женщины.       Немного поразмыслив, он спросил Эбигейл: — Эбигейл, не поможешь накрыть на стол? Возьми приборы из ящика, ты знаешь.       Девочка кивнула и встала. Алана с тревогой наблюдала за ней, тогда как Лектер отвернулся, чтобы достать тарелки. Однако в стекле окна и он наблюдал за Эбигейл.       Девочка поднялась, остановилась на слегка покачивающихся ногах. Потом, очевидно, справившись с собой и своими ощущениями, пошла к ящику, достала приборы и ушла в столовую накрывать на стол. Алана и Ганнибал проводили её задумчивыми взглядами.       Когда Эбигейл скрылась в столовой, между ними воцарилось молчание. Ганнибал принялся накладывать и украшать порции, Алана слегка помогала ему, подавая разные приправы и соусы. Когда она вновь подошла к нему, чтобы отдать базилик, он спокойно спросил, словно бы просто интересовался: — Почему вы ушли тогда? Ведь вы её психиатр.       Ему правда было любопытно. Алана всё это время «воевала» с ним за Эбигейл, стараясь занять место её лечащего врача. А теперь вдруг, когда её пациентка переживала паническую атаку, просто ушла. Это было слишком странно и нелогично для Ганнибала. Но Алана лишь пожала плечами. — Панические атаки бывают разными. Кому-то помогает поговорить с психиатром, кто-то предпочитает справляться сам. Ну, вы и не хуже меня знаете.       Лектер кивнул, внимательно слушая Алану. Та вдруг посмотрела на него с необычной теплотой во взгляде и мягко улыбнулась: — Я просто почувствовала, что тогда Эбигейл нужен был не психиатр, а отец.       Ганнибал слегка наклонил голову, как бы показывая, что ценит такой тактичный поступок Аланы. А сам мысленно торжествующе улыбнулся.       Его план работал просто превосходно. Он всё-таки стал лучшим отцом, чем Гарретт Джейкоб Хоббс.       Но почему же его радует только последнее?..