2.

— Хосок… это не… я не… Он разочарованно вздыхает, раздраженно трет пальцами переносицу. На его бедрах одно единственное полотенце, волосы еще влажные, на теле несколько капель. Он стоял практический голый перед Борам, что должно было вызвать хоть что-то… Но тело сковал холодный страх. — Ты поэтому напросилась ко мне? — Я не… — Кто тебе рассказал? — Мне никто не рассказывал… — Не ври, — сквозь зубы шипит Хосок. Борам вздрагивает. Она должна бояться, она должна пытаться как-то убежать отсюда. Она только что узнала, что её лучший друг по-настоящему одержим ею. Он следит за ней, он хранит её вещи, фотографии, он знает каждый её шаг… это ненормально, это жутко и странно. Но Борам чувствует, как сердце отдает знакомым, влюбленным ударом, когда она видит, как Хосок медленно подходит к ней, скрестив руки на груди. — Борам. Я жду. — Я… я не знаю, кто это был… она не представилась… незнакомый номер, и… эм… — И ты решила проверить? — прищурившись, уточняет Хосок, но Борам молчит в ответ, стыдливо отводя взгляд. — Ты решила довериться какому-то незнакомому номеру… — Но это оказалось правдой! — Ты полезла в мои вещи без моего разрешения, — он в угрожающем жесте направляет указательный палец на Борам, пока в его глазах сверкает неизвестный до сегодняшнего дня гнев. — Я ненавижу, когда трогают что-то моё без моего разрешения… — Хосок… Он застывает, брови дергаются, на лице нечитабельное выражение. Он моргает несколько раз, словно старается взять себя в руки, словно пытается не терять контроль. Хосок сжимает ладони в кулаки, и тяжело вздыхает, скрипя зубами. Борам еще никогда не видела его таким. Никогда. Она крепко держится за их общую фотографию, не зная, что делать. Боже, это всё правда. Тот, кто написал ей, видел всё это, знал всё это, но… но Хосок угрозами заставил молчать? Что он сказал ей? Что он сказал другим девушкам? Другие тоже бросали его из-за того, что раскрывали его секреты? Анонимный контакт написал, что Хосок разбил её телефон… Хосок. Хосок, который вообще никогда не проявлял агрессию. Борам должна бежать, как и написано в сообщении. Она должна воспринимать Хосока, как жуткого извращенца, как на голову отбитого сталкера, но… — Борам. — Что? — поднимает взгляд на Хосока, не замечая, как участилось дыхание. Он садится напротив. Она не двигается, не осмеливается даже пальцем дернуть. Не знает, что больше всего сбило с толку – то, что она увидела, или то, что она почувствовала. Хосок интерпретирует её окаменевшее поведение совсем по-другому. — Не бойся меня, я… я никогда не причиню тебе вреда…, — почти шепчет, поднимает руку, чтобы коснуться, но тут же убирает. Если Борам сражалась с тем, что творилось внутри, то Хосок излучал всё и сразу. Он злился, но и в то же время винил себя. Он почти дрожал, но и в то же время твердо сидел на ногах, не шатаясь. В нем прощупывалась уверенность в дальнейших действиях, но Хосок будто бы отговаривал сам себя, будто бы пытался найти правильное решение. Борам сглатывает, ощущая потребность в словах, в диалоге. — Я не боюсь тебя, Хосок, я… я не до конца просто понимаю, что это всё значит…, — не обращает внимание на то, что дрожит голос, что слова путаются. Борам говорит то, что думает, то, что чувствует. — Я не понимаю, почему ты молчал. Ты думал, что я… мы же так давно дружим с тобой, мы же… почему ты ничего не говорил? Ты… ты встречался с другими, ты… почему? — Другие ничего для меня не значили, — тут же перебивает, но в глаза не смотрит. — Они… они были способом избавиться от мыслей. Борам еле заметно хмурится. — Что ты имеешь в виду? Хосок сглатывает, он мнет пальцы, почти царапает собственную кожу. Крошечные капли падают с влажных волос на пол. Кажется, что его сердцебиение можно услышать с другой точки Сеула. — То, что я хочу сделать с тобой… ты слишком прекрасна, Борам, — он мотает головой, звучит не так, как всегда. Голос надломленный, взгляд растерянный, мышцы напряжены. — Ты слишком цена для меня. Мне нужны были другие, чтобы… я не достоин, ты не… ты не должна… — Ты использовал других девушек, представляя, что они – это я? — почти апатичным тоном спрашивает Борам, не веря, что слова вылетают с её рта. Хосок поднимает потемневший взгляд, от которого по ногам пробегают предупреждающие мурашки. — Они выдерживали. До определенного момента, — тихо отвечает, внимательно прослеживая реакцию Борам. — Что… что ты с ними делал? — шепотом спрашивает, не в силах отвести взгляда. Хосок щурится, смотрит вниз и мотает головой. — Я не хочу, чтобы ты знала об этом. — Хосок, — она хватает его за руку, словно боится, что он сейчас уйдет, но он даже не двинулся. — Прошу. Я хочу узнать всё… вообще всё. Он снова мотает головой. Хочет коснуться Борам, но сам себя останавливает. — Ты слишком прекрасна… — Хосок. — Я не могу причинить тебе вред… — Хосок. — Я не прощу себя, если… — Тогда, я уйду, — решительно отвечает, крепче сжимая кисть Хосока. — Навсегда. Я уйду и заберу всё это с собой. Я сожгу это и… — Нет, — в нем читается испуг, когда он поднимает паникующий взгляд на Борам. Он вновь злится, вновь путается в собственных чувствах. — Нет, ты не посмеешь. — Тогда скажи мне правду. Скажи или… или покажи. У Хосока между бровей проскакивает морщинка. Он не до конца понимает, честна ли Борам с ним, не обманывает ли она его, лишь бы ослабить его защиту и сбежать. — Что? Борам подползает ближе, но Хосок отодвигается на краткий сантиметр, как будто боится её, словно чумы. Он распахивает глаза, сглатывает и сжимает челюсти, когда она касается его колена, когда она смотрит исключительно в глаза, не позволяя отвести взгляд. — Покажи, Хосок. Я же видела, как ты мною одержим… я видела все твои секреты, видела то, что другим лучше не видеть, верно? — тихо, медленно говорит Борам, стараясь контролировать мысли и слова. — Я могла бы уйти, могла бы с криками вызвать полицию, попросить о помощи… мой лучший друг – мой сталкер, — позволяет себе еле заметную ухмылку, из-за которой Хосока заметно ведет. — Но я хочу остаться… я хочу, чтобы ты мне показал то, что… что остальные не выдержали… — Ты не понимаешь, что ты говоришь… — Понимаю, Хосок, понимаю, — Борам сглатывает, обрывисто вздыхает и облизывает губы. — Я… я всегда так… так завидовала тем девушкам. Всегда думала… почему они? Почему не я? Хосок моргает несколько раз, стараясь прийти в себя. Он всё еще не может с уверенностью сказать, что Борам честна с ним, что она не притворяется, лишь бы избежать катастрофы. — Ты не считаешь, что это… это…, — он косится на фотографию, затем на остальные коробочки. — Считаю, но…, — она закусывает губу, нервно расчесывая волосы пальцами. — Но я… эм… не знаю, как тебе сказать это… эм… Хосок бледнеет. Он резко хватает за кисть, заставляя выпустить фотографию из рук и посмотреть в глаза. Он тянет ближе, так, что Борам чуть ли не падает ему в объятия, но в последний момент удерживается на ногах. Хосок пытается что-то вычислить, пока окидывает взглядом не только лицо, но и всё тело; пока прислушивается к частому дыханию; пока ловит любые детали, тут же их расшифровывая. Борам избегает прямого взгляда, ресницы подрагивают, щечки раскраснелись. Она дышит полной грудью, приоткрыв рот, периодически покусывая нижнюю губу из-за напряжения. Пальцы еле заметно дергаются, кожа горит. Хосок прощупывает ускоренный, взволнованный пульс на кисти. Он видит, он ощущает, что Борам не врет. Внутри всё переворачивается, когда она замечает на его лице широкую, хитрую ухмылку. — Ты не хочешь сбежать… — Нет. Нет, я не… — Тогда… тогда хорошо. Я покажу тебе…, — шепчет, всё еще не отпуская. — Но я не даю гарантий, что я смогу сдержать себя в руках. Я… я могу быть жестоким, я… я могу потерять контроль над собой, я могу не слышать тебя… — Если я попрошу остановиться – ты остановишься? — Нет, — твердо отвечает и резко встает на ноги, вынуждая подняться следом. — Возвращайся в гостиную и жди меня там, хорошо? Борам сглатывает, кивает. Делает шаг в сторону выхода из комнаты, но Хосок дергает за руку, заставляя вновь посмотреть на себя. — Я доверяю тебе, Борам. Доверяю. Раньше она бы сказала, что он просто шутит, что он никогда не будет с ней жестоким, но она еще не видела, чтобы в нем просачивалось столько голода и грязного желания, чтобы он был настолько серьёзным и непреклонным. — Х-хорошо. Хосок отпускает её. У неё есть шанс, но она им не пользуется. Не хочет. Нет. Борам послушно возвращается в гостиную, садится на диван. Их милый, дружеский вечер теперь казался чем-то далеким. Она пришла сюда исключительно ради того, чтобы удостовериться в правдивости обвинений от анонимного источника, но Борам явно не подготовила себя к последствиям. Сердце так быстро стучало, она так сильно нервничала, что не могла усидеть на месте. Коленка тряслась, пальцы с силой вцепились в платье. Вино слишком сильно соблазняло. Борам вряд ли сможет вынести на трезвую голову то, что запланировал Хосок, но не будет же она… не будет же позорной боягузкой, которая отказывается от собственных слов? Вздрагивает, когда рядом падает веревка. Борам сглатывает, оборачивается, замечая, как Хосок облокачивается руками о спинку дивана и нависает рядом. Взглядом цепляется за его белую, хлопковую рубашку, что заправлена в черные, идеально выглаженные брюки. Кожаный ремень совсем не туго затянут, позволяя складкам одежды продемонстрировать, насколько же тело Хосока утонченное и элегантное. Борам также замечает галстук, но не на шее, а на руке. Хосок обходит диван, встает прямо напротив и пальцами подзывает встать. Он накидывает галстук на её шею, плотно завязывает, имитируя ошейник. Борам сдержанно выдыхает и переступает с ноги на ногу, всё еще не до конца уверенная в правильности своего решения. Хосок сказал, что не навредит ей, но… но что-то пугало. Он дергает за кончик галстука, проверяя, достаточно ли крепкий узел. Борам чувствует легкое сжатие, но не сильное. Хосок дрожащими пальцами касается её лица, воздушно проводя подушечками по щеке. В какой-то момент, с него спадает маска вежливого и заботливого друга детства, и Борам видит, с каким восхищением, желанием и жаждой он смотрит на неё. Нет… любуется ею. — Если бы ты знала, как давно я мечтал об этом… как давно я мечтал присвоить тебя себе… коснуться тебя так, как хочу я, — не своим голосом шепчет, пока большим пальцем гладит нижнюю губу Борам. — Я сделаю всё, что ты хочешь… — Ты не представляешь, что ты творишь со мной, — он закрывает глаза, хмурится, выдыхает. — Твоё разрешение… — Ты ведь обещал мне показать. Так покажи, — она делает шаг к нему, но он отходит. Хосок рычит, порывисто хватает веревку. Движения дерганые, необдуманные. Он пальцем показывает развернуться к нему спиной. Борам чувствует, как её руки связывают, придерживая у поясницы. Немного разминает плечи и шею, предчувствуя неудобство. Выпрямляет спину и вздрагивает, когда Хосок собирает её волосы в высокий, конский хвост. Каждый раз, когда она чувствует его касание, слышит его дыхание – тело реагирует. Он разворачивает её обратно, восторженно выдыхая. Рассматривает с головы до пят, водит пальцами по лицу, шее, щекочет ключицу. Он воздушно проводит рукой возле груди, ведет тремя пальцами по животу, чувствуя, как Борам часто дышит. Хосок ухмыляется и приближается к шее. От его горячего дыхания Борам ведет головой, сжимая пальцами веревку. Когда он оставляет поцелуй, из неё вылетает что-то смешанное с мычанием и писком. Когда он кусает, она вскрикивает. Хосок придерживает её на месте, держа за плечи, пока оставляет яркий засос. Такой, который не будет сходить ближайшую неделю. Борам шипит из-за щипающей боли, но ловит себя на мысли, что ей нравится. Ему мало. Он оставляет еще один засос чуть ниже; еще один слева; еще один прямо у основания головы, под горлом. От такой близости Борам слишком быстро теряется, чувствуя, как внизу живота приятно тянет. Хосок нежно гладит её по плечам, следом оставляя поцелуи. Кусает за ключицу, вдыхает грушевый аромат духов, ведет языком к подбородку, блаженно выдыхая. Он прижимается лбом ко лбу Борам, пьяно смотря в глаза и облизываясь. Ничего не говорит. Он наслаждается моментом, наслаждается тем, что она наконец-то в его руках. У него всё еще от предвкушения дрожат пальцы, брови сдвинуты к переносице, а взгляд покрытый похотью. Хосок гладит по талии, присаживается, чтобы аккуратно приподнять платье, чтобы медленно провести ладонями по голым ногам и коснуться кончиками нижнего белья… промокшего белья. Борам с шоком понимает, что возбудилась. Слишком сильно возбудилась. Несколько последних партнеров не добивались таких результатов спустя долгие прелюдии, но Хосоку удалось без единого поцелуя в губы? Борам хмурится, когда он стягивает с неё белье. Она переступает с ноги на ногу, чтобы он мог полностью снять белые трусы в черную горошинку. Хосок выравнивается, с ухмылкой рассматривает добычу. Он замечает потемневшие пятна, замечает, как Борам краснеет и отводит взгляд. Хосок кидает белье на журнальный столик, рвано вздыхая. — Оставлю себе, — хрипит и вновь смотрит на Борам. — Что? Тебя это возбуждает? М? Что я храню у себя твои вещи? — он прищуривается, засовывает руки в карманы брюк и начинает ходить вокруг Борам. — Что я следил за тобой? Что мой взгляд бродил по тебе, раздевал тебя… а ты даже не подозревала. Почти каждый раз, когда я приходил домой, я смотрел на фотографии, смотрел на тебя, — он встает за спиной и приближается к уху, чтобы прошептать: — и дрочил… дрочил, представляя, как ты стонешь моё имя… — Хосок… Он хрипло смеется, продолжая ходить вокруг. — Да, именно так. Каждая девушка… я называл их твоим именем, я трахал их, представляя, что трахаю тебя, — рассказывает тихим, вдумчивым голосом, пока у Борам внутри всё переворачивается. — Но мне было недостаточно. Он грубо хватает её за щеки, сжимая и притягивая к себе. Хосок рассматривает её лицо, замечая каждую детальку, останавливаясь на каждой родинке. Он нависает над её губами, не целуя, но опаляя горячим дыханием. — Я заставлял их одеваться так же, как и ты… я купил им те же духи, те же свитера и платья, что и у тебя, — он улыбается, хищно и жутко. — Те, кто отказывался – я заставлял силой… Борам переступает с ноги на ногу, чувствуя жар внутри. — Хосок… — Я снимал всё на камеру на случай, если они начнут мне угрожать, — он гладит её щеку, шею, плечо. — У меня есть записи с каждой из них… их лица, их стоны, их грязное, отвратное поведение, — Хосок глухо смеется, пока Борам смотрит на него распахнутыми ни то от шока, ни то от безумного желания глазами. — Но ты… я хочу сфотографировать тебя, хочу запечатлеть самые сочные моменты с тобой. Борам наклоняется чуть вперед, желая словить его губы, желая ощутить долгожданный поцелуй, но в ответ получает грубую, резкую пощечину. По лицу трещинами растекается острая боль, но Борам даже не вскрикнула. Она тяжело дышала, с шоком смотрела на Хосока, у которого грудь вздымалась с той же скоростью, с той же интенсивностью. На секунду ей показалось, что он сам удивился, что он сам от себя не ожидал. — Н-нет, я… нет, ты… ты должна слушаться меня и делать то, что я скажу, ясно? — шипит сквозь зубы, вновь угрожая указательным пальцем, но когда он получает в ответ несколько кивков, то его взгляд смягчается. — Прости. Прости, я… о, Боже, — Хосок целует в щеку, Борам чувствует его дрожащее дыхание на коже. — С тобой я теряю контроль намного быстрее… Борам, я… я не могу… — Еще раз. Хосок меняется в лице. Он застывает, не верящими глазами смотря на Борам. — Что? — Дай мне еще одну пощечину, — выдыхает, облизывая губы. — Нет, это не… — Прошу. Хосок сглатывает, сжимает руку в кулак несколько раз. Он смотрит на раскрытую ладонь, которая наверняка всё еще горела от соприкосновения с нежной кожей Борам. У него дрожат пальцы, у него неровное дыхание, он хочет ударить еще раз. Не выдерживает. Дает еще одну пощечину в другую щеку. Легче, но всё еще больно. Борам резко выдыхает, её ведет в сторону, но она вздрагивает и всхлипывает, когда Хосок притягивает ближе и глубоко, развязно целует, с удовольствием мыча в девичьи губы. Борам ждала этого момента так долго. Ощутить его поцелуи на себе, ощутить его мокрый язык, горячий рот. Хосок был грубым, требовательным, голодным. Он сладко причмокивал, придерживая Борам за нижнюю челюсть, и толкал к дивану, вынуждая сесть. Борам рвано выдыхает, когда чувствует, как он трется стояком о её живот и грудь. Он не может оторваться, целует страстно и несдержанно. От него голова идет кругом, из-за него Борам намокает так сильно и так ощутимо, что смазка прилипает ко внутренней стороне бедра. — Ты…, — рычит Хосок, отрываясь. Ничего не успевает ответить. Борам взгляда не может оторвать от того, как он хаотично расстегивает ремень, как он тянет собачку вниз и быстро справляется с пуговицами. Она ёрзает с предвкушением, облизывая собственные губы, завороженно наблюдает и жадно сглатывает. Член Хосока блестит из-за выделяющегося предэякулята. Красная головка подрагивает, требуя внимания. Борам еще никогда не хотела кому-то отсосать так сильно, но толстый, покрытый венками член Хосока выглядел слишком… соблазнительно. Она перестала думать про адекватность происходящего в тот самый момент, как увидела секреты своего лучшего друга, и сейчас, когда он нависает над ней, упираясь рукой о спинку дивана; когда он гладит себя, смотря на неё с нескрываемым, извращенным желанием, Борам четко осознает собственную испорченность. — Открой рот, — приказывает Хосок. — Высунь язык. Да… о, Боже мой…, — он стонет в тот момент, как проводит головкой по высунутому языку Борам. — Я так долго мечтал об этом… нет-нет, оставь язык. Дай… я хочу… о, Боже… Борам поджимает пальчики на ногах из-за солоноватого привкуса. Хочет обхватить губами, хочет заполнить свой рот одним лишь Хосоком, но она терпеливо ждет дальнейших указаний. Ей хватило пощечины, чтобы понять, что же ему нравится, чего же он желает. Приятно удивляется, замечая, что он полностью побритый. От него даже пахнет гелем для душа и гелем после бритья. Значит, он уже знал, чем может закончиться их вечер? Знал? Он планировал всё это или…? Хосок завороженно наблюдает за тем, как он водит собственным членом по приоткрытым губам Борам. По кругу. Он выдыхает практически с рыком, когда тонкая ниточка слюны тянется от кончика языка до его головки. Не предупреждая, он резко толкается и протяжно стонет, вызывая у Борам помимо кашля невероятное возбуждение. Он толкается еще раз, шипит, достает до самой глотки, и не обращает внимание на мучения Борам. Её затылок прижат к спинке дивана, её рот и горло заполнены его членом, и рвотный рефлекс выталкивает посторонний предмет, но Хосок не двигается. Он шипит и освобождает рот, рассматривает покрытый слюнями и смазкой член. Толкается еще раз, заставляя вжаться в диван. Делает несколько грубых толчков, пока его стоны разносятся по квартире, пока его кожа покрывается мурашками, пока Борам неосознанно дергает бедрами в надежде отыскать минимальное трение. У неё не было грубых минетов, она не делала ничего подобного с другими, не умела, но то, что с ней делал Хосок… он трахал её рот, и она была совершенно не против. Она с удовольствием давилась, с наслаждением кашляла и задыхалась, с желанием смотрела в его глаза, пошло высовывая язык и жарко выдыхая. Борам теряла рассудок. — Молодец, какая же ты молодчинка, — Хосок гладит по голове, пока надрачивает себе. — Всё так, как я и представлял… Он сползает с неё, тяжело дыша. Наклоняется, чтобы поцеловать, и затем уходит, оставляя Борам наедине с кашлем. Хосок возвращается с полароидом, с ухмылкой. Он садится на пол, заставляет согнуть ноги в коленях и упереться пятками о подушки дивана. Поднимает платье до пояса, обнажая нижнюю часть тела, там, где Борам непозволительно мокрая и сияющая. Хосок скрипит челюстью и рычит, когда рассматривает её. — Ты только посмотри… течешь для меня, — выдыхает восторженно и включает фотоаппарат. — Не смей двигаться. Борам чувствует, как по телу пробегает волнительная дрожь, когда она смотрит в объектив. Хосок пытается запечатлеть то, что ему больше всего интересно, что ему больше всего нужно. Вспышка. Из полароида выползает снимок. Хосок достает его, кладет на столик вместе с фотоаппаратом и восторженно вздыхает. Он подползает ближе, зачарованно касаясь бедер, поглаживая по ногам и целуя низ живота. — Хосок, я…, — вдруг выдыхает Борам, понимая, что она не ходила в душ с утра. — Не останавливай меня. Я… я слишком долго мечтал об этом, — улыбается Хосок, поднимая взгляд. — Попробовать тебя на вкус, ощутить на своём языке… Борам, я хочу, чтобы ты думала обо мне каждую секунду, каждую минуту… чтобы ты теряла рассудок из-за меня. — Я уже его потеряла, — признается, краснея. Хосок ухмыляется и воздушно касается пальцами. Борам вздрагивает и дергает коленями, но не двигается. Тяжело дышит, наблюдая, как он размазывает подушечками указательного и среднего снаружи, как он опаляет горячим дыханием. Хосок преподносит пальцы к своим губам, кончиком языка слизывая смазку… Борам вздрагивает, когда он резко прижимается ртом. Тихо стонет, чувствуя горячий язык, и дергает тазом навстречу. Хосок присасывается вплотную, блаженно мычит и, причмокивая, начинает вылизывать её. Он теребит снаружи, дразнит круговыми движениями и водит вверх-вниз. Хлюпает языком, рычит от удовольствия и умирает от непревзойденного вкуса. Хосок грубый, жадный. Он проникает внутрь сначала указательным, затем средним, продолжая ласкать ртом снаружи. Он ускоряет движения лишь тогда, когда слышит собственное имя, слетающие с губ Борам. — Накорми меня, давай… я так долго хотел этого, ты такая вкусная… — Хосок, это слишком…, — закатывая глаза, хнычет Борам, задыхаясь. — Ты такая горячая внутри, — шепчет, целуя и мягко водя языком вдоль, не прекращая движения пальцами. — Боже, только представь, как хорошо ты примешь меня… как я буду растягивать тебя, как ты будешь сжимать меня, — он хрипло смеется, целуя чувствительные точки. — Борам, ты такая узкая, Боже, — он присасывается и заново мычит. У Борам затекли руки, у неё всё тело сковано, но она всё равно дергается, как в припадке. Пытается насаживаться на пальцы, пытается тереться о лицо Хосока, теряя контроль над телом. — Я сейчас кончу, я… — Я знаю, милая, знаю… Хосок хватает полароид свободной рукой, привстает и наводит камеру на Борам. Он щелкает в тот самый момент, как она кончает, как по его пальцам стекает, как она бьется в судорогах. Сквиртит с такой интенсивностью, что несколько капель попадает на объектив, прямо в кадр, и Хосок теряет голову от восторга, от прелестного снимка, который выезжает сверху полароида. Он вновь прижимается ртом к Борам, слизывая и вычищая. Он заставляет полностью лечь на подушки, пока сам залазит на диван. Выше поднимет её таз, так, что она коленями касается плеч; так, что Хосок может увидеть всё, что ему так нужно. — О, Боже, какой вид… ты так прекрасна, — он целует её ноги, бедра, ведет языком по заднему проходу, из-за чего Борам покрывается мурашками и с испугом распахивает глаза. — Я попробую тебя везде, ты будешь принадлежать мне и только мне… Хосок опять наводит камеру, опять фотографирует. Третий снимок падает куда-то на пол, пока полароид отправляется на диван. Борам пытается его остановить, пытается хоть что-то сказать, но голова кружится. Задыхается, когда вновь чувствует язык там. Покрывается мурашками, ощущает себя слишком открытой, слишком доступной, но Хосок теряет голову не меньше. Он ласкает её пальцами и медленно толкает средний в анальное отверстие. Из него вырывается мягкий стон, когда он чувствует узость. Аккуратно вводит лишь по первую фалангу, успокаивающе целуя и лаская языком чуть выше. Борам неосознанно сжимает его изнутри, что-то шепчет себе под нос, распадаясь на части. Никогда не чувствовала подобного, никогда никому не позволяла касаться себя так… так грязно, так пошло. У неё горит лицо, сердце бьется о ребра, легкие не выдерживают. Рот открывается в немом стоне, когда Хосок добавляет второй палец и входит сразу по вторую фалангу. Он дрочит ей всё быстрее и быстрее, пока языком слизывает сочащуюся смазку. Растягивает, слабо раздвигая пальцы внутри, имитирует волны и резкие толчки, из-за чего тело Борам дрожит всё больше и больше. — Хочу тебя здесь… хочу трахнуть тебя здесь, Борам…, — он смотрит на неё сверху вниз голодным, мрачным взглядом, из-под спавших на лоб волос. — Хосок, прошу, хватит… — Хватит? Но я только начал, — в открытую жалуется, при этом вставляя пальцы глубже. — Перестань мучать меня, — хрипит, стонет и закатывает глаза. — Я хочу тебя не меньше, разве ты не понимаешь, не чувствуешь? Хосок улыбается и смеется. — Я слишком долго ждал. Дай мне насладиться моментом. Он вставляет третий палец, и Борам шипит от боли, от легкого дискомфорта. Хосок плюет себе на пальцы, чтобы было еще мокрее, чтобы было легче проникать. Параллельно, он присасывается выше, проникая языком внутрь, и каким-то образом доводит её до оргазма, хотя Борам сама не понимает, как это возможно. Новые, неизвестные ощущения захватывают с головой, и она тонет. У неё дрожат ноги, она сильнее сжимает пальцы Хосока и обильно течет. Борам хочет коснуться себя, хочет помочь себе плавно пережить всё это безрассудство, но руки всё еще связаны, она всё еще обездвижена. Не соображает, что происходит. Хосок дергает за галстук, заставляя встать на дрожащие ноги. Он тянет в спальню, хватая с собой полароид. Кидает на кровать лицом вниз, тяжело дыша. Он с трудом сдерживает себя, чтобы не взять Борам прямо сейчас. — Приподними таз, опусти голову. Да… да-да… смотри на меня, оглянись на меня. Расставь шире ноги, да… Боже, — он щелкает полароидом, кадр падает на пол. Он даже не проверяет его – лезет к Борам, переворачивает её на спину. Суматошно рыщет в ящиках ближайших тумбочек и достает ножницы. Хосок разрезает платье, смотрит бешено, потеряно. Он облизывает губы и восторженно мычит, когда Борам предстает перед ним в полностью обнаженном виде. Клочки разрезанной ткани он скидывает на пол. Хосок смотрит на неё, как на картину, как на скульптуру, как на произведение искусства, как на божество. Взглядом бродит от губ к шее, от ключицы к открытой, небольшой груди, от выступающих ребер до пупка. Он гладит пальцами по соскам, сглатывая, ладонями касается живота и сжимает таз, рвано выдыхая. Хосок опускается, чтобы оставить нежные поцелуи, чтобы размазать своё восхищение и одержимость по мягкой, светлой коже. Местами кусает, оставляя собственные следы, желая навсегда пометить Борам, как свою. Накрывает девичьи губы своими, целуя с чувствами, с жаждой. Борам дрожит под ним, она ощущает каждое его сомнение, впитывает в себя его восхищение, его зависимость. Хочет большего, хочет его. Хосок поудобнее устраивается между её ног, трется и дрожит. Он разрывает поцелуй и внимательно смотрит в глаза Борам, следит за каждой эмоцией, хочет увидеть всё, что будет расцветать на её личике. Она невероятно мокрая, скользкая, доступная и открытая для единственного Хосока, и он просто больше не в силах сдерживаться. Резко толкается, заполняя до предела. Борам стонет, выгибаясь дугой. Хватает воздух ртом, пытаясь привыкнуть к его размеру, к самому Хосоку, но растворяется в его рычании, в его горячем дыхании, когда он наклоняется и прячет лицо в её шее. — Боже… Боже, блять… блять, Борам, о, Господи, — он мычит, стонет, и толкается, стараясь войти как можно глубже, стараясь полностью заполнить её. — Такая узкая, такая приятная… — Хосок, ты слишком… слишком… — Нет-нет, я не могу быть для тебя слишком, — шепчет и толкается еще раз. — Ты бесподобна… — Черт, я… дай мне привыкнуть, дай мне… пожалуйста… — Борам, — мечтательно стонет и целует, глотая протяжные стоны. У неё тело покрывается мурашками, всё дрожит. Хосок толкается еще несколько раз прежде, чем перейти в ритмичный, жесткий темп, от которого в глазах темнеет. Борам вскрикивает и стонет, выгибается и шире расставляет ноги, чувствуя, как первичная боль плавно перетекает в слишком сладкое удовольствие. Руки затекли, спина болит, всё покрылось напряжением. Кровь в венах словно кипит из-за адреналина, из-за сумасшествия, из-за Хосока. Комната покрывается туманкой, в глазах мутно, а в голове – пусто. Всё, что она слышит; всё, о чем она думает – их стоны, их притяжение, их страсть и огонь. Хосок долбится в неё с необыкновенной силой, вбивая в кровать. Он толкается быстро, резво. Даже если он выскальзывает, он тут же возвращается и ускоряет темп. Каждый раз стонет, задыхается, бормочет что-то неразборчивое, грязное, искреннее. Хосок целует шею, плечи, оставляет новые засосы и привстает на руках, чтобы насладиться видом, что раскрылся перед ним. — Ты такая чудесная, ты такая… блять, я не могу… не могу остановиться, — он стонет, шипит и смотрит вниз, на то, как он исчезает в Борам. — Я так мечтал… я так долго ждал… теперь ты моя, Борам. Моя и только моя, — он пьяно смотрит в глаза, наклоняется, чтобы поцеловать в губы, чтобы укусить в линию челюсти, чтобы грубо застонать. Борам не может никак ответить – она слишком сильно поглощена безумством. Слова Хосока, тон Хосока, его нездоровая увлеченность своей подругой детства… всё это убивает, всё это выворачивает наизнанку. — Хосок… Хосок, прошу… прошу, руки… я хочу коснуться… Он выходит, чтобы перевернуть её, чтобы заново заполнить. Он продолжает толкаться внутрь, пока развязывает, пока снимает веревку. Хосок и сам не понимает, что делает, его ведут чувства, его ведет животное желание, инстинкты, жажда… Осыпает спину Борам поцелуями, укусами, пока долбится в неё. Не обращает внимание на мучительные стоны, затекшие руки, на просьбу притормозить. Хосок почти отключается, когда понимает, что Борам полностью в его распоряжении, что он может делать с ней всё, что хочет, и она не скажет ему “нет”. Борам пачкает простыни в слюнях, кричит в кровать. На глазах выступают слезы из-за насыщенных, ярких ощущений, из-за боли в руках и блядского удовольствия во всём теле. Она хнычет его имя, всхлипывает, расставляя ноги как можно шире, и просит его не останавливаться. — Борам… Борам, кончай… кончай на мой член, давай… ты ведь послушная девочка, ты ведь моя девочка, — густым шепотом проникает в её разум, касаясь губами ушка. — Борам, моя Борам, моя и только моя… — Хосок, я не могу… В третий раз кончает, дрожа и умирая. Вся постель намокает. Хосок выскальзывает, исчезает, и Борам слышит вспышку, слышит, как из полароида выезжает снимок. Глотает слезы, слюни, шипит и всхлипывает, стараясь прийти в себя, стараясь очнуться, но Хосок касается пальцами заднего прохода, проверяя, достаточно ли она растянута. — Н-нет, нет, Хосок, я… я не вынесу… — Я трахну тебя везде, — шипит и пристраивается головкой. — Каждая твоя дырка будет моей… — Хосок, я… о, Боже, стой… — Расслабься. Расслабься, и прими меня, Борам, — шепчет Хосок и старается как можно медленнее войти. Борам чувствует, что он стал еще мокрее. На нем лубрикант. Он выдавливает еще, когда понимает, что всё идет слишком туго. Комнату заполняет аромат граната, кожу покрывает вязкая, слизистая смазка. Пальцами сжимает простынь, чувствуя, что Хосок проник головкой. Хватается зубами за мокрую ткань, когда он проникает еще глубже. Борам мотает головой, думая, что он сейчас её разорвет на части, но Хосок выходит и вновь плавно толкается до половины. — Я не… я не выдержу… — Тише-тише, ты почти полностью приняла меня. Я знаю, что ты справишься, — он ухмыляется, целует в плечи и продолжает растягивать. Борам думала, что это никогда не закончится, но чем больше Хосок разрабатывал её, чем больше лубриканта он выдавливал, тем легче и приятнее становился процесс. Мышцы расслаблялись, она лучше принимала его, и постепенно начинала ощущать неизвестное, но такое необычное удовольствие, о котором даже не подозревала. — Видишь? Умничка, — он целует и постепенно наращивает темп. — Вот так, да… ты отлично справляешься, Борам. Сама подставляется, сама приподнимает таз, чтобы лучше принимать Хосока. Закатывает глаза, стонет его имя и тут же жмурится, когда он ускоряет движения. Слышно, как их кожа бьется друг о друга, слышно шлепки, вязкие, хлюпающие звуки лубриканта. Борам прячет лицо в кровати, чувствуя пот на спине, чувствуя, как она задыхается, как она кашляет из-за недостатка воздуха. Не контролирует своё тело, не контролирует удовольствие… вообще ничего. Всё во власти Хосока. — Борам, ты… Боже, поверить не могу, — он стонет, наклоняется, обнимает одной рукой за шею, заставляя поднять лицо. — Ты такая восхитительная… никто с тобой не сравниться, ты… ты единственная, кто… кто вызывает у меня столько чувств, столько… Боже… — Хосок, я…, — она с трудом дышит, но всё еще плавиться в спазмазмических толчках. — Мне так хорошо… — Я знаю, я чувствую, — он улыбается, целует в щеку, тяжело дышит из-за резвых толчков. — Я так рад, что я доставляю тебе удовольствие… я так рад, что я единственный, кто может быть с тобой. Ты моя и только моя, Борам, помнишь, да? Моя. — Хосок, я хочу… хочу… — Я кончу в тебя, Борам. Я заполню тебя до предела, ты будешь истекать моей спермой, ясно? Ты станешь моей, ты будешь принимать только меня, всё твоё тело будет моим, — он рычал, он крепче сжимал её шею, его движения ожесточились, а член твердел. — Скажи… скажи, что ты – моя, Борам. Скажи, что ты принадлежишь мне. Скажи это. — Я… я принадлежу тебе, Хосок… Я твоя… твоя, Хосок, — хнычет, задыхаясь в слезах, в удовольствии, и стонет в кровать, когда чувствует, как он кончает. Хосок кусает её за плечо, грубо стонет, пока изливается внутрь. Борам чувствует горячую сперму, что бьется о стенки, чувствует хаотичные, интуитивные толчки Хосока, как будто он не хочет выходить, как будто он хочет навсегда остаться прикрепленным к ней. У Борам темнеет в глазах от переизбытка хрупкого экстаза, у неё тело не отвечает, всё поглощено безумием, страстью, непревзойденным удовольствием. Принадлежать кому-то, быть с кем-то, быть чьей-то. Борам никогда о таком не думала, никогда не гналась, но… но Хосок. Если он запрет её в клетке, она не будет против. Если он запретит выходить на улицу, запретит видеться с другими – она ничего не скажет. Борам хочет быть с ним и только с ним. Хочет, чтобы он фотографировал её, дрочил на неё, молился на неё. Она смотрит на него влюбленно, смотрит так же, как и он смотрит на неё. Хосок помешанный, Хосок ненормальный, он не позволит ей сбежать. Он целует сладко, с восторгом, собственнически прикусывая за нижнюю губу. — Ты – моя… я – твой… Борам никогда не покинет его квартиры. Хосок никогда не отпустит её. Борам никого не пустит в их маленький, извращенный мир. Хосок никого не пожалеет, если кто-то вмешается в их идиллию. Борам всегда будет улыбаться ему в камеру. Хосок всегда будет её фотографировать. Они всегда будут вместе. The End.