Глава Восемь с половиной. Рон Уизли и Драко Малфой

Глава Восемь с половиной. Рон Уизли и Драко Малфой (Дрон): Любовь как акт абсурдного милосердия, или Как склеить две половинки разного пазла, чтобы получить третью, новую картинку. Вершина айсберга: Самый неочивидный, самый «за что?» и оттого безумно интересный шип. Золотой мальчик Гриффиндора, символ тёплого, простого добра, и позолоченный негодяй Слизерина, эмблема холодного, манерного зла. История о том, как два антипода, потратившие детство на взаимные гадости, обнаруживают, что ненавидеть уже нечего, а заполнять пустоту после войны — чем-то надо. А что, если этим «чем-то» окажется тот, кто знает тебя хуже всех и поэтому — парадокс — может не бояться? Под водой (где вместо воды — остатки тыквенного сока и дорогой эльфийский виски, смешанные в одной пинте): В каноне они — хрестоматийные враги. Рон для Драко — «рыжий отброс, друг Поттера, нищеброд». Драко для Рона — «гадёныш Малфой, слизеринская погань». Между ними ноль симпатии, тонны презрения и пара тумаков. Базы нет. Есть отрицательная база, долговая яма из взаимных оскорблений. Фанон смотрит в эту яму, пожимает плечами и говорит: «Отличное место для фундамента. Заливаем бетоном ироничного и вынужденного взаимодействия». Глубины (где среди обломков предрассудков обнаруживается пугающая простота): Динамика «Самый нормальный и самый ненормальный». После войны Рон — не герой. Он человек. Тот, кто хочет простых вещей: смеха, свою лавку, семьи, вкусной еды. Он — воплощение здоровой, негероической нормальности, в которой так отчаянно нуждается весь этот искалеченный мир. А Драко — ходячее напоминание обо всём ненормальном: о насилии, предательстве, роскоши как компенсации пустоты. Их союз в фаноне — это не романтика. Это терапевтический акт. Рон, сам того не желая, лечит Драко простотой, требуя от него не подвигов, а человеческих реакций: «Перестань выёживаться и просто скажи, что будешь есть на ужин». А Драко, в свою очередь, даёт Рону то, чего у того никогда не было, — осознание своей ценности вне сравнений. Для Драко, сломленного падением своего мира, Рон не «хуже Гарри» и не «проще Гермионы». Он — Рон. Единственный в своём роде. Недосягаемый эталон чего-то настоящего. Что он в нём найдёт? (Рон в Драко) Вызов без мишуры. С Гермионой — вызов интеллектуальный. С Гарри — вызов быть на уровне подвига. С Драко вызов бытовой, человеческий. «Смогу ли я до него достучаться? Смогу ли я заставить этого язвительного придурка улыбнуться?» Это не задача по спасению мира. Это личный квест, где наградой будет не медаль, а редкая, невольная ухмылка Малфоя. И эта награда дороже, потому что заслужена не магией, а упрямой человечностью. Что он в нём найдёт? (Драко в Роне) Иммунитет к своей язве. Рона невозможно уязвить намёками на бедность или недостаток ума — он всё это уже слышал, принял и живёт с этим в мире. Драко, чьё главное оружие — больные места других, против Рона безоружен. И в этом шокирующем бессилии рождается странное уважение, а затем и зависимость. Рон становится для него живым убежищем от самого себя, от необходимости играть роль. С Роном можно молчать. Или ругаться. И это будет настоящее. Травма? Нет, травмы слишком серьёзное слово. Общая усталость. Их связывает не глубокая боль, а общая усталость от грандиозного. Оба устали быть символами: Рон — символом «верного друга», Драко — символом «падшего врага». Им обоим наконец-то позволено быть неважными. И в этой неважности они и встречаются — на нейтральной, пустынной территории послевоенной жизни, где можно просто быть парнем из лавки и парнем, который туда заходит, чтобы купить нелепую волшебную безделушку и обменяться парой колкостей. Травмы нет. Есть общая передышка. Дно (где вместо дна — уютный бар «Три метлы», где они сидят в углу, не разговаривая, но и не дерясь): Почему этот, с канонической точки зрения немыслимый шип, находит своих адептов? Фантазия о конечной простоте. После всех сложностей, предательств и политики — вот он, самый простой, понятный и не имеющий скрытых мотивов человек. Рон. С ним всё на поверхности. Для уставшего от интриг фаната (или персонажа) это — бальзам. Красота непредсказуемости. Свести Рона и Драко — это очередной высший пилотаж для автора. Это вызов самому себе: сделать убедительным то, во что не верит даже сам фандом. Если получится — это шедевр нарративной инженерии. Мечта об исправлении без усилий. Не «спасти врага», а... забыть, что он враг. Просто жить рядом, пока старые границы сами не сотрутся. Это очень взрослая, очень уставшая фантазия о мире, где хватит сил только на то, чтобы не ненавидеть. А теперь, против всех законов драматургии: Почему этот суп из топора всё-таки мог бы навариться? Они — последние, кто ждёт от другого чего-то великого. Все ожидания с них сняты. Гермиона ждёт от Рона взросления, общество ждёт от Драко раскаяния. А они друг от друга не ждут ничего. И в этом вакууме ожиданий возможно чистое, необременённое взаимодействие. «Ты здесь?» — «Да. Устал?» — «Да». — «Пойдём что ли выпьем?». Это не страсть. Это договор о взаимном нераздражающем существовании, который неожиданно перерастает в нечто большее. Взрослый Рон — это сила. Это не неуверенный подросток. Это мужчина, прошедший войну, построивший бизнес, знающий себе цену. Такой Рон не лебезит и не пытается что-то доказать. Он может зайти в паб, купить Драко выпивку и сказать: «Знаешь, а ты и правда был конченым засранцем. Так и не изменился?» И Драко, ошарашенный такой прямолинейностью, может впервые в жизни ответить честно: «До сих пор засранец. Но стараюсь меньше». Их диалог начинается не с романтики, а с разоружения. Любовь как последняя, самая нелепая победа над прошлым. Для Драко быть с Роном — высшее проявление презрения ко всему, чему его учили. Это плевок в лицо отцу, чистоте крови и всему этому блестящему хламу. А для Рона быть с Драко — это окончательная победа над своим комплексом неполноценности. Это живое доказательство: «Я настолько крут и уверен в себе, что мне даже этот не страшен. Более того, он теперь мой». Их союз — не слияние, а партизанский акт личного освобождения для обоих. Итоговая диагностика: Снон — это не история о любви. Это фанонная гипотеза о том, что после всех битв и драм самое радикальное и исцеляющее — это найти того, с кем можно быть скучным, простым и раздражённо-искренним. Это шип не для романтиков, а для прагматиков и циников, которые верят, что самые прочные связи иногда рождаются не из страсти, а из общего «похуизма» по отношению к великим сценариям, которые для них когда-то писали. Они не дополняют друг друга. Они отменяют друг для друга необходимость играть утомительные роли. И в этой отмене — странный, корявый, но настоящий покой. Какой-никакой, а тыл.

ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ (или эпилог к главе 8.5)

И раз уж мы заговорили о радикальных фанонных конструкциях с участием Рона Уизли, нельзя обойти вниманием самый экстремальный, готический и психологически извращённый вариант: Люциус Малфой / Рон Уизли. Это уже не история о двух травмированных ровесниках. Это — чистая проекция. Фанон здесь работает не с персонажами, а с архетипами. Динамика: Искуситель и Искушение. Падший Ангел и Простота. Люциус, потерявший всё — статус, состояние, сына (в эмоциональном плане), — видит в Роне то, что он презирал и чего одновременно безумно желал: непритворную жизненную силу, простоту, «грубую» честность, неиспорченность. Рон для него — живой амулет от тлена, последний шанс прикоснуться к чему-то настоящему. Для Рона же (в этой фантазии) Люциус — это вызов на уровне всей его системы ценностей. Покорить того, кто считал его грязью. Не просто получить признание врага, а подчинить самого Врага. Это высшая форма компенсации за все детские унижения, но достигаемая не через победу, а через обладание. Почему это существует? Это не шип в обычном смысле. Это фанонная готическая новелла, психологический хоррор и исследование пределов власти и унижения. Это фантазия о том, что даже самое чёрное, надменное зло может быть сломлено и обесчещено самой простой, «вульгарной» человечностью. Или, наоборот, фантазия о том, как простота может быть развращена и поглощена изощрённой тьмой. В двух словах: Если "Дрон" — это терапия для Драко, то Люциус/Рон — это катарсис, месть и падение, обёрнутые в бархат и шёлк. Это уже не про отношения. Это про символическое убийство прошлого и рождение чего-то нового, чудовищного и прекрасного. И это — последняя, самая далёкая планета в системе странных притяжений Рона Уизли. P.S. Ну вот, с Роном мы, кажется, разобрались окончательно. Его судьба в фаноне полна сюрпризов. Но наш путь лежит к другим странностям. Следующая остановка — «Драко Малфой и Луна Лавгуд (Лунарко/Дракона): Любовь как встреча двух планет с разными законами физики, или Диалог глухого со слепым, который почему-то работает».