Пролог. Мальчик, который звёздами любим

В доме номер четыре по Тисовой улице проживало семейство Дурсль. С какой стороны ни глянь, они были абсолютно нормальными: мистер Дурсль имел успешную работу, возглавляя фирму по производству дрелей, миссис Дурсль была примерной матерью и домохозяйкой, а их сын имел абсолютно нормальное для своего возраста развитие, как физическое, так и умственное, чему не могли нарадоваться его родители. Правильные. Положительные. Обычные. Хоть заходи в дом с камерой и снимай рекламу какого-нибудь молока или хлопьев. И, по чистой случайности, миска и с молоком, и с хлопьями выпала из худых детских рук. Тарелка с шумом разбилась, молоко расплескалось по полу, ложка отскочила, разбрасывая получившуюся кашу из фарфора и еды в ещё более неприглядное месиво. Семья, до этого момента мирно беседующая за столом и уплетающая завтрак, повернулась на шум. Внезапно вся идиллия испарилась: Вернон Дурсль, отец семейства, перестал улыбаться, его маленькие глаза опасно сверкнули, а лицо покраснело от ярости. Петунья Дурсль нахмурилась, смотря одновременно с гневом и презрением — племянник опять приносит им убытки. А маленький Дадли довольно заулыбался — так дети смотрят на то, как герои обнажают свои оружия, дабы расправиться с неугодными. Неправильными. Ненормальными. Гарри замер безвольной куклой. Бежать? Он не настолько быстрый. Драться? Он не настолько сильный. Всё, что он может — это посильнее зажмуриться и напрячься всем телом, чтобы было не так больно. Или хотя бы казалось, что не так больно. Вернон встал и подошёл к мальчику. Гарри не шелохнулся. Подзатыльник заставил боль током прокатиться по всему позвоночнику. — Гадкий паршивец! Ты заработал на эту тарелку, чтобы её разбивать?! — Гарри молчал. Если честно, он молчал почти всегда. Его слово… всё равно ничего не изменит, — Ты на неё не заработал!!! Не заработал ни на это, ни на еду, даже на воздух в этом доме ты не заработал! — следующий удар пришёлся по лицу. Этот был не сильным, даже почти безболезненным. Лишь унизительным, — Так ты благодаришь нас за то, что мы не вышвырнули тебя за порог, когда твои ничтожные родители сдохли?! Мерзавец! Да если бы не мы, ты бы ещё в младенчестве издох от холода!!! И после эт… — Вернон, — немного строго прервала мужа Петунья и указала глазами на сына. Конечно, она сама была не прочь преподать урок несносному племяннику, но женщина не могла допустить, чтобы её милый Дадли слышал брань из уст отца. Мистер Дурсль ещё пару раз шумно вздохнул, унимая злобу, но ругаться перестал. Ради семьи можно и потерпеть. А Гарри, если честно, не знает, ради чего подобное терпит он. — Уберись и скройся с глаз, — выплюнул Вернон, направляясь обратно за стол, — И сегодня есть не будешь, раз не хватает мозгов управиться с едой. Гарри безмолвной тенью выскользнул из кухни. Он надеялся, что пока он будет искать тряпку, все забудут о его существовании. Пока мальчик стоял у раковины, взгляд невольно скользнул к зеркалу. На непонятного цвета коже алел отпечаток чужой руки, тут и там проглядывались ушибы и гематомы. Вечно растрёпанные чёрные волосы некрасиво обрамляли лицо, детская худоба, ухудшенная частым лишением еды, смотрелась мерзко и даже пугающе. А глаза… Гарри бы хотел вырвать себе глаза в первую очередь затем, чтобы никогда больше их не видеть. Зрачки, вечно испуганно сжавшиеся, терялись на фоне болотно-зелёной радужки, от чего взгляд всегда казался бездумным и безвольным. И самое страшное, что это была правда. Гарри таким и был — безвольным и бездумным. Бесправным и жалким… Мальчик бы при всём желании не вспомнил, где он это слышал, но Гарри точно знал, что глаза — зеркало души. А его душа была отвратительной. Мальчик поспешил перевести взгляд на влажную тряпку — да даже на разлагающийся труп лучше смотреть, чем на собственное лицо. Руки машинально выкрутили кусок ткани, убирая лишнюю влагу, а Гарри упорно смотрел вниз. Он чувствовал, как даже от мимолётного контакта с зеркалом горло сжали мерзкий холод непрошенных слёз и горечь тошноты. Когда Гарри вернулся, его дядя уже закончил с завтраком и ушёл на работу, а тётя с кузеном выходили из-за стола. Это хорошо. Пока они заняты, у него есть небольшая возможность выдохнуть. Мальчик принялся аккуратно убираться, благо работы было минут на пять. Не так уж плохо, если подумать. По крайней мере, не хуже обычного. И стоило только мелькнуть этой мысли в голове, как Гарри с силой толкнули. Он не упал — руки и так упирались в пол — но тело резко подалось вперёд, прижимаясь к поверхности. Ткань под пальцами продырявилась и стала окрашиваться в красный. Гарри чуть приподнял руки — некоторые осколки вошли достаточно глубоко, чтобы не упасть под силой притяжения. — С дороги, ничтожество! — радостно кинул оскорбление Дадли, и, довольный собой, — действительно, он уже почти такой же взрослый, как папа — пошёл в детскую, наслаждаться игрушками и свободным временем. Гарри повернул кисти рук, смотря на порезы пугающе безразлично. Он знает. Он и сам знает, что ничтожен. Неужели обязательно напоминать каждый день, каждый час, каждую секунду, всему и всем? Тихие слёзы растворились в каплях крови. Ему действительно хотелось умереть. *** Сегодня был радостный день для всей семьи. Причина этой радости — успех на работе мистера Дурсля. Не вдаваясь в тонкости профессии, Вернон с гордостью рассказывал жене и сыну о том, что ему удалось привлечь на свою сторону очень полезных людей, покупать у которых определённые материалы было значительно дешевле, чем у его прошлых партнёров. И самое прекрасное — новые знакомые вернулись в Англию из Франции совсем недавно, до этого предпочитая заниматься делами на континенте, и никто кроме мистера Дурсля не был столь скор и смекалист, чтобы оперативно договориться о сотрудничестве. Дадли был невероятно горд отцом, даже если не совсем понимал, что именно произошло, а Вернон закончил свой рассказ тем, что он, завершая переговоры, пригласил хозяина и хозяйку компании к ним в гости. Петунья довольно закивала — ей только в радость. Мало того, что муж заключил такую выгодную сделку, так ещё и к ним в гости, на зависть соседкам, приедут очень серьёзные люди. Так что миссис Дурсль, не раздумывая, заверила супруга, что сделает всё необходимое для идеального ужина. Что-что, а подобные обещания Петунья всегда выполняла на совесть: дом был прибран настолько тщательно, что казалось, ещё чуть-чуть и заблестит, стол ломился от еды, а оставшиеся в духовке блюда разносили по воздуху ароматный запах. Сама миссис Дурсль тоже выглядела более чем достойно, нарядившись в одно из своих лучших платьев, а Дадли, хоть и не без капризов, был одет в костюм, вызывая умиление у родителей. Вернон немного нервно взглянул на время — гости славились своей пунктуальностью, так что приехать должны были в течение двух минут. — Итак, — мужчина бодро хлопнул в ладоши, призывая обратить на себя внимание, — у нас всё готово? — Горячее, холодное, десерты, напитки, — собранно перечислила Петунья. — Стол уже накрыт, соседи предупреждены, что сегодня нас не следует тревожить, — на этих словах улыбка миссис Дурсль невольно стала шире. Выражение лиц соседей были даже более красноречивыми, чем она представляла. — И я обновила свои знания о французской культуре, на случай, если у нас возникнет пауза в диалоге, — слабость Петуньи, появившаяся ещё в школьные годы — небольшая увлечённость Францией. Хоть она и не научилась бегло говорить на французском языке, но всё же гордилась тем, что её знания об этой стране не столь поверхностны, как у окружающих. Мистер Дурсль довольно кивнул — сейчас хобби жены было им как никогда кстати. — Замечательно! Как всегда замечательно, — Петунья спокойно кивнула. Слова мужа приятны, но пусть он даже мысли не допускает, что может быть «не идеально», — Дадли? — Поздороваться, улыбаться, не лезть пока не спросят и отвечать по делу, — лениво и со вздохом перечислил Дадли, ковыряя носком ботинка угол ковра. Его энтузиазм иссяк ещё во время надевания рубашки, и сейчас он стоял только потому, что родители пообещали ему новую компьютерную игру за примерное поведение. Но ни Вернона, ни Петунью этот факт ничуть не огорчал, и мистер Дурсль лишь кивнул, довольный сыном. — Молодчина, — похвалил он. Дадли немного насупился, но сдержал скучающий вздох. — И ты, — это было сказано с таким отвращением и пренебрежением, что не осталось никаких сомнений, кому именно предназначалась фраза. Гарри, до этого спокойно стоящий на лестнице, чуть вздрогнул — каждый раз чужой голос будто внутренности скручивал. Дадли же позабыл о скуке. Да какая там скука — в мгновение он стал выглядеть так торжественно, будто через минуту гости придут непосредственно к нему. Вы только подумайте — он уже достаточно вырос, чтобы присутствовать при встречах родителей, быть со взрослыми наравне. Не то что его жалкий кузен. — Издашь хоть один звук… — предупреждающе зарычал Вернон. Гарри посильнее сжал перила: угроза в завершении не нуждалась. Мистер Дурсль, посчитав, что всё улажено, повернулся к зеркалу, чтобы в очередной раз проверить свой внешний вид. Гарри же, убедившись, что он может быть свободен, развернулся и стал подниматься на чердак. Нет, пожалуй, он всё-таки лжёт. Немного… не радости, это слишком светлое чувство, но всё же капельку спокойствия он имеет. И эта капелька была на чердаке. В дни, когда тётя и дядя хотели притвориться, что его не существует, они отправляли его не в чулан под лестницей, а наверх. Тут было… здорово. Никто не бил, не трогал, не кричал, не требовал. Комната была пыльной, но не сырой, позволяя пригреться внутри и вдыхать приятный запах древесины. Хоть там было много хлама, но для маленького мальчика комната казалась чрезвычайно просторной, в особенности если сравнивать с чуланом, где ему приходилось ютиться большую часть времени. Кстати о хламе. Хоть Гарри уже при всём желании не вспомнит, что он когда-то в нём рылся, но именно обилие забытых, ненужных предметов помогло ему приобрести единственную вещь. Свою вещь. Мальчик тихо прошёл вглубь чердака, скрываясь за поставленными друг на друга коробками. Сел и стал внимательно всматриваться в половицы: Гарри был почти уверен, что очки уже стали слишком слабыми для стремительно падающего зрения, но надежды на замену в ближайшее время не было. Но, когда мальчик нашёл нужную дощечку, эта мысль тут же вылетела из головы, сменившись предвкушением. Тонкие пальцы отодвинули половицу и выудили из образовавшейся дыры скрипку со смычком. Гарри не помнит очень многого. Не помнит, откуда взялась эта скрипка, не помнит, сколько именно раз он к ней прикасался, как учился играть, как много раз зажимал струны и проводил по ним смычком, пока звук наконец-то не становился чистым. И он почти уверен, что сегодняшний день он тоже не вспомнит уже через неделю. Словно растение, которому обрубают корни каждый раз, когда они становятся слишком заметными. Ни рода, ни племени. Но он не был пустым. Пока нет. В голове, где-то очень глубоко, под самой коркой, пустили корни прекрасные цветы мелодий. Гарри не уверен, но ему кажется, что он запомнил каждый мотив, который когда-либо слышал. Будь то песня из фильма, мелодия из рекламы, напев из компьютерной игры, трек, который крутили по радио в магазинах и машинах. Он любил это всё. Любил тихое спокойствие, которое приносили нежно переплетающиеся звуки. Любил непредвзятость, с которой относился инструмент к людям. Пока делаешь правильные движения — струны отблагодарят нежным переливом. И как будто уже не важно, что на самом деле он ничего не стоит. А ещё… — Пожалуйста, будь потише, — едва слышно прошептал мальчик, ласково проводя рукой по нижней деке. А ещё скрипка каким-то образом слышала его. Всякий раз, когда Гарри просил её быть потише, она беспрекословно выполняла его желание, будто и вправду внимала чужой речи. Глупости, возможно — его слова даже люди не слушали. Но Гарри всё равно чувствовал благодарность, словно вещь в его руках соглашалась на своё положение по доброй воле. Мальчик перехватил скрипку. Ручаться за то, насколько правильно он её держал, Гарри, конечно, не может. Но едва слышное пение под смычком подсказывало, что он всё делает правильно. *** Всё шло идеально. Великолепно. Правильно. Нормально. Разговор тёк неторопливо, иногда прерывался, но каждый раз выравнивался в нужную сторону. Гости выглядели довольными, Дадли вёл себя более чем прилично. Петунья задавала вопросы о чужой жизни в Европе, гости сдержанно, но вежливо отвечали, не спеша поедая ягодный пирог и попивая чай. Как вдруг все услышали звук. Признаться, Дурсли даже сперва не поняли, что они что-то услышали. Они предприняли буквально всё, чтобы в доме было максимально тихо, а этот звук был столь инороден, что каждый из них на миг забеспокоился, а не стали ли они страдать слуховыми галлюцинациями? Но спустя секунду гости тоже озадаченно завертели головами, разрушая теорию о нереальности происходящего. В следующий миг Вернон и Петунья синхронно побелели, в то время как Дадли всё ещё пытался понять, что именно он слышит. А вот у гостей уже не оставалась сомнений, что именно они слышат. Хоть им не была знакома мелодия, что лилась по гостиной родниковой водой, но сомнений в том, что кто-то играл на скрипке, не было никаких. Вернон посильнее стиснул зубы и через силу улыбнулся. Как только гости уйдут, он наконец-то придушит этого злопакостного ребёнка. Петунья виновато отвела взгляд в угол комнаты. Она была уверена, что эта чёртова штука потерялась ещё во время переезда, забытая и так и не освоенная. Кто ж знал, что у мальчишки хватит духа шариться по их вещам? — Прошу прощения, в доме есть кто-то ещё? — вежливо спросил мистер Вилсон, но на тон тише, по прежнему прислушиваясь и силясь угадать название мотива. — Какая чудесная мелодия. Это же скрипка, я верно понимаю? — конечно, это был риторический вопрос — в своём слухе миссис Вилсон не сомневалась. Однако внезапное появления звука было слишком интересным, чтобы не присоединиться к диалогу хотя бы подобным образом. Петунья и Вернон переглянулись. Из всего, что могло пойти не так, это было самым худшим. Но спустя миг миссис Дурсль взяла себя в руки. Она была в этом виновата, пусть и косвенно, так что и ей брать ситуацию в свои руки. — …Всё так, — Петунья тяжело вздохнула — даже слишком, если смотреть со стороны. — Видите ли, у меня есть племянник. Но моя сестра и её муж, — женщина покачала головой и опустила взгляд к себе на колени, — они страдают от алкогольной зависимости, — взгляд Вилсонов тут же стал ужасно участливым и сочувствующем, миссис Вилсон невольно поднесла руку к лицу. — Мальчик очень страдает, так что мы позволяем ему оставаться у нас время от времени. Всё-таки не чужие люди. Дадли непонимающе взглянул на маму. Почему бы просто не рассказать, что Гарри — ничтожество, которому и на свет появляться не стоило? Да за то, что они терпят кузена, им уже положено как минимум огромное восхищение. Но всё же мальчик промолчал — родители, должно быть, знают что-то ещё, что не позволяет им жаловаться открыто. — Бедный ребёнок, — вздохнул мистер Вилсон. — Сочувствую вам. Это, должно быть, очень тяжело. — Благодарю, — слегка отчуждённо кивнула Петунья. — Делаем, что можем, — вторил жене Вернон. — Извините, а можно поинтересоваться, сколько лет вашему племяннику? — спросила миссис Вилсон, надеясь, что он достаточно взрослый для того, чтобы справляться с такой жизнью. Петунья едва удержалась от того, чтобы не скривить лицо — если так пойдёт и дальше, то гости попросят позвать мальчишку, и он точно их опозорит. — Ему восемь лет, как и Дадли, — всё же улыбнулась миссис Дурсль. Мистер Вилсон поперхнулся чаем. У миссис Вилсон губы самопроизвольно распахнулись. — Сколько?! — в один голос вскрикнули они, а затем тут же смутились своей бурной реакции. — Прошу прощения. — по-прежнему немного сконфуженно, но взбудоражено сказала миссис Вилсон, — Просто… это действительно поразительно. Ребёнок его возраста… извините, а с ним кто-то занимается? — женщина выглядела действительно заинтересованной. Петунья прикусила щёку изнутри — они зашли на очень тонкий лёд. Однако если соврать сейчас, то этот обман может всплыть в ближайшие минут пять. Слишком рискованно. — Насколько я знаю, нет, — в конце концов смогла выдавить из себя миссис Дурсль. — Потрясающе, — миссис Вилсон невольно улыбнулась, — нет, в самом деле, потрясающе. Я сама умею играть на фортепиано, и мы с Мэйсаном несколько лет назад решили учить этому нашу дочь, так что я понимаю, как это порой сложно. А тут… подобное… — Ну, одно Бог забирает, второе даёт, — добродушно улыбнулся Вернон, надеясь, что на этом тема и закончится. — Вот уж точно… — задумчиво кивнул мистер Вилсон. — …А не затруднит ли вас позвать этого молодого человека? Вернона и Петунью прошиб холодный пот. Это был определённо наихудший сценарий. — Извините, но я боюсь, что он несколько… не в духе. Творческая натура, сами понимаете, — предприняла попытку отмахнуться миссис Дурсль. — Однако вы всё равно его позовите, — настояла миссис Вилсон. А затем, поняв, как её просьба прозвучала со стороны, поспешила поправиться. — Не хочет играть — пускай. Но всё-таки лучше пусть он посидит с людьми. Ребёнку нужно видеть побольше поведенческих моделей, которые… не будут ассоциироваться с родительскими. Да и мало ли? — женщина с надеждой повернулась к мужу, ища поддержку. — Вдруг он голоден, но стесняется подойти? — Пусть подойдёт, — кивнул мужчина. Миссис Вилсон благодарно кивнула. — Действительно, лишним не будет. Дурсли едва удержали тяжёлый вздох. Не прокатило. — Одну минуту, — напряжённо улыбнулся Вернон и вышел из-за стола. *** Сегодня играть было больнее обычного. Как правило, даже когда ему прилетало, Гарри пытался не травмировать пальцы — выполнять любую работу становилось дискомфортно от порезов. Однако везло ему далеко не всегда, если подобное можно назвать везением. И в целом, он был вполне в состоянии терпеть. Вот только сегодня боль отчего-то была острее. Запоздало закралась мысль, что, возможно, он вытащил не все осколки из-под кожи. Но отвлекаться на это не хотелось. Он и так не знает, когда в следующий раз сможет сюда прийти. Тратить время на подобные мелочи казалось кощунством. Вот только… что-то было не так. Что-то другое, где-то на периферии, что-то очевидное, но одновременно совсем незаметное. Что именно это было Гарри понял, когда услышал тяжёлые шаги дяди, приближающиеся к лестнице на чердак. Мальчик резко отдёрнул смычок от струн и побледнел. Он не заметил. Не заметил момента, когда скрипка, желая быть услышанной, разрушила полусонную пелену, сковывающую воздух и не позволяющую окружающим внимать её голосу. Стратегия бей или беги умерла в своём зачатке, когда дверь со скрипом отворилась, и механизм спустил лестницу. Хотелось спрятать дорогой сердцу инструмент, защитить, не дать сломать, но панический страх сковал всё тело ледяными кандалами. Гарри бы честно хотел это исправить, но не мог. Каждый раз он боялся так сильно, что едва не переставал дышать. — Где ты? — злым шёпотом позвал дядя. Умом Гарри понял, что гости пока не ушли, и прямо сейчас ему грозит разве что подзатыльник, но животный страх всё ещё часто дышал в спину, отключая способность двигаться. — А ну подошёл! Живо! В конце концов Вернон прошёл вглубь комнаты, не дожидаясь чужой реакции. И увидел там то, что и ожидал — мелкая дрянь забилась в самый угол, как крыса. Скрипка и смычок были сжаты в заставших от испуга руках. — Встал, если не хочешь, чтобы я тебя поднял, — Гарри определённо не хотел, так что, пересилив себя, он отлепил ватные ноги от пола, параллельно перекладывая скрипку и смычок в одну руку — ту, которая подальше от дяди. — Сейчас ты пойдёшь вниз, и будешь делать то, о чём тебя попросят взрослые. Понял? … что? Стоп, погодите, правда, что? Зачем ему идти вниз? Гости хотят его увидеть? Почему? Это какая-то странная шутка? Или же… Гарри почувствовал, что ещё немного и он снова упадёт. Незнакомцы же… не могут ему навредить? Им же нельзя, правда? Или можно… — Я к тебе обращаюсь, — прорычал дядя, терпение которого уже трещало по швам. — Ты понял или нет? Гарри, если честно, ничего не понял, но поспешил кивнуть. Так, возможно, будет не сильно больно. Поглубже вздохнув, мальчик отложил инструмент и сделал шаг в сторону двери. — Это, — внезапно прервал путь раздражённый голос, — возьмёшь с собой. Гарри невольно вздрогнул. … нет. Нет, он не хочет, не может. Тело? Можете кричать, тянуть, трясти, бить, пинать — Гарри стерпит. Не то чтобы у него когда-то был выбор. Но скрипка? Это не просто единственный ценный предмет, который есть у мальчика. Это единственное ценное, что есть внутри него. Кем он будет, если лишится этого? Уж лучше сразу смерть, чем сплошная гниющая пустота, съедающая плоть изнутри. Но ему не предоставили не то, что права отказаться, у него не было даже времени выразить слабый протест — мистер Дурсль потянулся к скрипке, намеренный взять её в руки. Гарри подскочил и без задней мысли выхватил вещи, посильнее прижимая к себе. Мальчик тут же напрягся: за такое поведение он в скором времени горько поплатиться. О том же, очевидно, подумал и Вернон, разъярённо сверкнув глазами, но на сей раз промолчав и направившись к лестнице. Гарри безликой тенью двинулся следом. Пусть делают, что хотят, но скрипку он отдаст только через свой труп. — Извините за задержку, — вернул себе добродушную интонацию Вернон, переступая порог гостиной. — Гарри, поздоровайся с мистером и миссис Вилсон. Гарри перевёл полный недоумения взгляд на пол. Поздороваться? Он? А это никого не разозлит? Или его молчание злит сильнее? А как вообще люди здороваются? «Привет»? Так можно обращаться ко взрослым? «Добрый вечер»? Может ли он говорить так, если не считает вечер добрым? «Рад познакомиться»? Чёрт возьми, Гарри не рад, он в ужасе. Тишина напрягала даже больше, чем крики. — Гарри, со взрослыми нужно здороваться, — по прежнему спокойным голосом повторил мистер Дурсль, однако мальчик буквально кожей чувствовал, сколько ненависти притаилось за чужими зрачками. Гарри смог лишь кивнуть головой — слова по прежнему застревали в горле, как винт, который пытались выдернуть из древесины обратной стороной молотка. Лицо мистера Вильсона оставалось безучастным, но взгляд наполнился сочувствием. Миссис Вилсон ощутила, как у неё что-то сжимается в груди. Невооружённым глазом было видно, что жизнь мальчика далеко не сладкая. Он был на порядок меньше не только своего кузена, который был довольно крупным во всех отношениях, но и сверстников в целом — если бы супругам не сказали, что Дадли и Гарри ровесники, Вильсоны бы подумали, что сын мистера и миссис Дурсль старше его по крайней мере года на два. Одежда была на несколько размеров больше нужного, явно заношенная и старая, одна из дужек очков обмотана скотчем, а на сжимающих инструменты кистях тут и там виднелись синяки и ссадины. Ещё сильнее ситуация усугублялась поведением — мальчик был чуть ли не до смерти запуганным. «Бедный ребёнок,» — подумала миссис Вилсон. — Ничего страшного, милый. Присаживайся и не стесняйся, — постаралась как можно ласковее сказать женщина, но это явно не сильно помогло — Гарри сделал большой круг, держась на наибольшем возможном расстоянии ото всех людей и примостился на самом краю дивана так неестественно, будто его кто-то за верёвку туда притащил. Однако… миссис Вилсон немного наклонила голову и поняла, что ей не показалось — мальчик смотрел на скрипку. Даже если ребёнок травмирован, он всё ещё ребёнок. А какому ребёнку не приятно рассказать о том, что ему нравится? — Тебе нравится играть? Мальчик неожиданно резко поднял голову и посмотрел прямо на миссис Вилсон, совершенно обескураженный и сбитый с толку. Она… что? Нравится ли ему играть? То есть, да, ему очень нравится, но какое ей дело? Его хотят наругать? Сказать, насколько плохо у него получается? Но тогда зачем задавать такой нейтральный вопрос? Гарри растеряно кивнул. У всей этой ситуации есть только один плюс: теперь он слишком шокирован, чтобы замечать рядом с собой родственников, и физически не мог продолжать трястись от страха, когда настолько сильно не понимал, что от него хотят. — Это очень здорово, — искренне улыбнулась миссис Вилсон, вызывая новую волну непонимание в детской голове. — Ты давно играешь? — задала следующий закрытый вопрос женщина. Если мальчику проще отвечать без слов — пускай. Тут точно есть какой-то подвох, Гарри уверен. Не то чтобы ему нравилось бояться, нет, он это ненавидел. Но всё же мальчик предпочитал знать заранее, как именно его решат поддеть. Это позволяло немного собраться с духом и сгруппироваться. Хоть мысли и метались из стороны в сторону, но возможности не отвечать у Гарри по прежнему не было, так что пришёлся вспоминать вопрос. Давно ли?.. спросите что-нибудь полегче. Мальчик честно попытался вспомнить, но, так и не выудив нужные воспоминания из пропасти забвения, лишь пожал плечами и виновато опустил взгляд. — Не помнишь? — Гарри вновь удивился: как она угадала? Ладно, как он ещё может представить. Но вот зачем кому-то тратить моральные силы на то, чтобы понять его? Гарри не знал. — Ничего страшного. В любом случае, у тебя замечательно получается. Гарри едва удержался от того, чтобы не подавиться слюной. Видит бог, если бы мальчик сейчас что-то ел или пил, он бы поперхнулся и наконец-то сдох. Глаза широко распахнулись и странно блеснули, руки едва не выронили скрипку со смычком, и если бы Гарри не приложил усилие, чтобы сжать губы, рот бы точно удивлённо раскрылся. Чего, блин? Нет, он точно заснул на чердаке. Или потерял сознание. Возможно, дядя разбил ему голову об скрипку, окончательно выбешенный его поведением. Гарри ещё мог допустить, что его зачем-то позвали взрослые. И даже вежливость этой женщины можно было как-то обосновать. Но похвала? Нет, это невозможно. — …Почему? — голос прозвучал совсем тихо и немного хрипло от долгого молчания. Но Гарри совсем не понимал, что происходит, не знал, что и думать. Конечно, его слово ничего не стоит, но вдруг его бы поняли, вдруг бы услышал. Захотели услышать… — Что «почему», дорогой? — непонимающе переспросила миссис Вилсон, считая за прогресс то, что мальчик решил подать голос. — Почему вы меня хвалите? — Гарри говорил совсем тихо, не совсем рассчитывая на ответ. Но… Боже, он впервые понял, насколько сильно ему хочется, чтобы окружающие не игнорировали его. В глубине потемневших глаз переливалась надежда, словно изумруды, уроненные в болото. Миссис Вилсон едва удержалась от жалостного вздоха. Насколько же всё было плохо? — Потому что ты действительно великолепно играешь, — искренне сказала женщина, найдя в себе силы сохранить мягкую улыбку. — Почему бы не похвалить кого-то за хорошую работу? … Гарри точно умер. И если бы он знал, что смерть так приятна, то, пожалуй, уже давно бы утопился в раковине или сунул спицы тёти в розетку. Потому что подобные слова могли значить лишь две вещи. Либо он играет действительно неплохо, либо он понравился кому-то настолько, что даже если его навыки ужасны — его всё равно решили похвалить. Оба этих варианта звучали настолько абсурдно, что Гарри не мог определиться, который бы с большей вероятностью никогда не произошёл в реальности. По крайней мере, в той реальности, в которой он был буквально десять минут назад. Бледные губы невольно дрогнули. Эта женщина… такая странная. Ненормальная. Она ему нравится. Миссис Вилсон же, заметив, что лицо Гарри смягчилось, стало даже почти довольным и будто чуть-чуть смущённым, решила продолжить эту причудливую коммуникацию. — Гарри, а ты можешь сыграть для нас? Если ты не против, конечно, — мягко попросила миссис Вилсон. Если бы Гарри был чуть меньше удивлён, он бы растерялся. Но сейчас? Всё и так уже чересчур причудливо, так что изменит ещё одна странность? — …Не против, — через несколько секунд смог прошептать Гарри, от чего взгляд гостей стал заинтересованным. Вот только стоило телу принять привычную позу, как смычок замер в миллиметре от струн. А… что он должен играть? Обычно мелодии вырывались будто сами, перетекая из головы в реальность так незаметно, что Гарри даже не всегда задумывался о том, что именно он играл. Теперь же, почувствовав столько нового и непонятного одновременно, тело вместе с разумом пребывало в диссонансе. Мозг не мог вспомнить ничего, хоть отдалённо похожего на музыку. Хах… Гарри, конечно, часто попадал в неприятные ситуации. Но подобное с ним впервые. Пальцы, сжимающие струны всё сильнее, вплотную прижались к грифу, отчего металл неприятно царапал и без того повреждённую кожу. В какой-то момент внутри кисти запульсировала боль, заставив вздрогнуть всем телом. Смычок прошёлся по натянутым пальцами струнам. От этого действия по комнате прошёлся необычайно мерзкий звук, напоминая всем, что инструмент, вообще-то, рождает мелодию из скрипа, который мог звучать и как всем ненавистный скрип несмазанный петель или расшатанных школьных стульев. Однако Гарри этот звук отрезвил. Он мельком взглянул на гриф — при таком положении пальцев… он помнит часть песни, на которой зажимал струны точно также. «Blood on my shirt, rose in my hand…» — раздался в голове чужой голос, который мальчик слышал по радио. Он не уверен, когда именно, но… Это уже не важно. Руки сразу взяли быстрый ритм — на самом деле, слишком быстрый и резкий на взгляд Гарри, но это был единственный способ побороть ступор. И это помогло: голова привычно и приятно опустела, избавляясь от всех посторонних мыслей и оставляя лишь воспоминания о песне и сосредоточенность на собственных руках. Гарри бы это при всём желании не заметил, как окружающие невольно изумились тому, насколько сильно игра на скрипке изменила его внешне. Спина невольно выпрямилась, из-за чего визуально мальчик казался выше, вечно затуманенный взгляд сделался умным и сконцентрированным — даже болотная радужка словно немного посветлела и очистилась. Пальцы, обычно плотно прижавшиеся друг к другу или вовсе собранные в кулак, сейчас быстро перебирали струны на грифе, и из-за этого становилось заметно, насколько они длинные и тонкие — хоть картину пиши. Плечи расслабились, как и часто поджатые губы, отчего те начали алеть. Хотя, возможно, и от сосредоточенности, заставляющей кровь прилить к лицу, крася уста и румяня щёки. По прежнему было видно, что мальчик серьёзно запущен, но в нём появилось что-то безусловно красивое, словно в иссохшем цветке или разбитой фарфоровой статуэтке. В песне, помимо бриджа, начать с которого было спонтанным решением, оставался только припев, так что в скором времени Гарри остановился и немного рассеяно посмотрел сначала на скрипку, а затем на окружающих. По правде сказать, он бы с удовольствием продолжил и не останавливался до тех пор, пока не заснёт с инструментом в руках, но вновь вернувшееся чувство самосохранения подсказывало, что сначала нужно оценить чужую реакцию. До слуха мальчика донёсся звук хлопков. Обратив внимание на гостей, Гарри понял, что ему аплодировали, очарованно улыбаясь. На детских губах появилась едва заметная улыбка. Приятно. Мистер и миссис Дурсль тоже хлопали, не желая вызывать вопросы у гостей. Лишь Дадли остался неподвижен, смотря на кузена непонимающе и озлобленно. И что тут особенного? Эта штука мерзко скрипела, а даже если и не совсем мерзко, то водить палкой по лескам любой дурак сможет. Почему его ещё не прогнали? Дурсли очень сильно надеялись, что на этом сегодняшний концерт закончился. Гарри желал, чтобы он длился вечно. — Это просто удивительно! — восторженно похвалила миссис Вилсон. — Ну, не то, чтобы прям удивительно… — с улыбкой попыталась возразить Петунья. — Нет, это в самом деле поразительно! — настаивала миссис Вилсон. Гарри почувствовал, что внутри разливается странное, живое тепло, рвущиеся наружу, к ещё более усердной деятельности. Поразительно?.. может ли быть такое, что всё в самом деле до такой степени хорошо? — Я никогда не слышала, чтобы что-то подобное играли на скрипке. Петунья, у вас в самом деле одарённый племянник, — миссис Дурсль сдержанно кивнула, едва удерживаясь от того, чтобы скривиться. Дадли тихо, но крайне возмущённо втянул носом воздух. «Одарённый»? Гарри-то?! Он же никто! А даже если кузена пожалели — папа предупреждал, что некоторые люди от природы странные — то… родителям сказали, что он хороший сын. «Хороший». Нужно быть полным дураком, чтобы не понять, что «хороший» стоит ниже «одарённого». Как он может быть хуже кузена? Эти люди — просто сумасшедшие! — Гарри, могу ли я спросить, что ты играл? Мальчик непонимающе наклонил голову. Этот вопрос не испугал, Гарри по прежнему чувствовал, что он в безопасности, однако поставил в тупик. Что… он играл? В каком смысле? — … песню? — запоздало отозвался мальчик. Если поют, то это должна быть песня, верно? Миссис Вилсон невольно чуть усмехнулась, умилённо и совсем беззлобно. — Хорошо, но какую именно? — терпеливо переспросила она. Мальчик честно попытался вспомнить — он знал, что песни обычно как-то называли, однако Гарри помнил в лучшем случае десять наименований, а скорее всего и того меньше. Гарри ненавидел ходить в школу, и потому ему было тяжело сосредоточиться на получении знаний, в частности на арифметике. Однако мальчик был абсолютно уверен, что мелодий он знает значительно больше, чем десять. — Я не помню, — в конечном счёте пришлось признаться мальчику. Гарри был не сильно расстроен этим фактом — бить его за это не станут, но всё же немного смущён от того, что разбирается в музыке не так хорошо, как могло показаться гостям на первый взгляд. Мальчик ожидал, что его, возможно, немного пожурят за такой ответ — в школе на такую реакцию ругались. Не исключено, что это бы показалось гостям забавным, и они бы просто немного посмеялись. Однако на лицах Вилсонов застыло искреннее недоумение. — Как же Вы тогда научились играть, если не помните? — фраза могла бы прозвучать грубо, однако мистер Вилсон произнёс это настолько поражённо, что её при всём желании нельзя было принять за претензию. — Но саму музыку я же помню, — слегка озадаченно произнёс Гарри, искренне не понимая, что вызывает у взрослых такое удивление. Миссис Вилсон на мгновения задумалась. Учить мальчика было некому, и даже если предположить, что ребёнок где-то раздобыл столь необычные для скрипки ноты, он должен был волей-неволей запомнить название произведения. Выходит… — Гарри, неужели ты подбирал всё на слух? — в конце концов спросила женщина. Мальчик пару раз непонимающе моргнул. — Ну… да? — а что, можно играть как-то по-другому? Так не принято? Миссис Вилсон не сдержала обескураженного вздоха, мистер Вилсон теперь даже не пытался скрыть заинтересованность, — Это плохо? — из-за смущения в голос невольно просочились уязвлённые нотки. — Это невероятно! — уверенно заявила миссис Вилсон. — Это действительно впечатляет, — спокойно кивнул мистер Вилсон, однако лицо смягчала сдержанная улыбка. — Молодой человек, для подобного нужен абсолютный слух. Он есть не у каждого тысячного человека. Теперь уже лицо Гарри выглядело шокированным. Не у каждого… тысячного? «Разве возможно, чтобы я…» — шептал надрессированный на самоуничижение мозг, однако сердце сладко сжалось, отдаваясь радостным биением в ушах и пудрой румянца на лице. — Если я правильно помню то, что рассказывала мне Мелисса, и того меньше, — задумчиво рассуждала миссис Вилсон. — У одного из десяти тысяч, дай бог памяти, — на бледных губах против воли расцвела нежная улыбка, будто подснежник, радующийся наступлению весны и тонко чувствующий, как солнце начинает нежно прогревать землю своими лучами. Если всё так… если всё так, то он в самом деле?.. Один на десять тысяч… удивительно… — Даже как-то не верится, — мягко улыбнулась миссис Вилсон без задней мысли. Но у Гарри от этих слов прошёлся мороз по коже. Не вериться? Это из-за него? Потому что он ничего не может сделать хорошо? Лишь миг мысли беспорядочно метались в голове. А затем Гарри заметил, что в глазах не стояли слёзы бессилия и обиды. Впрочем, а с чего бы им там быть? Он может доказать, что он действительно что-то умеет. Он может показать, что он — один на десять тысяч. — А хотите проверить? — Гарри сам невольно вздрогнул от собственного голоса. Он звучал так… уверенно. Дерзко. Необычно. В глазах взрослых отразилось непонимание. Затем — вновь вспыхнувший интерес. — Хотим, — благосклонно кивнула миссис Вилсон, отвечая сразу за всех. — Вот только, что бы выбрать?.. — Может быть, что-то из классики? — предложил мистер Вилсон. Женщина покачала головой. — Я не помню, чтобы скачивала себе музыку, в исполнении которой не участвовали струнно-смычковые. А та мелодия… было бы занимательно послушать что-то, что изначально не исполнялось на скрипке. Если ты, конечно, не против, — ласково обратилась она к Гарри. — Не против, — будто зеркало отразил мальчик последнюю часть предложения, с грустью отмечая, что общался он значительно хуже, чем играл. Миссис Вилсон задумалась, вспоминая, что она вообще слушала в последнее время. На ум, как обычно бывает, когда отчаянно хочешь что-то вспомнить, ничего не шло. Женщина рассеяно разблокировала телефон, рассчитывая найти что-нибудь подходящее из уже скаченной музыки, однако остановилась. На экране показалась переписка с дочерью. Тепло разлилось внутри женщины, принося вместе с собой совсем недавние воспоминания. А также спешный рассказ дочери о мультфильме, который она смотрела на днях. — … кажется, я нашла, — женщина стала листать переписку. Если миссис Вилсон не ошибается, доченька на днях отправляла ей песню, радуясь тому, что ей удалось найти изменённую версию. Через несколько секунд на экране появился аудиофайл. — Тебе нужно как-то подготовиться? — спросила она Гарри, который внимательно следил за чужими движениями. Мальчик покачал головой. — В таком случае я включаю. Из динамика раздался перелив гитарных струн. Затем — нежный голос. Однако он был необычным — несмотря на то, что девушка пела высоко, голос был совсем не звонким, а как будто затихающим, отчего он проникал ещё глубже в мелодию, странно гармонируя. Казалось, певица не хотела поделиться с кем-то красотой звучания. Просто музыка была настолько пронзительной, что рвалась прямо из чужого существа. Гарри внимательно слушал, не отводя сосредоточенного взгляда от телефона и будто даже не моргая. Девушка пела на незнакомом языке, но какой-то смысл мальчик невольно улавливал. В конце концов, порой интонации говорят намного больше чем слова. Спустя три минуты песня закончилась. Гарри всё ещё задумчиво смотрел на телефон, про себя повторяя ноты, что слышал мгновения назад. — … может быть, тебе нужно ещё раз послушать? — неуверенно спросила миссис Вилсон: со стороны казалось, будто Гарри пытался прожечь глазами дыру в гаджете. Ещё сильнее это впечатление становилась от того, что мальчик нахмурился, хотя на самом деле он щурился из-за плохого зрения. — Нет, — немного заторможенно отозвался Гарри. Наверное, в начале нужно перебирать струны без смычка… — Не обязательно играть всё. Начала будет вполне достаточно, — немного сконфуженно попыталась упростить задачу миссис Вилсон, думая, что Гарри слишком загрузил себя чужой просьбой. То есть, ей, конечно, было бы интересно послушать, но она слишком увлеклась. Гарри же лишь отрешённо кивнул, продолжая перебирать в голове варианты того, как выудить из инструмента аналогичную мелодию, и совсем не обращая внимания на чужое беспокойство. Мальчик принял положение для игры, но через секунду неслышно, но раздражённо вздохнул. Когда он предлагал сыграть незнакомую песню при посторонних, Гарри совсем забыл про то, что это будет категорически неудобно. Помимо повторения в голове, не было возможности возобновить мелодию или ритм — отстукивать ногой было бы странно, а в своём голосе Гарри уверен примерно так же, как в том, что ему сегодня не влетит. То есть не уверен. Да и в целом: мальчик редко брался сразу играть новое, предпочитая сначала бездумно перебирать струны. Конечно, он помнит, какой звук они издавали, но всё-таки всегда проще видеть что-то, а не помнить. Гарри ненадолго зажмурился, пытаясь очистить голову от ненужных мыслей. Это всё было необязательно. Ему не нужно идеальное исполнение, ему нужно доказательство, что он способен подражать идеальному исполнению. С этим он вполне в состоянии справиться. Рука перевернула смычок так, чтобы было удобно перебрать струны пальцами. Скрипка на чужие прикосновения отозвалась мелодичным звоном. Гарри слегка нахмурился — выше, чем нужно было. И звонче — будто слегка терялось то личное, что закладывала в мелодию певица. Но, миг помедлив, Гарри решил, что не будет исправляться — совсем аналогичного звучания он от скрипки всё равно не добьётся, а что до атмосферы… он, в отличие от девушки, играл для других. Сам посыл песни менялся, так что есть ли смысл переживать? Мальчик перевернул смычок волосом к струнам, пытаясь в процессе ещё раз просчитать в голове, как именно звук у него выйдет. Получилось, опять же, не так, как в аудио — если там инструмент будто ускорял сам воздух вокруг себя, настраивая на чувственное пение, то у Гарри получилось слишком медленно. «Но уже не так высоко,» — заметил исправление сосредоточенный на игре разум. Было бы здорово ускориться, но что-то подсказывало, что попытка привела бы к ещё большему количеству ошибок. В конце концов, мышечная память всё ещё сильно влияла на качество игры. Когда вступительная часть закончилась и начался первый куплет, играть стало немного проще. И от этого сложнее — руки сначала взяли нужный темп, однако он слишком сильно отличался от предыдущего, из-за чего игра казалась смазанной. Пришлось намеренно замедлиться. Мелодия из-за этого вновь деформировалась, однако теперь звучала более плавно и последовательно. Ноты повторялись, так что сильно задумываться о последующих действиях не приходилось, но музыка подбиралась к припеву, краски которого в голове стремительно разбавлялись внешними звуками. А вместе с ними терялись и все расчёты движений, которые бы смогли повторить мелодию. Пришлось выбирать: останавливаться и повторять мелодию в голове или довериться совсем не верному голосу. Оба варианта Гарри не нравились. Однако, что хуже?.. «Не попытаться,» — нашёлся ответ в голове. Он впервые в своей жизни может доказать, что чего-то стоит. Значит, нужно выложиться на максимум. Даже если этот максимум приведёт к фальши. — Je ne sais, ne sais… — эхом повторял Гарри услышанное раннее пение, понизив голос достаточно, чтобы он не сильно резал чужие уши, но и не переходя на шёпот, помогая себе вспоминать намеченные движения… — ne sais pas pourquoi, On s'aime comme ça, La Seine et moi, — Гарри снова заметил, что сыграл выше положенного. Это вызвало раздражение, но вместе с тем и жгучее упрямство, которое заставило забыть о неприязни к собственно вокалу и повторить четверостишье. Впрочем, как только припев подошёл к концу, Гарри решил завершить игру — перебор струн из начала он более или менее запомнил. Всё-таки одно дело — играть на скрипке, а другое — петь. Второе смущало в разы сильнее, а учитывая, как редко Гарри говорил, его голос даже в теории не может быть натренирован достаточно, чтобы петь сносно. Гарри опустил скрипку со смычком. Судя по вновь раздавшимся хлопкам, он не сильно облажался. — Молодой человек, отчего же вы не сказали, что знаете французский? У вас очень хорошая дикция, — похвалил мистер Вилсон. Гарри наклонил голову. — Французский? — не скрывая своей озадаченности переспросил мальчик. Мистер Вилсон на мгновение растерялся, не уверенный, что в таких случаях принято отвечать. — Вы же только что пели на французском языке. Французскую песню, — полувопросительным тоном уточнил мистер Вилсон. — А. Он так называется? — растеряно переспросил Гарри. Конечно, он понимал, что это другой язык, но как можно было угадать, что он называется именно так? Брови мистера Вилсона невольно приподнялись. Нет, он допускал, что ребёнок мог не знать, как звучит французский язык, однако то, как он это произнёс… — Вы не знаете, что такое Франция? — Извините, — если бы мистер Вилсон не был так удивлён, он бы не выдержал и рассмеялся, пусть это довольно грубо. Но всё-таки ситуация обрисовывалась донельзя комичная — ребёнок, который сходу подбирает музыку и умело пародирует иностранную речь, не имеет самых базовых представлений об истории и географии. Понятно, что это следствие отсутствия воспитания, но тем не менее, контраст поразительный. — Это… умопомрачительно, — выдохнула миссис Вилсон. Даже подбирать музыку на слух было невероятно сложно, а Гарри не только был способен подобрать мелодию, но и запомнить правильное произнесение текста песни, а затем ещё и воспроизвести всё это. Для подобного нужно иметь исключительную музыкальную одарённость, граничащую с гениальностью. А, возможно, и пересекающую её. Миссис Вилсон не была уверена, насколько часто подобное можно было встретить, но знала, что Гарри — самый талантливый, по крайней мере в музыке, ребёнок, которого она когда-либо встречала. — Это просто невероятно. Гарри почувствовал, словно это стало последней крупинкой тепла, которая нужна была… он не уверен, для чего, но это что-то было большим, светлым, сильным и потрясающе красивым. Зрачки, словно плотный пылевой диск, притягивали к себе всю грязь и весь сор, закручивали к центру дымку бездумности, очищая зелёный космос глаз. Дадли почувствовал, что это стало последней каплей в чаше его терпения. — Что за бред?! — гневно вскрикнул он, подпрыгнув с места. — Дадли! — произнесла Петунья, впрочем, совсем без осуждения — лишь с нотками страха, что сын может выставить себя не в лучшем свете из-за своего дурного кузена. — Дадли, прошу, успокойся, — нервно попросил Вернон, пытаясь сохранить на лице вежливую улыбку. — Я не буду успокаиваться! — гаркнул Дадли, заставив родителей побледнеть. — Как вы можете нести такой бред?! — прикрикнул он на Вилсонов, на лицах которых отразился шок. — Он же никчёмный! — Дадли, — уже строже одёрнул Вернон. Конечно, он считал так же, но нужно понимать, когда можно говорить открыто, а когда стоит промолчать. — Это же правда! — теперь уже он подошёл к Гарри, — Ты же ничего сделать нормально не можешь, постоянно нервы маме мотаешь! Даже учителя говорят, что ты необучаемый! А тут, видите ли, у тебя талант! В чём талант? Палкой махать?! — Зато ты этого не умеешь, — спокойно произнёс Гарри, уверенно подняв голову. В ясных глазах разгоралась уверенность. Но… он только что?.. На один краткий миг все звуки пропали. А затем пошла реакция. Гарри удивлённо ахнул. Это… это он сейчас говорил? Да, действительно он, но почему же голос звучал так странно? Будто говорил не он, будто говорил кто-то… сильный? Он действительно посмел ответить кузену? Очевидно, что посмел. Но отчего же он не чувствует страха, отчего так горд? Это же нелогично. Ему нельзя быть гордым — гордых бьют в стократ сильнее, Гарри не выдержит… или выдержит? Почему он так хочет выдержать? Петунья поджала губы, пытаясь сдержать злость, Вернон перестал улыбаться, придав лицу отрешённое выражение. Этот мальчишка мало того, что высовывается, так ещё и хамит их сыну. Как только гости уйдут надо бы ему хорошенько напомнить, где таким как он место. Дадли же покраснел. Сначала от смущения, затем — от ярости. — Хочешь сказать, что ты лучше меня?! — Гарри никак не отреагировал на чужие слова, зрачки, в которых сжималось тепло, смотрели прямо на кузена, не выказывая и намёка на страх или вину. Это распалило Дадли ещё сильнее. — Дай сюда! Не успел Гарри и моргнуть, как с колен подняли скрипку и смычок, да так резко, как будто их нужно было откуда-то вырвать. Неуклюже поставив обечайку на ключицу, где ей, вообще-то, не положено находится, и грубо схватив смычок, пережимая пальцами волос, Дадли зажал пару струны и несколько раз провёл по ним. Стоит ли говорить, что скрип мела по доске звучал приятнее? Все, в том числе Дадли, невольно зажмурились, а Гарри, который находился к источнику звука ближе всех и обладал наиболее чутким слухом, так и вовсе почудилось, что у него лопнули барабанные перепонки. Дадли почувствовал растерянность. Он же делал так же, как и Гарри, так почему у этого неудачника получалось, а у него — нет? С нарастающим чувством бессильной злобы и стыда Дадли вновь попытался провести по струнам подрагивающими руками, уже более неуверенно и аккуратно, однако скрипка его усилий не оценила, вновь жалобно визжа. На глаза навернулись обиженные слёзы. — Забирай свою тупую игрушку! — Дадли с силой швырнул скрипку на диван, смычок упал Гарри на ноги, ощутимо ударяя. Однако мальчик лишь положил инструмент на колени, проверяя, не повредило ли его чужое неосторожное обращение. — Придурок! Вы все придурки!!! — отчаянно выкрикнул Дадли и убежал к себе в комнату. — Прошу прощения, — сконфуженно произнесла миссис Дурсль и поспешила подняться, чтобы успокоить сына в его комнате. Гости продолжали сидеть с ошарашенными лицами. Вернон отчаянно думал, как же объяснить ситуацию. Гарри рассеяно смотрел на скрипку со смычком. Конечно, кузен постоянно срывал на нём злость, однако в этот раз это был не так, как прежде. Он сделал это… из зависти? Как… интересно. *** Гости ещё немного посидели в гостиной — сначала Вернон извинялся за поведение сына, говорил, что дети в этом возрасте бывают очень капризны, и он порой ревнует родителей к кузену. Затем Вилсоны извинялись за то, что забылись и повели себя непедагогично — в конце концов, любому ребёнку неприятно, когда всё внимание отдают другому. А потом взрослые перешли на тему бизнеса, вновь обговаривая детали. Гарри тем временем втихую хомячил пирог. Сильнее Дурслей он всё равно уже не выбесит, так что нет смысла ограничивать себя перед смертью. А если его всё-таки не прибьют, что очень маловероятно, то обязательно ограничат в еде. Сладкое приятно таяло на языке, вкупе с остальной атмосферой отгоняя тревожные мысли подальше, если полностью не уничтожая их. Но, доедая третий кусок, Гарри тоскливо подумал, что вечер, вообще-то, уже заканчивается. Будто слыша его мысли, через три минуты Вилсоны и Вернон поднялись из-за стола, обмениваясь последними любезностями. Гарри взял скрипку и смычок в одну руку — оставить их тут было чревато возможностью никогда больше не увидеть полюбившиеся предметы — и пошёл вслед за взрослыми в прихожую. — Мистер Дурсль, ещё раз спасибо за тёплый приём и извините за неудобства, — подал руку мистер Вилсон. — Что вы, это вы извините. Воспитательный момент, — дружелюбно улыбнулся Вернон, пожимая руку. — Гарри, — мистер Вилсон перевёл взгляд на мальчика. — Да, сэр? — осторожно, но не боязливо подошёл Гарри поближе. — У Вас потрясающие способности. А я подобное говорю очень и очень редко, — серьёзно произнёс мужчина. Гарри от этих слов слегка обомлел, что делало его по-детски невинное лицо совершенно прелестным. — Спасибо, — ему бы хотелось сказать больше, намного больше. Сказать, как он хотел это услышать, как рад, что на что-то годен, как ему понравилось играть для кого-то, каким чудесным показался ему этот вечер и как он невыразимо счастлив видеть этих двух странных, но таких волшебных взрослых. Однако Гарри был прав — иногда интонация и нежность голоса передаёт куда больше, чем слова. — Не закапывайте свои таланты, — не смог сдержать снисходительную улыбку мистер Вилсон. Мужчина протянул руку, — И спасибо за сегодняшний вечер. Гарри растеряно посмотрел на чужую кисть. Обычно его чурались касаться, если только эти прикосновения не были болезненными. И от этого ещё сильнее резонировали в душе уважение и симпатия, которые были вложены в незамысловатый жест. Мальчик пожал чужую руку, чувствуя, как от лелеющего нутро тепла становится слегка тяжело дышать. — Гарри, — миссис Вилсон подошла к ребёнку, смотря с безмолвной нежностью. — Я сегодня видела что-то действительно волшебное. Спасибо тебе большое. Нет, это слишком. Чужая симпатия отзывалась внутри энергией, настолько мощной, что казалось, если не дать ей выхода — мальчик просто упадёт. Гарри сделал шаг вперёд и, сам того не осознавая, обнял женщину. Миссис Вилсон растерялась. — Спасибо большое, — хоть детский голос вновь отзеркалил чужую фразу, в этот раз она не была отражением или эхом. Гарри искренне вкладывал всего себя, желая, чтобы эти люди почувствовали, как многое они сделали для него. — Я никогда не забуду этот вечер. Миссис Вилсон вздохнула — детская искренность отозвалась глубоко в душе, заставив испытывать к этому несчастному, но такому чудесному ребёнку ещё большую нежность. Женщина аккуратно обняла Гарри и несколько раз ласково провела рукой по чёрным волосам. В какой-то миссис Вилсон испугалась, что мальчик заплачет. Учитывая его жизнь и то, как много эмоций он испытал за один вечер, это было вполне возможно. Однако, когда Гарри оторвался и отошёл на шаг… — До свидания! И спасибо ещё раз. Вилсоны поражённо замерли. Чужая лучезарная улыбка была столь радостной и счастливой, что могла развеять любые волнения и печали. Зрачки в ярко-изумрудной радужке будто чуть искрились, освещаемые изнутри возбуждённостью хозяина. Казалось, ещё чуть-чуть, и Гарри засияет, подобно Венере, что только появилась на летнем небе. Вилсоны не смогли не ответить на чужую улыбку. — До свидания, — попрощался мистер Вилсон. — До свидания, — улыбнулась миссис Вилсон. — Мистер Дурсль, ещё раз благодарим за радушный приём. — Всегда рады, всегда рады, — бодро затараторил Вернон. — Позвольте проводить вас до машины. — Сочтём за честь, — мягко отозвалась миссис Вилсон. Входная дверь закрылась, оставляя Гарри считать секунды до наказания. Как странно… он же должен бояться? Ещё час назад боялся до потери сознания. Однако теперь ему отчего-то ни капельки не страшно. Хотя, если так подумать, то какое право дядя вообще имеет его бить? Какое право имеет Дадли, чтобы бить? Тётя? Учитель физкультуры? Да хоть кто-то в этом мире? «Ничтожеств можно,» — напомнил голос дяди из воспоминаний. Но… нет. Гарри не был ничтожеством. Как может быть ничтожеством кто-то с талантом, который встречается лишь у одного на десять тысяч? Он вовсе не странный, он… одарённый? А ведь в самом деле одарённый. Чем подобный талант ещё может быть, если это не дар? Ещё и такой, который только его, который не отберёшь и не сломаешь. Разве что самого Гарри убей. Осознание собственной исключительности захлестнуло так внезапно, что мальчик не заметил спустившихся со второго этажа тёти и кузена, которые ожидали лишь оповещения о том, что гости уехали, чтобы наброситься на Гарри. Но как же самому Гарри было всё равно. Ведь это же выходит… выходит, что он способен удивлять людей, заставлять их улыбаться и обескураженно переглядываться. Совсем как… совсем как те прекрасные взрослые, что смотрели на всех с экранов и огромных сцен, радостно и повелительно, одним лишь своим видом заставляя сердце трепетать. Совсем как те, что пели из радио и плееров одноклассников, силой слов захватывая ум и оставляя после окончания песен мягкое спокойствие. Если у Гарри есть что-то схожее с этими могущественными божествами, то разве в нём может быть хоть один изъян? Входная дверь захлопнулась, вырывая мальчика из мыслей. Гарри взглянул на дядю Вернона. Мужчина был в несколько раз больше его, лицо покраснело от накопившегося за вечер гнева, маленькие глаза лихорадочно смотрели. Так, будто Гарри был злом во плоти. Так, будто должен был умолять о пощаде. Так… смешно. Что за глупости? Отчего же смешно? Но Гарри действительно приходилось держать себя в руках, чтобы не ухмыляться. Просто… взрослый мужчина, который считает исчадием ада едва здорового, маленького ребёнка. Разве это не уморительно? Конечно, головой Гарри понимал, что это скорее страшно или печально, но его иррациональная часть не могла не забавляться подобной иронией. — Да как ты посмел, — прошипел сквозь зубы Вернон — истерика начинала разгораться, — жалкий мальчишка!.. — А мне кажется, что жалкий — вы, — произнёс Гарри настолько дружелюбно и беззлобно, что до Дурслей сначала даже не дошло, какие именно слова он произнёс. Мальчик же вновь восхитился звучанием своего голоса. Это было так… вау. Больше всего на этом свете Гарри обожал красивые звуки. И если для того, чтобы сделать свой голос прекрасным, ему нужно лишь иметь гордость… Что ж. Он найдёт её и испьёт до дна. — Мерзкая тварь! — взвизгнула Петунья и чуть ли не подбежала, намеренная отвесить племяннику звонкую пощёчину. Гарри обернулся и взглянул на тётю. Она непроизвольно замерла в двадцати сантиметрах от мальчика. В его глазах… плескалось что-то непонятное. А Дурслей ничто на свете не пугало так, как что-то непонятное. — Если вы меня ударите, я выбегу на улицу и стану ломиться в каждый дом, плачась, что меня хотят убить, — мягко улыбнулся Гарри, однако выражение его лица каким-то образом оставалось достаточно серьёзным, чтобы понять, что он не блефует. Петунья отступила на шаг. Что за чертовщина? Почему Гарри так разговаривает? Как он вообще способен был произнести что-то подобное после стольких лет безмолвной покорности? Это… точно он? Неужели это… то самое?.. но разве Лили стала такой дерзкой после?.. — Да кому ты нужен, никчёмыш?! — заорал Дадли, впрочем, заметив реакцию мамы, иных действий предпринимать не спешил. — Рискнёте проверить? — Воу, ого. Да, это… это просто супер. Голос такой… нежный, но хитрый. Лисий. Безупречный. Мистер Дурсль окончательно рассвирепел. — Мерзавец!!! — заверещал он, занося руку. — Не позволю открывать свой поганый рот в моём доме!!! Ну, повеселились и хватит. Будет, конечно, больно… возможно, адски больно… но по крайней мере теперь Гарри знал, что он на что-то способен. Что важен и ценен. Что у него есть гордость и мысли. Может быть, однажды, у этой сказки будет счастливый конец… Но… Самый яркий свет обычно зарождается в кромешной тьме. Гарри перехватил чужую руку, вызывая шок у всех присутствующих. Как… как хилый мальчишка мог так легко остановить грузную руку взрослого мужчины, что была ещё сильнее от закипающей в крови злости? Вот только кровь в его жилах обратилась в плазму. Зрачки, на мгновение сузившись сильнее, чем когда-либо в его жизни, засияли. Этот свет мог помочь зародиться чему-то совершенно новому, большому, словно планеты, и уникальному, как сама жизнь. Однако он же безжалостно сжигал всех, кто не проявили должного уважения, всех, кто посмел навредить. Вернон не мог сделать шаг назад, не мог вырвать свою руку из тонких детских пальцев, не мог даже отвести взгляд от испепеляющих зелёных глаз, но явственно почувствовал, как кожа под чужой ладонью ненормально нагрелась. И он ничего не мог с этим сделать. Пощадить или сжечь дотла — на то была лишь воля Гарри. Мистер Дурсль по прежнему не мог пошевелиться, но его сознание отчаянно забилось и закричало. Убьёт. Точно убьёт, паршивец! — Повторяю в последний раз, — голос Гарри по прежнему был ласков, но его безграничная уверенность и глубина разносились по воздуху солнечным ветром, испепеляя мысли о том, что в этот космический суд можно как-то вмешаться. Лицо стало возвышенным и бесстрастным, придавая ему ещё более неземной и величественный вид. Такое зрелище окончательно выбило Дурслей из колеи. Вернон жалостно проскулил, чувствуя, как жжение ладони становится всё сильнее. — Ни вы, — Гарри повернулся и взглянул на тётю и кузена, которые испуганно вздрогнули, боясь, что кара обрушиться и на них. Петунья постаралась ещё сильнее задвинуть Дадли за спину, — ни кто-либо ещё не имеет права причинять мне боль. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. А если попытаетесь… — Вернон хотел было закричать от того, как больно прожигала кожу чужая ладонь, однако взгляд Гарри освещал его такой нешуточной угрозой, что он не смог проронить ни звука. — Пожалеете. Гарри ещё раз оглядел дядю с ног до головы. И его он столько лет боялся? Даже не верится. Мальчик, посчитав, что одного предупреждения достаточно, отпустил чужую руку. Однако вместо того, чтобы спокойно отделиться, за ней потянулась липким налётом чужая плоть. Упс… и ого. Это тоже он сделал? Вернон, выпущенный из капкана, пронзительно заверещал, держась за травмированную руку и пытаясь глубоко дышать, чтобы хоть как-то унять боль. Петунья испуганно вскрикнула и подбежала к мужу, причитая о том, что ему срочно нужно в больницу. Дадли тоже подбежал, однако лишь затем, чтобы спрятаться за матерью и из своего укрытия наблюдать за кузеном так, будто он был взбесившимся диким животным. Гарри ещё раз оглядел родственников и невольно покачал головой. Подобных людей не вразумишь ни мольбами, ни криками, ни кнутом, ни пряником. Сейчас, вместо того, чтобы понять, что он тоже человек, которому они нанесли обиду и боль, родственники единогласно думали о том, что все их опасения были не напрасными, а единственная ошибка заключалась в том, что они слабо его били и не выбросили злополучную скрипку. Но, рассудил Гарри, чужие головы — не его проблемы. Это им жить с этой желчью внутри. Он же теперь отвоевал свою безопасность. На губах появилась мягкая улыбка. Безопасность. Бе-зо-пас-ность. Хорошее слово. Здорово звучит даже в голове… а ещё странно. Будто… оно аннулировало всю ту горечь и тьму, что жила внутри мальчика так долго. Вновь рассеяно взглянув на родственников, которые дружно направлялись к машине, испуганно озираясь на Гарри, мальчик с удивлением обнаружил, что, вообще-то, не злится и не обижается на них. Ему было просто безразлично… а ещё очень радостно от того, насколько он сильнее. Насколько он лучше. Гарри вновь взглянул на свою ладонь и брезгливо поморщился — всё-таки чужая кожа и кровь выглядела и ощущалась очень неприятно… Фу, ну и гадость. Нужно поскорее это смыть. Гарри зашёл в ванную и стал отмывать руку. К его облегчению, кровь не успела засохнуть и смылась довольно легко, так что не пришлось сильно тереть повреждённую ру… повреждённую? Мальчик удивлённо стал ощупывать свои кисти. Он был уверен, что они болели совсем недавно из-за осколков фарфора, однако сейчас Гарри не мог почувствовать и грамма дискомфорта. Тут же мальчик заметил, что царапины, которые только-только покрылись тёмной коркой, уже зажили, оставляя после себя лишь белёсые шрамы. Как странно… а ещё размыто. Даже сильнее обычного. Гарри хмурился, щурился, быстро моргал, но никак не мог сфокусировать взгляд. Зато от попыток начала кружится голова и появилось чувство тошноты. Мальчик снял очки, намереваясь помассировать веки, чтобы хоть чуть-чуть снять напряжение, однако когда он снял… … а? Картинка была абсолютно чёткая. Гарри несколько раз поморгал, покрутил ладони, прочертил глазами окружность и вновь зажмурился. Однако, как бы он ни пытался, ничто не расплывалось перед глазами, будто у мальчика никакой близорукости никогда и в помине не было. Взгляд скользнул к зеркалу. Гарри ахнул. Его глаза… его глаза сияли, словно звёзды. Гарри невольно поднёс ладонь к лицу. Мальчик в зеркале довольно улыбнулся. Разве он не прекрасен? *** Крис проклинал свой будильник, который очень удачно сломался именно первого сентября, свою добрую сестрёнку, которая не разбудила его, заметив это, свою маму… ладно, свою маму он не проклинал. Но это не значит, что он доволен! И нет, он не опаздывал. То есть опаздывал, но не на урок. Молясь, чтобы кто-то проспал ещё сильнее, чем он, или заболел и не пришёл, мальчик вошёл в класс. И не смог сдержать разочарованный стон, когда увидел кабинет, в котором осталось лишь три свободных места. Проходя к задней парте, он поймал несколько виноватых взглядов друзей и недовольно фыркнул. В следующем году он купит три будильника и поставит их всех на четыре утра. Почему все дети так спешат рассесться? Причина в их однокласснике. А если уж совсем объективно — в двух. Дадли Дурсль и Гарри Поттер были родственниками, однако пока один стал возглавлять шайку хулиганов класса, другой был… странным. И постоянно становился жертвой детского насилия, потому учительница никогда не садила этих двоих рядом, переживая, что Поттера просто забьют или задавят. Вот только остальным от этого не легче. Гарри был жутким: редко говорил, постоянно смотрел будто сквозь людей, ни на что не реагировал. Казалось, что пустота внутри него засасывала всё вокруг, и оттого находится рядом с ним было морально тяжело. Помимо всего этого, школьная программа ему тоже не давалось — если честно, Крис подозревал, что у него стоит какой-то диагноз, а если и не стоит, то подразумевается. И ему, как и всем, не хотелось сидеть с Поттером. Он вызывал какое-то невольное отторжение, как бездомные или инвалиды — головой Крис понимал, что это по-прежнему люди, однако подсознанию это не объяснишь. А ещё в памяти всплывала шутка сестры. Когда она рассматривала прошлогоднюю фотографию, Роуз сказала, что обычно такие дети и устраивают стрельбу в школе. Крис понимал, что она не серьёзно, но как говорится, в каждой шутке… Его размышления прервал ворвавшийся в кабинет Дадли. Выглядел он неважно: плечи часто вздымались, лицо раскраснелось, а глаза испуганно бегали. Мальчик, даже не кивнув учительнице, подлетел к такому же раздолбаю, который занял для него место. Крис же злорадно ухмыльнулся. Судя по всему, кто-то поставил этого идиота на место. Давно пора. Но, к сожалению, расслабляться было рано. Если пришёл Дадли, значит, в школу привезли и Гарри. Если только он не заболел. Пожалуйста, скажите, что он заболел! Однако, неожиданно, вместо Гарри через минуту в класс летящей походкой вошёл мальчик… если бы у любого (кроме Дадли, разумеется) попросили бы описать его одним словом, все почти единогласно выбрали бы: «Свет». С его приходом будто даже теплее стало. Солнце, завистливо выглянув из-за туч, всё равно не способно было затмить прохладными, осенними лучами чужое сияние. Смуглую кожу будто окружал летний жар, чёрные, блестящие и вьющиеся волосы заколоты в короткий хвост на макушке, открывая вид на нежный овал лица. Одежда была чуть великовата, но подшита, из-за чего создавалось впечатление, что её купили такой намеренно, и подшита она была цветными нитями, из-за чего мальчик выделялся лишь сильнее. Крис невольно хмыкнул — слишком ванильно. Хотя, если верить сестре, то девчонкам такое нравится. — Здравствуйте, миссис Тейлор! — даже те, кто были увлечены разговорами с друзьями и не заметили появления мальчика, теперь обернулись. Радостное щебетание игривыми волнами укачивало воздух в кабинете. — Сегодня чудесный день, не так ли? Мне кажется, что сегодня даже не будет дождя… Хотя, даже если и будет, то обязательно очень приятным. Как вы себя чувствуете? Хорошо провели летние каникулы? Я — очень! — продолжал ребёнок, бодро жестикулируя, что поразительным образом делало его ещё более располагающим к себе. Миссис Тейлор смотрела непонимающе. Её не предупреждали о новеньких. Конечно, мальчик мог заблудиться, но подобные дети сразу выделялись из толпы, будто прожекторами подсвеченные, и учительнице казалось, что она бы в любом случае запомнила его, если бы хоть раз увидела. — Спасибо, неплохо… — рассеяно произнесла она, ещё раз сканируя ученика взглядом. Сам же мальчик улыбался так весело, будто ещё секунда — и с уст сорвётся смех. Миссис Тейлор сдалась — нет, у неё не настолько плохая память, чтоб не запомнить такого человека. — Извини, наверное, произошла ошибка. Как тебя зовут? Мальчик не удержался и радостно фыркнул. Ему это всё казалось просто уморительным. — Миссис Тейлор, неужели вы за лето забыли меня? — сама фраза в отрыве выглядела расстроенной и капризной, однако мальчик произнёс её так невозмутимо и задорно, что ни у кого не оставалось сомнений в том, что его этот факт радовал, — Я же Гарри. Гарри Поттер. … … ЧЕГО?! Класс замолчал, многие удивлённо округлили глаза и приоткрыли рты, некоторые ахнули. Гарри Поттер? Тот Гарри Поттер, которого они знали? Да быть того не может! Крис в шоке уставился на Гарри. Нет, конечно, было что-то общее… отдалённо… этот тоже дрыщ… и роста тоже небольшого… да и волосы у того, кажется, тоже были чёрными… чёрт, неужели реально их Гарри Поттер? Что, блин, с ним сделали?! Гарри же, повернувшись к классу, расхохотался. Погодите… наверное, у Криса от удивления глюки, но… — Вы чего все дышать перестали? Будто призрака увидели, — насмешливо протянул Гарри, впрочем, без капли злорадства. Некоторые почувствовали себя смущённо. Многие обходили Поттера стороной или даже открыто насмехались, а он, придя, словно чёртово божество, смотрел на всех по-доброму снисходительно, будто разом забыл обо всех обидах. — Я могу сесть? — мягко спросил он у учительницы. — … А? — миссис Тейлор усилием воли заставила свои брови опуститься. Это… такое она видит впервые. — А, да, да, конечно, садись. — Благодарю, — мурлыкнул Гарри и, осмотрев парты, двинулся к единственной незанятой. Ох… Крис внезапно вспомнил, что как бы и подразумевалось, что он будет сидеть с Гарри. Внезапно мальчик тоже почувствовал стыд — конечно, он никогда не задирал Поттера, да и не обсуждал его в школе, но всё-таки… Но, как только Гарри подошёл к его парте, Крис сразу же забыл, о чём думал. Правильные черты лица отражали теплоту и лукавство, тонкие персиковые губы сложились в дружелюбную улыбку, а изумрудные глаза осветили его, словно звёздные лучи. Словно… Крис присмотрелся. Нет, не словно. Буквально. На месте чёрных точек зрачков расположились две шестиконечные звезды. Это что, линзы такие?.. — Можно к тебе? — тихо спросил Гарри, заметив чужую заминку. Голова наклонилась на бок, делая выражение лица ещё хитрее, звёзды в глазах задорно сверкнули. Да, это определённо было странно. Но… — Падай, — кивнул спустя пару мгновений Крис, отодвигая свои вещи. … какая разница, если от него невозможно отвести взгляд?