5

Кайя смотрит в одну точку, вцепившись руками в руль, — его нескрываемое волнение можно осязать впервые за долгое время. Суна смотрит вперед, по прежнему сминая в руках телефон, экран которого вспыхивает от новых сообщений и звонков. Суна быстро отписывает короткое сообщение: «Мы все еще в дороге, Сейран. Я отправлю тебе местоположение. Пришлите людей...» Она замечает напряженный взгляд Сонмеза, посматривающего в боковое окно автомобиля, и видит, как на скулах заходят желваки, а губы сжимаются в тонкую линию. — Не имею никакого понятия, как их объехать, — недовольно шепчет тот. Кайя старается говорить твердо, уверенно, не показывать того, что голос сорвется в любой момент. — Никак, — Она буквально выталкивает из себя следующие слова. — Тебе придется остановиться, Кайя. Его взгляд прикован к ней; каждая линия, каждый изгиб, каждая морщинка на лице — Кайя смотрит на нее, не сводя глаз, разглядывает ее бледное лицо, словно видит впервые. Он чувствует, что немного отвернется, отведет свой взгляд хоть на миллиметр, — и все развалится на части. Не давая себя отчета, Кайя хватает ее запястье и одним рывком притягивает к себе. Он слышит гулкое биение своего сердца, слышит ее судорожные всхлипы, — Суна поддается ему навстречу, крепче стискивая в своих объятиях. Ее руки погружаются ему на шею, пальцы ласкают кожу, холодную и грубую; и это сильно отличается от того, что было утром. Машина замирает на обочине, — Сонмез заставляет себя надавить на тормоза, чувствуя тепло Суны, ее губы на своей шее, ее руки на своей груди, ее дыхание везде, где только можно. Он может это сделать, зная, что она все еще рядом. Суна отстраняется от него, когда объятия продолжаются слишком долго, и в голове возникает мысль, что потом необходимость отпустить его покажется невыносимой. — Он так уже делал? — Если только не делал хуже. Конечно. — Суна высовывает язык, чтобы облизнуть верхнюю губу, а затем, заметив долгий взгляд Сонмеза, его сжатые кулаки и недобрый блеск в глазах, прячет свои скрещенные руки под ногами, чувствуя, как чудовищно они дрожат. Ей по прежнему холодно. — Кайя, я.. Слова застревают в горле, так же как и слюна в сухом рту, стоит увидеть пистолет, который Кайя достает из бардачка своими неряшливыми пальцами. Он сжимает оружие в руках, прежде чем потянуться к ней настолько близко, насколько это возможно, и положить его в задний карман пиджака. Суна вдыхает его запах, расширив ноздри, скользит ладонью по его непослушным кудрям, которые упираются ей в шею, сдерживает стон, когда холодные пальцы мужчины задевают талию, касаясь хрупкой кожи под тканью. Она дрожит сильнее, когда это заканчивается, когда он опускается на свое сиденье обратно, глубоко вздохнув, и начинает тереть свои руки. — Откуда у тебя он? — Это сейчас неважно, — произносит Кайя, нервно дернув головой, и поворачивается к ней. — Он заряжен, Суна. Я правда не хочу это делать, но другого варианта у нас нет. Я хочу, чтобы у тебя была возможность защитить себя. Я хочу, чтобы ты была в порядке. Суна сглатывает, смотря на него, — она ищет в себе силы, чтобы принять это достойно. Всего лишь принять это, сказать «да», сказать, что она справится. Но справится ли? — Доверься мне, — шепчет Сонмез, прерывая поток безудержных мыслей. — Я не позволю этому случиться. Я не позволю вот так забрать тебя. — Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня, Кайя, — надрывно хрипит она. — Будь что будет, но я не собираюсь втягивать тебя в это. — Еще в первый день, когда я увидел тебя, Суна.. Он оставляет фразу незаконченной, неожиданно и мягко перехватив ее ладонь. — Мы выйдем с этой стороны. Так будет лучше. У нас больше нет времени. Кайя выходит из машины первым. Он приоткрывает дверь настороженно, не выпуская ее руку из своей, смотрит на нее, поддаваясь назад, и ловко выскальзывает, — Кайя старается не рассматривать неприкрытый страх в ее глазах, усиливающийся с каждой новой секундой, а его рука оказывается сжата почти до хруста. Он кивает ей, когда она движется навстречу, когда вскоре пробирается на водительское сиденье, сжав его пальцы. Суна чувствует облегчение, когда оказывается снаружи, прижавшись спиной к автомобилю, а Сонмез стоит вплотную к ней. Вокруг гудит рев притормозивших автомобилей, из них словно кучка тараканов выходят люди, облаченные в похожие черные костюмы. Не столько пугает их количество, сколько ограниченный человеческий разум, способный преклоняться одному человеку, — и не догадаешься какая из сторон хуже, ведь раздражают одинаково. Между их лицами миллиметры, — Кайя смотрит на лицо перед собой, фокусируясь по большей части на глазах. Они бегают по его лицу, скользят по лбу и устремляются обратно на губы, не в силах сосредоточить свое внимание на чем-то одном. — Прости за те жестокие слова, Суна. Больше всего на свете я.. — Не сейчас. Не сейчас, пожалуйста.. — Суна отталкивает его едва заметно, не прерывая зрительный контакт и обхватывает рукава его рубашки. — Просто не сейчас, умоляю. Они всматриваются в лица друг друга, забывая о внешнем мире, забывая о том, что возле них стоят вооруженные люди, способные прикончить их в любую секунду, о том, что в одной из машин сидит мужчина, желающий его кончины и ее бесконечной агонии, о том, что они почувствовали еще пару минут назад, когда говорили эти слова. Суна хотела бы не сдерживать себя, но слез не осталось, — не осталось ничего, кроме глаз напротив, его рук по обе стороны ее головы, его лица и его губ, дрожащих то ли от холода, то ли от осознания. — Вы идете с нами, Суна ханым, — один из подчиненных кладет руку на ее плечо, но она оказывается тут же откинута в сторону. — Вы уходите одни. Передай это тем, что сзади тебя, sunshine, — его рука указывает на нескольких мужчин, стоящих за спиной, и это не считая тех, кто остался сидеть в машине. Кайя толкает того в грудь, и, судя по всему, успешно, раз остальные головорезы начинают подбираться ближе. Кайя применяет все оточенные приемы, которые знает и не знает, когда вместо двух кулаков летят сразу четыре, и яростные рожи появляются отовсюду, чтобы поскорее управиться с ним. Он ловко уклоняется от очередного кулака, мгновенно замахиваясь в ответ, и не удосуживается узнать кто это, поскольку тот в следующее мгновение сваливается на забрызганной кровью асфальт. Кайя мельком успевает подметить эмоцию на лице Суны, — восторг, волнение, отчаяние? — и это заставляет его изумленно выдохнуть, сильнее сжав кулаки. Он быстро реагирует, когда замечает другого — действительно широкого — бугая, нападающего со спины, нанося тому мощный удар в челюсть, атакуя ногой в толстый живот, и, пока тот скручивается от боли, швыряет его со всей силы в сторону, замечая, как он ударяется затылком о древесину. Суна наблюдает за этим, поглядывая на все присутствующие тачки, стараясь понять, в которой из них спрятался Казым ага. Она чувствует свою улыбку, думая о том, как он, вероятно, злится, когда множество его необученных людей не могут справиться с одним человеком, — с тем, кого он всегда недооценивал. Ее запястье вновь сжимает тяжелая рука, утаскивая в неизвестную сторону, и Суна старается оказать сопротивление, старается обороняться, но хватка недалекого мужика оказывается действительно настойчивой. Суна гневно оглядывается на него, и, попытавшись оттолкнуться в последний раз, бьет того в уязвимое место, наслаждаясь тем, как он резко прикрывается руками, скрутившись от боли. Она бы выстрелила в него и не пожалела, — все равно бесполезный мертвец, позабывший о своих ценностях и желаниях, тот, кто давно покончил с собой. Суна стягивает с левой ноги туфлю, замечая приближение другого смельчака, — она вонзает каблук в мужскую кожу, позабыв о страхах и ужасе, который испытывала, должно быть, на протяжении всей жизни. Она чувствует ярость, адреналин, желание, гнев, ненависть, — все, что может испытывать и подавлять женщина в этом мире. Она чувствует то, что подавляла сама, то, что в действительности делало ее сильнее и лучше, а не наоборот. Не то позорное желание сбежать, спрятаться, затаиться в уголке, — Суна думает, что могла бы умереть здесь. Рядом с Каей. Тот зачарованно смотрит на нее, — в уголке сердца разрастается надежда, разум ищет всевозможные плюсы в этой ситуации, подсознание подкидывает идеи побега. Организм срабатывает иначе, теперь вместо любого негатива, любого преувеличения жестокости происходящего, любых лишних эмоций и мыслей, не имеющих никакой связи с действительностью, приходит другое такое же радикальное ощущение того, что все нормально. Мысль, что все нормально, что они справятся, несмотря на несколько других автомобилей, наполненных такими же людьми, как они сами, несмотря на пушки в их руках, несмотря на фатум возникшей ситуации. — Наведите эти гребаные пистолеты на него! Вы совсем тупые? — Казым ага вылезает из машины, громко хлопнув дверцей, и горделивой осанкой направляется вдоль автомобилей, замирая возле одного из подчиненных. — Я что тебе говорил, парень? Что я тебе говорил?! Аллах аллах! — Прошу прощения, Казым бей. Но госпожа Суна отказывалась идти с нами, а в начале нам показалось, что они не собираются сопротивляться. Просто.. — Çele kapat! Все время потеряли из-за вашей тупости! Наведите свое оружие, если умеете им пользоваться, — Казым взбешеннó отступает от мужчины, задержав на нем свой беглый взгляд и подбирается к Суне и Сонмезу, сцепив пальцы в замок. Он молча взирает на дочь, поглядывая сквозь видимую ненависть, и не сдерживается от тяжелого выдоха, вырвавшегося из уст, когда произносит следующее: — Я убью его, если ты сейчас же не сядешь в машину, Суна. Пистолеты тут же щелкают, дружно нацеливаясь на Сонмеза, — тот уверенно берет ладонь Шанлы, стараясь что-то прошептать, чтобы не потерять былой настрой. Но ей не дают выбора. Суну оттаскивают сразу две мужчины одновременно, сжав ее запястье и руки, в то время как остальные набрасываются на Сонмеза, повалив его на пол. Он не успевает защититься, смотря в спину Суны, — его одолевает осознание того, что ее уводят. — Нет! Пожалуйста! — Суна пытается вырвать свои руки, не чувствуя собственного голоса, наблюдая за тем, как Сонмеза уводят в сторону и начинают колотить обеими руками. Она своими глазами видит то, как один за другим они наносят ему мощные удары в живот, в лицо, в грудь, как в один миг на его губах просачивается струйка крови, стекающая по подбородку, по оголенной шее, по ключицам. — Кайя, нет! Не трогайте. Прошу. — Сядь в машину, — Казым настойчиво тянет ее за руку, чувствуя необузданный гнев, и пытается усадить ее в машину. — Я ведь здесь! Я перед тобой, отец! Не делай этого, прошу! — Сядь в машину, Суна! Не зли меня! Кайя слышит яростное шипение Казыма, отчаянные мольбы Суны, — его взгляд прикован к ее лицу, губы шевелятся в попытке сказать что то, но он едва узнает свой голос. — Нет, пожалуйста! Кайя. Суна не успевает сказать больше, потому что в следующий момент перед ее лицом хлопает дверца, а напротив себя она видит незнакомый силуэт, губы которого растягиваются в улыбке. Кайя чувствует, как горят легкие. Стоит машине тронуться, а Суне исчезнуть, он начинает понемногу приходить в себя, осознавая, как сильно его бьют. До сих пор бьют. Боль наконец-то ощущается, и теперь она не только в голове, но и во всем теле.

***

Кайя разлепляет глаза, чувствуя запах сырости и крови. Она до сих пор свежая, до сих пор стекает по его лицу и телу, — он едва ощущает свое тело. Руки инстинктивно сжимаются, и Кайя слышит звон металла, звон звякающих наручников, нацепленных на его и без того ободренные руки. Он еле вздыхает, — каждая мышца в районе груди отдается тупой болью, также как и в нижнем части тела, где раны проступают особенно сильно. Кайя пытается приподнять голову, игнорируя учащенное сердцебиение и звон в ушах при этом движении, замечая впереди два силуэта, тут же двигающихся к нему. В голове проносится мысль, что он подохнет здесь как животное, которое подыхает ради людей. — Сними с него, — бормочет один из них, бросая другому в ладони какую-то деталь, а сам принимается звонить кому то. В конце концов, тело Сонмеза обмякает на полу, словно мертвое, — он чувствует, что вновь проваливается в темноту, но ощутимые шлепки по коже оставляют витать в помутненном сознании, заставляя задаваться одним и тем же вопросом «почему?» Его тяжелое дыхание единственный отзвук в полумраке. — Уходи, если не хочешь новых побоев, — отстраненно произносит тот, что нависает над ним, прежде щелкнув замком металлических наручников и освободив израненные руки Сонмеза. Вскоре силуэт оказывается у дощатой двери. — Пока Казым бей не поменял свое решение, конечно же. А ведь именно это он и сделает. Кайя тратит все оставшиеся силы, чтобы приподняться и встать, но тело реагирует само, заваливаясь на грязь из собственной крови и ран обратно, — он вздыхает изможденно, ощущая прилипшую ткань к телу, ощущая как холод касается щек и подбородка, ощущая боль в каждом уголке тела. Тошнота подбирается к горлу, но Сонмез заставляет себя приподняться, опираясь на покалеченные локти, — привстает на ватных ногах, надеясь, что не вырубится в следующую секунду. Он выходит из помещения, спотыкаясь о наручники и стулья, нащупывает в одном из карманов телефон, набирая номер Сейран, успевшей позвонить ему не менее десяти раз. Он думает, что в любое другое время, если бы произошло нечто подобное, он бы не нашел в себе силы, чтобы подняться и преодолеть это, — однако выбора не было. Была Суна.

***

Она смотрела в щели между занавесками, пытаясь рассмотреть вид за окном, но там отсвечивал лишь мизерный луч света, напоминающий, что наступило утро, что посветлело уже давно. Должно быть, кто-то опаздывал на работу, кто-то спешил в школу, кто-то умирал от одиночества, кто-то запивал таблетки грязной водой, кто-то делал абсолютно ничего. Суна смотрит в пустоту, понимая, что все на свете было бы лучше, чем оказаться похищенной в загородном доме с отцом и будущим мужем, чем застрять в отдаленной комнате, всю последующую ночь поглядывая в окно, — в надежде, что это неправда, ложь, кошмар, что угодно, но не реальность. Суна знала, что есть люди, которые в эту минуту проживают то же самое, что и она, — похищенные и отчаянные, имеющие разные мечты и разные желания, но все еще с похожей судьбой. Иногда это успокаивало, а иногда приводило в неконтролируемый гнев. Единственное успокоение это черный пиджак, который она все это время стискивала в руках, — последнее напоминание о том, кто так нужен. Суна вдыхает сладостный аромат, будучи счастливой, что он до сих пор не выветрился, что до сих пор витает в воздухе, заставляя ее раз за разом представлять, что Кайя рядом. Ее мысли прерываются громким стуком в дверь, и Суна даже не отвлекается от своего увлекательного занятия, повернув голову, протянув одно единственное: «Входите» — Вас попросили спуститься. Казым бей дожидается внизу, — произносит единственная прислуга в доме. Суна видит в ее сжатых руках стопку одежды. — Это попросил передать ваш будущий муж. Здесь несколько блузок и брюк на выбор, но советую вам взять желтые тона. Бедир бей любит этот цвет. Суна не собирается выяснять, откуда она об этом знает. Девушка коротко оглядывается на нее, расплывшись в вежливой улыбке и сразу же направляется обратно к двери. Она все равно полагает, что Шанлы не удостоит ее ответом. — А вам какой цвет нравится? — спрашивает Суна охрипшим голосом, сама того не ожидая. — Мне нравятся все оттенки черного. Суна спускается по длинной лестнице, бросая угрюмые взгляды на гостиную, где сквозь приоткрытую дверь виднеются два силуэта, расположенных на широком диване, — ее отец, поведывающий что-то важное, судя по всему, свое мнение о будущей церемонии, и Бедир бей, кивающий на каждое слово своего оппонента. Возле них стоит девушка, ставящая подносы с чашками на маленький стол, — женщина, которая передала ей одежду. Суна вздыхает, прежде чем пройти внутрь, и занять место подальше от них. — Maшаллах! Как тебе идет, дочка! — восторженно говорит Казым ага, оценивая своим пытливым взглядом наряд дочери, в действительности ничего не чувствуя по этому поводу. Он просто краем уха услышал, что эти вещи были подарены господином Бедиром, либо тот сам ему заявил об этом. — Сразу видно, какой хороший вкус у моего зятя! — Будущего зятя, — тот недовольно отпивает из серебряной чашки, глядя прямо на Шанлы. — Вам, Суна ханым, больше идут яркие цвета. Допустим, цвет солнца? — Меня мало волнуют цвета, — Суна игнорирует его дотошный взгляд, стараясь сдержать негативные эмоции при себе, рискующие тут же выйти наружу, если это ненужное внимание не исчезнет. Зато она чувствует небольшое наслаждение от того, что натянула на себя эти ужасные черные брюки и серую блузку, зная, что бестолковый господин не любит тусклые цвета. — Я надеялся, что вы наденете ту желтую кофточку, которую я оставил специально для вас. — Не надела, как видите, — Суна хмыкает, лениво переплетая свои пальцы. — О чем ты хотел поговорить, отец? — Не проявляй неуважения, Суна, — Казым раздраженно смотрит на нее, вскинув подбородок. — Она наденет что угодно! Вы только попросите, Бедир бей! Да, моя прекрасная дочурка? — Да, отец. — Скоро у вас будет свадьба. Через три дня, — безапелляционно говорит Казым, перебирая в руках четки, и вскоре деловито смотрит на Суну, хватая неполную чашечку кофе. — Бедир бей хороший мужчина. Хороший человек. Тот, кто сделает тебя счастливой, Суна. Суна кивает на каждое слово, игнорируя комок, застрявший в горле, игнорируя дрожь и слезы, готовые политься в любую минуту, — лишь дай им волю. Но она не позволяет себе. Не только потому, что это будет спусковым крючком для отца, желающего, наконец, распустить свои руки, но в основном из-за того, что тогда ей придется признать, что это конец. Из-за того, что она не намерена плакать из-за человека, не заслуживающего ровным счетом ничего. Ее слез в том числе. — Я сделаю вас счастливой, Суна.

***

Они стоят возле бутика, разглядывая легендарную башню с часами, — самая узнаваемая достопримечательность Лондона. Кайя мельком оглядывает Суну, замечая, как промокли ее волосы и она сама, думая о том, почему они не прихватили с собой зонт. Его взгляд смягчается, когда она подходит ближе и целует его в похолодевшие щеки. Суна смеется, жуя свою безвкусную булочку, а Сонмез кладет руки на ее плечи, пытаясь согреть их обоих. Они обсуждают сплетни, Корханов, политику Турции, свою любовь, будущих питомцев и детей, — у них уже есть пушистый самоед и беспородная черная кошка, которую подарили недавние знакомые. Суна раздражается от такого количества шерсти, а Кайя устает их купать после каждой прогулки под дождем, но любят они обоих питомцев одинаково. — Надо поскорее вернуться домой, — Суна стряхивает с себя последние крошки, выбрасывая пакет вместе с пластмассовым стаканчиком от кофе в ближайшую урну, и сильнее сжимается в плотной кожаной куртке. — А то вечером здесь будет творится кошмар. Надо было найти более тихое место, Кайя. — Завтра покажу одно местечко, — подмигивает Кайя, поднося ее руку к своим губам. — Здесь есть парк. Нам надо прогуляться там. — Обязательно, Кайя. Наверняка эти двое устали сидеть дома, — тихо улыбается Суна, сжав его руку, и зачарованно вдыхает, когда губы Сонмеза касаются костяшек ее пальцев, целуя каждый уголок мерзлой кожи. — Тем более, что я тоже устала от твоей постоянной компании. — Зато я не устал. — Я не позволю тебе устать от меня. Кайя открывает слипшиеся от слез глаза. Вокруг тихо и некстати тепло, — он лежит в мягкой постели, накрытый простыню. Яркий свет из настольной лампы бросается в глаза, а рука успела затечь из-за долгой позы. Он делает бессильный вдох, чувствуя тяжесть в груди, — это по прежнему дается тяжело и больно, и от того, наверное, так хорошо. Было бы нелегко находиться в хороших условиях, осознавая, что пока она борется за свою жизнь, он прозябает на постели уже четвертый день. Вечер, если глянуть в окно. И дождь. Прямо как в этой рискованной фантазии, которая закрепилась в его разуме, такой сладкой и настойчивой, что спасает его уже несколько суток. — Нет информации.. Ничего нет, — Сейран без стука входит в комнату, разглядывая его полулежащее тело растерянным взглядом, и Кайя неожиданно подмечает в них уловимое беспокойство и трепет. — Тебе стало лучше, Кайя? — Нормально, — сухо отвечает он. Пятое слово, которое он сказал за это время. — Мне жаль, что это произошло с тобой. Правда. Сейран смотрит на него долго и недоверчиво, слова звучат как никогда твердо, однако Кайя ловит себя на мысли, что голос звучит искренне. За дверью в один миг появляется Ферит, неуклюже переступающий с ноги на ногу, отстраненно всматривающийся в фигуру Сонмеза, прежде чем сделать последний шаг и в привычной дерзкой манере войти внутрь. Он разглядывает обстановку, в которой находится Кайя, его самого, тарелку над столом, которую принесла одна из служанок, — все еще чистая и нетронутая. Его лицо напоминает смесь неоднозначных эмоций, которые тот еще сам не определил, — Корхан оценивает изучающим взглядом распростертую фигуру на постели, выгнув бровь, не переставая думать о том, что Кайя выглядит весьма правдоподобно в беспомощном состоянии. — Смотрю, невесело тебе. — Исчезни, Ферит, — Кайя устало трет глаза. Он просто хочет заснуть. Заснуть раз и навсегда. — Я знаю, что ты собирался отыскать ее, — несмело начинает Сейран. — Но тогда от тебя не было пользы, Кайя.. Ты можешь думать, что захочешь, но сестра бы не обрадовалась, если бы увидела тебя в таком состоянии, — та горько вздыхает, придерживая в руках телефон, по которому еще недавно звонила им двоим. — Но.. Не знаю. Люди господина Халиса не нашли местоположение. До сих пор. — Но мы найдем ее. Послушай, Кайя, — вдруг включается младший из Корханов, делая настороженный шаг в его сторону. — Не отчаивайся, потому что никто не беспокоится о свояченице так, как делаю это я и ее сестра. Понимаешь? Мы найдем ее, потому что я не допущу этого. — Ты? — Кайя хочет захохотать, забиться в громком истерическом смехе, ведь это действительно смешно, действительно забавно и абсурдно. Но его сил хватает лишь на то, чтобы изогнуть разбитые губы в кривой ухмылке, стянуть отвратительное одеяло с ног и приподняться сквозь тяжелое дыхание и пронзительную боль в суставах. — Если бы на ее месте был ты, дедушка оповестил бы хоть весь Стамбул, но нашел бы тебя, Ферит. Избалованный и бестолковый ребенок, которому все положили в ладоши с детства. Что бы ты сделал ради нее? На что ты способен, кроме слепой ненависти? — он отстраненно проходит мимо них, ни разу не оборачиваясь, накидывает на свои плечи серую рубашку и замирает возле окна. — Это всегда так. Ваш говняный фильм и ваша говняная игра. Других попросту не существует. И неважно, каково ей там. — Ты так ничего и не понял, Кайя. — Уходите, если вам нечего сказать, — Кайя выуживает из полупустой пачки сигарету, щелкает черной зажигалкой, и делает первую затяжку. — Пробейте адреса ближних домов. Заманите Казыма. Он же так сильно любит деньги. Что угодно, пока не стало слишком поздно.

***

Суна ненавидит себя за то, что ее пальцы не дрогнули, когда она подписывала злосчастный документ. Другого выбора у нее не было, иначе Кайя был бы мертв, по словам отца, а Сейран выдали бы замуж за очередного богатого старика, — у нее не было выбора. Но оставить ползучее ощущение в теле, распирающее сердце и живот, напоминающее вину и предательство, — она не смогла. Суна также много раз корила себя за нехорошие мысли, за то, что посмела подумать о том, что они не приехали в нужный момент и не забрали ее. За то, что позволили этому случиться. За то, что зря допустила мысль, что она стала частью семьи. Была частью семьи. Белое свадебное платье, которое она получила в тот день, которое она возненавидела с первых секунд, когда надела на свое тело, — было мокрым от пота и слез, которые она пролила той же ночью, не сдержавшись. Суна просто не смогла сдержаться, как бы не старалась, поглядывая в приоткрытое окно, замечая рассветные лучи, струящиеся через стекла, — она заплакала, думая о том, что это все бессмысленно и бесполезно, как еще недавно говорил Кайя. Он был настоящий в этот момент, — он действительно так думал. Полторы недели не хватило, чтобы они начали переживать о ней. Суна была уверена в том, что этого времени было достаточно, чтобы, черт возьми, хотя бы отыскать паршивый дом. Она несколько дней смотрела на черный пистолет, покоящийся в самом углу кровати, — вынимая его исключительно ночью, когда все спали, когда у нее была возможность свободно анализировать, что из себя представляет оружие, думать и представлять, как это произойдет. Насколько жутко и болезненно это будет. Наверное она ждала столько времени, потому что не хотела всю оставшуюся жизнь убиваться мыслями, что отняла жизнь у человека. Отняла жизнь у своего отца. У подонка, травмирующего ее навечно, отнявшего у нее все самое ценное и дорогое, у того, кто всю жизнь насмехался, смеялся, развлекался, кто не был хорошим отцом и человеком, кто не жалел кулаков, но жалел добра и любви, — чувства, которые он проявлял, когда кошелек был хорошо забит. Суну радовало лишь то, что с момента свадьбы к ней никто не приставал, не раздражал своим присутствием и отсутствием, — своим существованием, до которого ей не было дела. Она думала о том, насколько сильно покалечили Сонмеза, насколько трудно было ему передвигаться, идти на кухню или спускаться вниз, есть еду с травмированной челюстью, спать, просыпаться, жить. Как минимум это стоило того, чтобы своими голыми руками задушить отца. Она не переставала представлять Сонмеза, прокручивая в голове его образ, когда засыпала, — его усталое спящее тело, мирно вздымающую грудь, расслабленные плечи, его руки, которые дрожали, его глаза, которые были закрыты. Когда она насильно пихала в себя еду, запивая водой и успокоительными, то каждый раз видела перед собой силуэт Сонмеза, — он сидел напротив нее, болтая обо всем на свете, и говорил о том, что позаботится о ней. Она тоже желала позаботится о нем. Изредка, когда было совсем плохо, когда ее состояние было хуже обычного, Кайя гладил ее по волосам, прижимая к своей груди, — это мимолетное видение давало сил, помогало не впадать в яму, из которой она бы не вылезла, и в этот момент Суна осознала, насколько необходимым и ценным было его присутствие в ее жизни. Эти фантазии стали ежедневной рутиной, и она даже не думала, что безумна в этот момент. Через два дня у нее не останется ничего, — Бедир бей увезет Суну заграницу, откуда ее не достанут никогда, и, может быть, в этот момент она потеряет последнюю нить, связавшую ее с нечто разумным и адекватным, пристрелив и его и себя. Она думала об этом с самого начала, когда отец поделился радостной новостью, заявив, что она будет счастлива полететь в Европу вместе со своим супругом, что ее жизнь наладится рядом с ним, что у нее все будет в порядке. Суна прячет пистолет за пояс, прикрывшись черным пиджаком, натягивает на ноги кеды, кепку на голову, очки на нос и, коротко оглядевшись в зеркале, выходит из своей берлоги. Она не покидала это место с тех пор, как отец уехал, оставив их с супругом наедине, — Суна знала, что дай возможность, извращенец тут же потеряет былую дружелюбность, самодисциплину и галантность, при первом же удобном случае сунув свои лапы. Прошагав длинную лестницу и пройдя вдоль неприятной гостиной, Суна замирает возле входной двери. Она слышит звонкий голос отца, сливающийся с голосом Бедир бея и госпожей Зеррин. — Здравствуйте, — Суна выходит наружу, мгновенно вдыхая побольше кислорода. — У тебя хорошее настроение, дочка? — Казым светится как никогда. Должно быть, Бедир бей обещал ему новую квартиру в Антепе. — Мы отпразднуем вашу поездку за столом, который забронировала госпожа Зеррин. Как тебе идея, Суна доченька? — Здорово, — она натянуто улыбается, прежде чем ступить к машине, дверцу которой приоткрывает Бедир бей, засиявший в жуткой улыбке. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, Суна ханым, — говорит он уверенным тоном, присаживаясь на другой конец машины. — Мы прибудем скоро. Казым также пропускает Зеррин вперед, позволяя ей занять пассажирское место, рассматривая то, как она элегантно забирается в салон. — Всегда пожалуйста, госпожа Зеррин, — игриво шепчет Казым ага, улыбаясь, когда она закатывает глаза. — Большое спасибо, Казым бей, — Зеррин опускает окошечко. — Разве твоя дочь не встречалась с Каей? Я помню, что видела их вместе. — У моей дочери разный вкус на мужчин. Также, как и у меня, дорогая Зеррин, — Казым растягивается в широкой улыбке, поворачивая замок зажигания. — На мужчин? Казым заходится громким смехом, откидываясь на сиденье, а Зеррин лениво улыбается. — Шутница моя! — визжит он радостно, наполняя салон какой-то музыкой, которую та называет «громкой» и «ужасной» — Знала бы ты, куда мы едем! Чем я буду руководить уже через неделю. Ох, дорогая Зеррин! Суна не унывала, слыша джаз в соседней машине, веселые перепалки двух взрослых людей и ласковую речь, — представляя, что они с Каей также хорошо проводили время. Что ее отец также правильно относился к ее матери, делился своими мыслями и рассказывал ей свои самые незатейливые шутки, уважал и был рядом, слушал ее, слышал. Достаточно увидеть перед человека, такого же сломленного и израненного, как ты, — не грушу для битья, не собственного психолога, не игрушку и не кухарку, не женщину, не только женщину. Она задумывалась о том, почему в ее отце видели большего человека, чем во всех этих женщинах, если он пал ниже всех одновременно, — если он продавал себя и других за деньги, если у него не было ни чести ни достоинства, если он был падок на хвальбу и жаждал похоти и чистого безумия. Если он однажды решил, что достоин больше. Суна думала. Много думала. И ненавидела себя за это, потому что ни разу не спасало, ни разу не помогало, — всегда становилось хуже, только хуже, гораздо хуже предыдущего. Она уже знала, что не справится с этим. Больше нет. Она просто припрятала робкую надежду в груди, что у Кайи все сложится, что он, вероятно, будет счастлив. И неважно, если Суна не будет рядом в этот момент. Неважно, если она не успеет застать эту картину. Важно лишь то, что рано или поздно это произойдет, потому что он заслуживает. Заслуживает больше остальных. Она смотрит в отражение окна, замечая любопытный взгляд Бедир бея, — тот расплывается в широкой улыбке.

***

— Суна всегда мечтала полететь в Францию. Она же непросто так учила этот французский, — влажные от вина губы расползаются в улыбке, и Казым ага зажимает между пальцами бокал, доедая свою овощную пасту, а затем принимается к десерту. — Скажи что нибудь, Суна. Ты же не забивала себе голову этими уроками, чтобы молчать. — J'espère que ta mort me calmera, père, — Суна заканчивает пить свой чай, отодвигая турецкую чашку в угол. — Это означает, что французский не такой уж и трудный, как люди говорят. — Конечно-конечно, — Казым рассерженно кивает, махая свободной рукой. — Думает, что я совсем необразованный. Ты там что-то прощебетала, но это явно не то, о чем ты говоришь. — Даже акцента нет, — Зеррин удивленно вскидывает брови. — Он есть. Просто слабый, — Бедир бей отрезает небольшой кусок говядины. — К счастью, я тоже понимаю французский. И могу сказать лишь то, что Суна ханым неудачно пошутила. Своеобразно. — Да-а.. Это она умеет, — Казым хрустит мышцами, прежде чем приподняться, подняв полупустой бокал в воздух. — Хорошо, что ты понимаешь Суну, мой славный зять. Хорошо, что вы полетите в другую страну и мне не придется переживать о моей красавице-дочери. За мою дочку Суну и прекрасного зятя Бедир бея! Они не чокаются, допивая шампанское из своих бокалов, — Казым осушает содержимое залпом и начинает радостно хлопать. Зеррин подхватывает его настроение, улыбаясь как можно шире, а Бедир бей демонстративно оглядывает свои часы. — Сюда меня пригласил один из людей Бедир бея. Он скоро подойдет. Я знаю, что ты хотел сделать сюрприз, мой дорогой зять, — Казым поворачивается всем корпусом к застывшему мужчине, чье недоуменное лицо заставляет его кротко улыбнуться. Казым почти хихикает, стискивая чужую руку под столом. — Но ты не знаешь о том, какой я нетерпеливый. Поэтому долой секреты. Лучше расскажи своей супруге, как ты собираешься ее развлекать. — Мои телохранители охраняют вас, Казым бей. Они недалеко от машины. Но я не понимаю, о чем вы, — тот приподнимает густые брови. — Откуда вы это услышали? Суна встает из за шумного стола, поворачивая в свою сторону пару лиц. Она помещает руки в карман черных брюк, чувствуя на себе острые глаза Казыма, рассматривая то, как в уголках его глаз собираются морщинки. — Я отлучусь на пару секунд. — Джан пойдет с тобой, — Казым некоторое время недоверчиво поглядывает на нее, однако потом оживленно возвращается к разговору, наклоняя сосредоточенное лицо в сторону Бедир бея. — Такие шуточки я не люблю, мой дорогой зять. Разве не твой подопечный обещал мне устроить экскурсию в Стамбуле? Суна не вслушивается в бездумную речь отца, добираясь до входной двери заведения, — она входит внутрь, замечая бесчисленное количество людей за полукруглыми столами, проскальзывает мимо них, стараясь не разозлиться на сутулого охранника, следующего за ней попятам. Когда она находит пустую кабинку туалета, повернувшись лицом полного непонимания к мужчине, тот все же кивает и уходит. Суна не теряет дольше нескольких секунд на разглядывания своего отражения в зеркале, прежде чем приступить к самому важному, — одним броском стянув пиджак, она вынимает из пояса оружие. Она знает, что никакие усилия не помогут справиться с дрожью в пальцах, но все равно не теряет попытки облегчить задачу. Нужно чувство гнева и отвращения, — это всегда помогало. Суна прокручивает в голове самые жестокие фрагменты своей жизни, — вспоминая о том, как отец ее порол, унижал, душил собственными руками, швырял в стену, заставлял ползать на ватных коленях по дому, чтобы избежать его следующей пощечины. Как же горели щеки от этих ударов. Суна вспоминает о методах его воспитания, когда они учили французский язык, но мысли обрываются на следующей секунде. Суна слышит отдаленные выстрелы, звучащие снаружи ресторана, громкие возгласы людей, и заставляет себя прислушаться. Люди начинают вопить, орать, собирать свои драгоценные вещи и сумки, чтобы поскорее покинуть помещение, — выстрелы больше не ощущаются отдаленными. Суна хмуро смотрит на девушку впереди, наблюдая за нарастающей паникой на ее лице, за тем, как в карих глазах поселяется ужас, стоит увидеть скрюченное оружие в пальцах. Она неуклюже отступает, позволяя обеспокоенной даме проскользнуть между дверьми, после чего выходит и сама, пряча пистолет за поясом. Суна тут же сталкивается с широкой спиной досаждающего незнакомца, — тот небрежно поворачивается к ней, собираясь прошептать расплывчатое «Извините», но его блеклые глаза замирают, а рот остается неподвижным. Суна поднимает свое бескровное лицо, чувствуя пробегающий по телу мороз, смотря на черную рубашку, на серебристые кольца на пальцах, на черные ботинки, — на костыль справа от ноги и руку, которой он упирается на ней. Она поднимает свой взгляд, почти не дыша, и видит перед собой его силуэт, — Кайя стоит перед ней, поглядывая сквозь зримый шок, не спадающий с его лица даже спустя пару секунд. Суна бы подумала, что это очередное видение, очередная смелая фантазия, — но что-то внутри, режущее острыми льдинками, наполняющее тело током и непрерывной дрожью шептало, что это не так. Кайя чувствует, как сердце глухо ударяется о ребра, когда он поглядывает на ее растерянное лицо, когда рассматривает лезущие в лицо пряди, созерцает жажду и неподдельное удивление в расширенных глазах, — Кайя хочет утонуть в них. Кайя растерзан глубоким ощущением невыносимости и тяги, чтобы удержаться, переполнен разумным страхом, что это видение разрушится, чтобы тут-же отстраниться, задушен нежеланием отводить свой взгляд, не зная, как долго это продолжается. Искренне наплевав на то, как долго это продолжается. Он просто не может осознать происходящее, не может поверить в то, что она стоит прямо перед ним, рассматривая его лицо в поисках чего-то, вглядываясь в глубину его глаз через боль и обожание одновременно, — Кайя не чувствует того осознания и жгучего облегчения, наполняющее тело и пульсирующее в висках, не чувствует того, что она невредима, что возвышается напротив него, вдыхая тот же воздух, что и он. Он поддается вперед, не в силах тестить свою выдержку и дальше, желая осознать ее существование, и обрушивается на нее всем весом, — Суна неуклюже отшатывается, чувствуя внезапную тяжесть его тела. Его неосторожные руки сдавливают ее спину, кудри спадают на шею и плечи, кожа касается кожи, — Суна не сразу обнимает его в ответ, ощущая себя садисткой, наслаждаясь судорожными вздохами возле уха, буйной хваткой его пальцев, стискивающих несчастную кофту, его безусловной любовью и страхом. Суна даже не ни разу предполагала, что податливость Сонмеза так привлекательна. Она теряет последние крупицы самообладания, прилипая к его телу, прижимая его в такой же отчаянности, — Суна чувствует каждый удар его громко бьющегося сердца. — Я просто.. — Суна тяжело вздыхает, через некоторое время обращая внимания на то, как холодные пальцы мужчины сдавливают ее подбородок, наклоняя то к себе, то в другую сторону; поддаваясь навстречу этим ласкам, навстречу его трепещущим рукам, не придавая значения беспокойности и скорости его движений. Суна не сразу замечает то, как его пристальный взгляд обводит ее приподнятое лицо, щеки, лоб, как скользит по каждому запястью, сминая их в своих ладонях, — теперь она начинает понимать, что происходит. — Со мной все в порядке, Кайя. — Ты в порядке, — Кайя тяжело кивает. — Надо выбраться отсюда, Суна. Они переплетают руки, бросая последние тоскливые взгляды на друг друга, — такие четкие, такие похожие, такие настоящие. Уголки его губ растягиваются в улыбке, прежде чем Кайя ведет их по опустевшему ресторану, заворачивая за углы, — внутри действительно ни одной души. Ее сердце бьется вскачь, когда через входную дверь вбегает человек, паника которого ощущается за углом, также ощутимо как гнев, мгновенно перекрывающий все остальные чувства, — брови Казыма гневно приподнимаются, челюсть сжимается, делая лицо суровее и опаснее, а рука тут же тянется к поясу, чтобы достать оружие и выстрелить. Суна делает это раньше него. Ей достаточно вспомнить кто перед ней стоит, достаточно одного взгляда и присутствия Сонмеза, — тот крепче сжимает ее руку, смотря на нее робко вперемешку с восхищением. Суна буквально выдергивает пистолет, направляя его обеими руками на своего отца, чей жалостливый взгляд и поджимающие губы больше не вызывают смутного сожаления, что это неверно, неправильно и нехорошо. Суна ни о чем не думает, проглатывая болезненный ком в горле, и просто стреляет, — достаточно одного раза, чтобы тот свалился на пол, прикрывая плечо окровавленной рукой. Суна стреляет еще один раз, однако на этот раз твердо и осознанно, не пытаясь убежать от мысли, что это отец находится перед ней, что это она убивает своего отца. Пуля попадает в ногу, и тот болезненно скручивается, издавая громкие звуки, напоминающие крики. Суна не слышит. Она собирается завершить это, застрелить его прямо в сердце, прикончить раз и навсегда, но оружие выпадает из рук, — грохот эхом распространяется по всему помещению. Руки крупно дрожат, но Кайя перехватывает их, заслоняя своим телом омерзительное зрелище, — Суна бы возненавидела себя вновь, будь бы у нее на это время. Она проводит пальцами по его спине, вдыхая его запах, пока тот не отстраняется, топая ватными ногами в сторону Казыма. Кайя не собирался пользоваться уязвимым состоянием мужчины, но после всего, что произошло, они были на равных. Кости в его руках не зажили полностью, ходить приходилось с помощью костылей, боль в суставах не забывала напоминать о себе, особенно раздражая во время сна или любых других движениях, необходимых для нормального существования. Кайя сжимает твердый кулак и ударяет им по лицу Казыма, — по его нижней губе идет кровь. Кайя наносит сильный удар в скулу, а затем в глаз, снова в скулу, и затем в другой глаз; тот свирепо вздыхает, по прежнему искаженный в гримасе ненависти и обессиленного гнева. Кайя хочет, чтобы она знала, что он разделяет ее ненависть. Что эти удары ради них. — Твои грязные руки отныне связаны, Казым бей. Ты больше не потревожишь ими никого. Суна разворачивает Сонмеза, наваливаясь на него своим безжизненным телом, заключая его в свои безнадежные объятия, целуя его своими влажными от горючих слез губами в области шеи, целуя его в предплечье и в ключицы, — Кайя позволяет ей это, зарываясь рукой в затылок, перебирая взлохмаченные волосы пальцами, поглаживая ее приподнятую спину и талию. Снаружи доносятся вои сирен, из панорамных окон светят мигалки полицейских машин, — Суна беспокойно оборачивается на звуки, приподнимаясь на корточках. Кайя встает следом, не переставая бросать короткие взгляды на запятнанное кровью лицо, на закрытые глаза и опущенные уголки губ, предполагая, что Казым бей, должно быть, уже мертв. Они выходят из душного заведения, держась за руки. Полиция только-только подъезжает к месту происшествия, — из них выходят мужчины и женщины, держащие автоматы при себе, оценивающие ситуацию, в которой против воли оказалось число невинных людей. Из оставшихся автомобилей выходят вооруженные люди Корханов, охраняя двери ресторана, — Суна не выясняет, почему ее тело одолевает чувство беды и проигрыша, если самая большая беда осталась позади. — Открой глаза, Сейран.. — дрогнувший голос едва привлекал чужое внимание. Обычно дразнящий и насмешливый голос Ферита нынче звучал иначе, — приглушенный и слабый, наполненный болью и ужасом. Суна упала на колени, подбегая к телу младшей сестры, — единственной опорой был Кайя, подхвативший ее за локоть, ведущий ее через камни и неровные линии дороги, чтобы она не сползла на битый асфальт окончательно. Она не видела ничего и никого, обхватывая бледное лицо Сейран, замечая ее прикрытые веки и отрешенность, — по лицу мгновенно пробежали слезы, сердце болезненно сжалось. — Сейран, сестренка моя, — Суна коснулась ее щеки горячей ладонью, пытаясь привести ее в чувство, чтобы застывшее тело перестало казаться таким холодным и умиротворенным, чтобы зеленые глаза мгновенно распахнулись, а ресницы вскоре затрепетали под напором вечернего ветра. Чтобы она очнулась. — Умоляю, Сейран.. Ты не можешь уйти из-за меня, сестренка. Ты ведь все, что у меня есть. — Надо срочно отвести ее в реанимацию, Суна, — Кайя берет телефон из заднего кармана, набирая 112. — Ей стреляли в живот! Она не дышит! — истошно вопит Ферит, надавливая большим пальцем на худое запястье. — Я не чувствую ее пульса! — Я сделаю ей массаж сердца, — Кайя быстро закатывает рукава рубашки, склоняясь над неподвижным телом.

***

«Ты не потеряешь меня» — сказал он до того, как все полетело к чертям. Оказалось, что произошедшее до этого было всего лишь чередой неудач, так или иначе сотворенных для логичного завершения, по сравнению с крушением после, когда жизнь стала напоминать пустое существование, казаться безвкусной рутиной и продолжением однотонных дней и ночей, — когда появилось преследующее ощущение того, что надо отыскать смысл жизни, надо побороться за него, найти. С того дня прошло девять бессонных ночей, проведенных в палате больнице, — Сейран выжила и продолжила лечение дома. Ей снились кошмары все это время. Суна встречала каждый из них вместе с ней, сжимая ее ладонь в своей, намачивая тряпку водой и прикладывая к ее мокрому лбу, не переставая шептать, что она рядом, что они обязательно справятся. Но от собственных демонов Суна так и не избавилась, — они находили ее везде, в каждом углу особняка, снаружи и внутри, в кухне и гостиной, под водой, когда она смывала с себя невидимую грязь, лишь бы побыть наедине с удручающими мыслями, чтобы побороть их, попытаться. Но особенно они обнаруживали ее в комнате, — в полной зловещей тишины комнате, в его комнате, в которую она заглядывала чаще всего. Она разглядывала расправленные плечи Кайи, повернутого к ней спиной, изучала его последующие действия, его распорядок дня, его мысли и его демонов. Суна зашла в их комнату, поставила поднос с лекарствами и супом на твердую поверхность, оставила стакан чистого апельсинового сока и кружку воды, подложила весьма красноречивую записку: — «Обезболивающее и лечебный суп. Поешь и не благодари в лишний раз. Видишь? Я тоже забочусь о тебе, Кайя» Она старалась не смотреть на безмятежное лицо мужчины, рассматривать умиротворенное состояние его тела, видеть его тихо вздымающую грудь. Суна неоднократно раз наблюдала за тем, как он спит, подтверждая свое предположение о том, что это самое хорошее и увлекательное время, чтобы понаблюдать за ним.

***

Кайя терпеливо ждал, пока она поднимется к нему, зайдет в их комнату, меняя все и вся, наполнит жизнь красками и заполнит пространство светом, — это именно то, что он ощущал к ней, то, что не мог подавить и изменить. Нездорово, неправильно, губительно, но никак иначе. И вот. Суна пододвигается к нему, заперев дверь, коротко целует его в губы, заставляя желать больше, но в таком же быстром маневре отходит на несколько шагов, — Кайя настойчиво вжимается в кресле, закинув ногу на ногу, и берет книжку с полки, чтобы занять руки. — Как Сейран? — Сидит внизу и слушает сказки Ферита, — Суна глубоко вздыхает. И нельзя ответить, раздражает ее это или радует. — Какие? — Обычные, Кайя, — Суна громко цокает языком. — Народные. С глупым концом. Про любовь. Кайя беззлобно улыбается, когда она закатывает глаза, отпрянув от стены. — Я устала от постоянных истерик Ферита. Сперва говорит мне быть рядом с Сейран, поддерживать ее и веселить чуть ли не каждую секунду, а потом отгоняет, как будто это не я ее сестра. Как будто не мне лучше знать, как для нее будет лучше! И так целую неделю.. — Иначе он обидеться, Суна. Твоя сестра ищет выходы, чтобы избежать этого, — Кайя пробегает взглядом пару строчек. Суна занимает правый угол кровати, присаживаясь на край и обхватывает обеими ладонями голову, — взгляд перемещается на Сонмеза, рассевшегося в массивном кресле, который, кажется, даже не замечает этого. — Я думала, что потеряю тебя, — тихо произносит Суна. Она завороженно наблюдает за тем, как его лицо принимает совершенно другое выражение, — взгляд потупляется, анализируя сказанное, брови слегка приподнимаются. Тот мгновенно отрывается от книги, прихлопывая ее рукой, и всем своим корпусом поворачивается к ней. — Это я мог потерять тебя. Суна мычит что-то наподобие «Да» «Главное, что это все позади» — Я просто думал.. Суна невольно подмечает то, как поджимается его рот и челюсть, когда он это говорит, — руки крепко сдавливают маркер, который он берет со стола, чтобы найти успокоение и покой. Суна не понимает, откуда это, с чем связаны внезапные изменения в лице и поведении, однако тут же решает, что тема разговора по прежнему дается для них тяжело. — Все будет хорошо, Кайя. Ты веришь мне? — Суна смотрит на него без тех несдерживаемых эмоций, какие были еще пару недель назад, когда все самое непоправимое случилось и произошло. — Я просто устала от вечной тьмы и депрессии. Я устала от этой боли. Я устала от того, что, несмотря на все мои усилия и старания, Сейран все еще просыпается от ночных кошмаров. Я чувствую, как она сжимает мою руку и просит меня не уходить. Но я ведь и не собираюсь. Просто этого слишком много, чтобы вынести. И я не хочу сильнее окунаться в это, Кайя. Кайя неожиданно затихает, присаживаясь рядом с ней. Он подымает руку и подносит к ее щеке, — гладит подушечками пальцев, проводя по скуле и ниже, застывает и оглаживает нижнюю губу большим пальцем. Не удержавшись, тот прилипает к ее губам, чувствуя, как она распахивает рот. Кайя тяжело вздыхает, углубляя поцелуй, стараясь задушить в себе собственное чувство, надавливающее со всех сторон, ноющее в груди и не позволяющее вздохнуть, — не позволяющее ровным счетом ничего. Следующим студеным вечером, когда захлестнет гадкое одиночество и найдется достаточно сил, чтобы сделать это, Кайя нащупает билеты в кармане черного пальто и тут же порвет их. Даже тогда он не перестанет убеждать себя, что ответ был бы отрицательный. Они не уедут. Он уедет один.