12. I'm back and I'm better. I put that teddy bear you gave me in a blender.

      Пушкарёва верит в него больше, чем он сам в себя. Она часами сидит за ноутбуком, исследуя просторы интернета и пытаясь найти хоть какое-то объяснение воропаевской проблемы.       Даже предлагает в церковь сходить, но что-то внутри Александру запрещает. Лицемерием попахивает — ни разу в храм заходил, ни одной молитвы не произнёс, даже Библию не открывал, а теперь рассчитывает на божественную помощь?..       Пушкарёва оглушительно шмыгает носом под заключительные титры какой-то телевизионной мелодрамы, сжирает весь запас шоколада, приносит новый и снова его сжирает. Она занимает его постель, раскидывая руки и ноги, жмётся к нему, находя на ощупь.       Подкидывает Александру под подушку сушёную лаванду в тканевом мешочке — он выбрасывает, но Екатерина снова подкладывает. Это, конечно, не работает, ничего не работает — ни молитвы, ни свечки, ни позы лотоса, ни благовония, ни вегетарианская диета… Вселенная глуха к его просьбам и проклятиям, возможно, потому что он сам до конца в это всё не верит. И поверить не получается, словно его мозг вообще под подобное не заточен.

— Впервые в жизни завидую Кристине, — бормочет он под нос. Екатерина непонимающе смотрит в ответ, но Александр мысль не развивает — толку-то? Разговоры тоже не помогают.

      Хотя с Пушкарёвой интересно общаться: она забавная, начитанная, и служит прекрасным оппонентом. Смешно бесится, фырчит как ёж, фантиками в него кидается, а потом бросается их собирать, потому что чувствует его недовольный взгляд на себе.       И, наоборот, совсем не замечает его настроения, когда забирается под одеяло, тычется носом ему в грудь, нагло игнорирует то, что Воропаев вздрагивает. И сам себя одёргивает — «не трогай её, не лезь, потому что, чёрт возьми, она всё равно вернётся к Жданову хотя бы в качестве работника!». Этот козёл незабываем, особенно за несчастные пару недель — это Александр по сестре знает…       Так и сегодня: дверь скрипнула, он отвлёкся от книги — в проёме, привалившись плечом к косяку, стояла Пушкарёва и разглядывала его фигуру, обозначенную одеялом.       Нетвёрдой, но решительной походкой она добралась до кровати и завалилась рядом, нагло выдрав томик Хайдеггера из его рук. — Охренели? — Уточнил Воропаев, чувствуя, как талию оплетают руки, бёдра — ноги, а в ноздри лезет её запах. — Не хочу возвращаться домой, не хочу без вас спать, — мяукнула где-то внизу Екатерина и потёрлась лицом о его грудь. Судя по синим губам, залезла в домашний бар. — Привы-ы-ыкла…       Можно было бы спихнуть с кровати наглую девку или же выбраться самому… Но как на такое решиться, когда под руками горячее и пьяное женское тело? Ничуть не сопротивляющееся — даже наоборот, Пушкарёва крепко прижимается, сопя ему в кожу, беспокойно елозит, будя желание. Хотя бы просто поспать так, потому что, если честно… Те египетские сны были хороши. — Весьма польщён, Екатерина Валерьевна.       Девушка задрала голову, слегка расфокусированным взглядом прошлась со лба до подбородка — вероятно, там, где она их представляла, — нахмурилась и, прикрыв глаза, наугад ткнулась губами. Надо сказать, почти попала.       Или попала полностью, когда Воропаев перенаправил её рот в нужном направлении и перекатился сверху, придавливая собой. Тело под ним вздрогнуло, под пижамную кофту заползли ладошки. — Нужно возвращаться в строй, вспоминать, как работать, — шепнул он во влажный пьяный рот, тычась лбом в пушкарёвский лоб. Она смазанно хихикнула. — Я в пр-цессе! — Завтра будет стыдно, — и алкоголь, между прочим, обстоятельство отягчающее. Но сейчас… сейчас Пушкарёва так искренна и инициативна. — Ощ-щень! — Покивала пахнущая вином Екатерина и потёрлась носом о его скулу. Заёрзала под мужчиной, вынуждая того отстраниться.       Стояло так, что било по лбу. — Пожалеешь, — сообщил он в призывно приоткрытые губы. — Главное, чтобы ты не пожалел.       Как бы ей сказать, что такое невозможно? И не потому что самоуверенный, великий и ужасный Александр Воропаев никогда ни о чём не жалеет — бывали в жизни огорчения и поспешные решения, особенно в юности, — но потому, что только эта бешеная мышь-перевёртыш даёт ему хоть какую-то надежду на исцеление: только рядом с ней внутри у него что-то робко нагревается, потрескивает костром под открытым небом. Снопом искр вверх взмывает, когда Екатерина, прикрыв глаза, на ощупь запускает пальцы ему в волосы на затылке и чешет, чешет как домашнего кота. — Катя? — Что-о? — Непонятно, кому из них приятнее. По чуть загорелому девичьему лицу блуждает блаженная улыбка, Пушкарёва гладит за ушами, по вискам, по челюсти. — Ты же понимаешь, что сегодня ничего не будет, потому что я так не хочу? Это… пародия на близость. — Расплачься ещё, Саш. Потому что обидно — пиздец, держать Екатерину в своих руках — и отпускать. Но ещё обиднее будет наконец заполучить её полностью, будучи не человеком — бледной тенью. Нежитью, что по какой-то ошибке до сих пор ходит, разговаривает, дышит. — Умеешь ты всё испортить, Воропаев, — она ворчит беззлобно и отползает бочком, заворачивается в одеяло. — Просто ты достойна лучшего, — секса, мужчины, жизни. Александр готов дверь замуровать, окна досками забить и оборвать всевозможные провода, лишь бы она просто, блядь, осталась.       Чтобы не возвращалась домой к родителям, в чертями драное ЗимаЛетто. Чтобы снова согласилась провезти его в чемодане на другую сторону света — плевать, жаркая ли та сторона, прохладная. В бразильских фавелах ли, в горной избушке, на диком пляже — ему снова придётся липнуть к ней, ластиться и шептать. За-ви-се-ть, позорно и недостойно мужчины… Может, это и есть то самое новое начало, о котором говорила Кристина? — Пушкарёва? — Александр прихватил её, свернувшуюся надутым ёжиком, поперёк одеяла. — М-м?       И нашёл среди растрёпанных карамельных прядей порозовевшее ухо: — Станет совсем тошно — приходи.

***

      В компании её не узнали. До смешного дошло — Катя ехала в одном лифте с Шурочкой, стоя в считанных сантиметрах от неё, но Кривенцова лишь покосилась на незнакомку и продолжила подпирать хромированную стенку.       На ресепшене Маша была занята телефонной беседой с родителями, перед которыми в очередной раз провинилась, вероятно, снова предпочтя танцы в клубе с первым встречным заботе о сынишке. Фёдор крутился рядом, до Пушкарёвой обоим не было никакого дела — даже когда та стащила со стойки стопку корреспонденции для президента. Всё-таки воропаевская особенность оказалась заразной… — Доброе утро, Андрей Палыч, — самым страшным оказалось переступить порог кабинета. Башня не рухнула, солнце не погасло, Катя не распалась на атомы после того, как дверь за её спиной закрылась.       Жданов кивнул, не отрываясь от экрана компьютера — никак свежачок с камеры в мастерской Милко подгрузился. — Доброе, Катюш! Наконец-то вы к нам вернулись, я уж и забыл, как вы… — Взгляд глубоко посаженных глаз мазнул по ней, а затем вернулся, чтобы перепроверить увиденное. — …выглядите.       О, он наверняка постарался забыть! И запить, празднуя, что опостылевшая помощница свалила. Был, конечно, в этой ситуации и минус — на Катино место пришёл коварный Зорькин, — но в целом Жданов должен был задышать спокойнее: целых две недели без необходимости целовать уродину! — Охотно верю, — ведь деловой брючный костюм кремового цвета, подобранный Юлианой, не шёл ни в какое сравнение с генеральскими пиджаками и подметающими пол юбками. Отсутствие брекетов ощущалось чужеродно, Пушкарёва до сих пор не могла перестать елозить языком по передней поверхности зубов. От новых, корректно подобранных с учётом последней проверки зрения очков с непривычки кружилась голова — в дверные косяки Катя пару раз вписывалась, как и в Воропаева, но тот уже даже не реагировал: молча ловил её своими цепкими ладонями, ставил ровно и скользил призраком мимо. — Э-э, Катенька… — А вот Андрей Палыч свои окуляры привычным жестом снял, чтобы протереть рукавом джемпера. — Прекрасно выглядите! — Спасибо. — Вы снова хотели сделать мне сюрприз?       Катя поморщилась. Ну да, такое не забывается, сама до сих пор шарахалась от вещей жёлтого и фиолетового цвета. Воропаев по этому образу что в моменте, что после прошёлся безжалостно, и, если честно, Пушкарёва готова была с ним согласиться, несмотря на уязвлённое эго. От последнего благодаря их совместному отпуску вообще мало что осталось — решето, испещрённое колкими замечаниями, шутками, обидными инсайтами о самой себе.       Но так было правильно. — Нет. Просто… — Она медленно и ровно, по невидимой линии на полу, прошлась до кресла и присела напротив начальника. Лю-бов-ни-ка. — Просто посмешищем я уже успела побыть, захотелось попробовать что-то новенькое.       Сложнее всего было признать, что она сама нацепила клоунский нос и выскочила на сцену под «Выход гладиаторов» Фучика, прямо как тогда, в свой первый рабочий день на подиум. Несмотря на общую зашоренность и неуверенность, по сути ничего же не мешало одеться по образу и подобию безликих манекенов в магазине деловой одежды. С присущими ей упорством и внимательностью изучить этот вопрос в интернете, журналы полистать — про юбилей ЗимаЛетто статью нашла же!       Горько стало от осознания, что даже отец ничего бы сделать не смог, поставь Катя себя жёстко и действуй как привыкла, танком напролом, а она… Завернулась в шмотки с военторга как в броню, ощетинилась дикобразом и удивлялась, что же это её никто всерьёз не воспринимает?

— Да дело же не в само́м стиле, — пока она охрипла от споров и медленно потягивала чай, Воропаев протянул невидимую руку и дал ей несильный щелбан как неразумному ребёнку. — Находись вы в гармонии с собой, чувствуй вы себя на своём месте, вам бы и слова никто не сказал. Думаете, мало фриков на улице? Вы ещё не самая эпатажная.

— Кхм… Я чувствовала себя на своём месте. — Катя загребла ложечкой порцию золотистого мёда с горкой и опустила в кружку. — Моё внешнее несоответствие не занимало мои мысли двадцать четыре на семь.

— Действительно, были темы для размышлений поинтереснее, например, подделка документов, — это аргумент уже не задевал, и они оба это знали. Обленился Александр Юрьевич, выдохся! — Может, и не думали, только уверенностью и самоуважением там не пахло, иначе бы не влипли в ту херь, которую вы именовали отношениями, с Андрюшей.

      Плакала она тогда в ванной долго, но тихо, стараясь не выдать себя судорожными всхлипами. Больно было и за Катю настоящую, собирающуюся вернуться в компанию, и за ту Катю, что поверила в искренность ждановских чувств. А ведь сомневалась, старательно взвешивала все «за» и «против»... чтобы что?       Было невероятно сложно простить себе слабость и глупость, кажется, она так и не справилась с этим заданием, хотя даже Александр отметил, что это часть жизни, со многими случается и вообще — «что теперь, обосраться, что ли?..»       Мудрость, изречённую Юрием Воропаевым, Пушкарёва крутила в голове так и сяк, пытаясь приложить к мелким неурядицам, вроде посаженного на любимую футболку пятна, и к крупным — как, например, этот долбанный понедельник. — Катюш, вы не были посмешищем, — осторожно улыбнулся Жданов, но быстро скис, когда она на это возражение не расцвела и не поплыла. — Не бойтесь меня обидеть, — вы ужé, Андрей Палыч. Катя склонила голову к плечу. — Я прекрасно понимаю, почему мои первые рабочие дни здесь не задались. Впрочем, сейчас не об этом… Вариант с кабинетом Ветрова всё ещё в силе? — Что? — Вернув очки на нос, Жданов лихо обогнул стол и присел на его край рядом с помощницей. — Кать, вы сбежать от меня хотите?       Я ужé, Андрей Палыч. — Нормальное рабочее место хочу, — разгладив несуществующие складки на брюках, она встала. Близость с мужчиной отозвалась нервным спазмом в желудке. — Знаете, после двух недель, проведённых на солнце, сложно возвращаться во тьму.       Отдирать налипшую шелуху было больно, нежная розовая кожица кровила и ныла, соль щипала до болезненного воя, суставы выкручивало от этой страшной, но необходимой трансформации. И правда оборотень. — Как поэтично, — за локоть Андрей прихватил её, собирающуюся улизнуть в каморку. — Кать, мне тут будет грустно без тебя.       Она позволила ему сжать ладонями плечи, приблизиться и… — Я же не ухожу из компании, — прежде, чем он разыграет ещё одну сцену, Катя выдыхает ему в губы. — Мы сможем общаться по внутренней связи. — Этого мало, — горячие пальцы провели по скуле, обрисовали раковину уха с жемчужной серёжкой, — ты нужна мне здесь, всегда. Кать? — М? — Господи, дай ей сил не подаваться навстречу. Не поддаваться, не ломаться, пока чужой нос тычется ей в щёку. Потому что за всем этим стои́т цель снова сделать из неё дуру.       А Кате в этом деле помощники не нужны. — Я тебя люблю.       Спазм снова сжал желудок, прихватывая заодно ещё и сердце. Не сдержав жалобный всхлип, она отпрянула. Отпихнуть мужчину не получилось — он остался стоять, удивлённо глядя на неё, всю сжавшуюся и встревоженную. — Не надо. — Чуть не запнувшись о кресло для посетителей, Пушкарёва отошла, обнимая себя руками. — Что «не надо», Катюш? — Ничего из этого, — она обвела ладонью его фигуру, — признаний, подарков, открыток… Ничего не надо.       Жданов тряхнул чёрной чёлкой и расплылся в улыбке. — А чего надо?       Точно не того, чтобы он сейчас уселся на нагретое место и притянул её к себе. Обняв за талию, ткнулся лбом в живот, потёрся им, а затем взглянул снизу-вверх глазами кота из того мультфильма про зелёного великана. — Вовремя задумались, Андрей Палыч, — уперевшись ладонями в широкие плечи, Катя попыталась отстраниться, но вышло плохо, хватка у Жданова была стальной. — Нужно было начать задавать подобные вопросы раньше, где-то в начале декабря. Может, что-нибудь и сообразили бы, хотя практика показала, что наши вкусы сильно разнятся.       Ладонь медленно огладила её ягодицу. Из такого захвата папа не учил высвобождаться, а зря… — Ты о чём? — Усмешка у Жданова красивая, но опасная. Он пышет жаром, он мнёт её тело как глину, он притягивает как огонёк мотылька. — Да о том же, о чём весь февраль вам толковала… За время моего отсутствия вы решили вопрос с Кирой Юрьевной? Свадьбы не будет?       Андрей стёк с лица мгновенно, отвернулся обиженно, ведь как же так, Катя посмела напомнить о такой мелочи?!       Многострадальный китайский шарик схватил, покрутил. Ручку из подставки вынул и с силой затолкнул обратно, всколыхнулся весь, недовольный: — Идите работайте, Кать! Насчёт кабинета я предупрежу Георгия Юрича.       Ряд волшебных изменений милого лица, мать его.       До́ма психологическая атмосфера была не лучше — возвращение после двух недель свободы далось тяжело. И дело было даже не в спектакле «Прилёт блудной дочери», который Катя постаралась разыграть безупречно — тут всё сработало на «ура», — просто… Юлиана и Александр не поправляли на ней одежду. Не заглядывали в рот, когда она ела, да и не накладывали гору еды, которую обычному человеку не осилить физически. Не выпытывали каждую деталь путешествия: «а что ела? а сколько спала? с кем общалась, пофамильно? что носила, вот эти неприличные шорты (до колен)?!».       Затем последовала пространная лекция на тему внезапных «самоволок» на юга — без предварительного обсуждения с родителями, с выдачей особой папиной визы.

— Пап, ты уж определись: мне нужно миллионы зашибать, чтобы оправдать ваши ожидания, или всё-таки сидеть дома на привязи, чтобы вы не беспокоились? — Параллельно перебирая в голове варианты костюмов на завтра, перебила Катя отца. — Я не могу быть успешным специалистом без командировок, без сверхурочных — к сожалению. Без общения с самыми разными людьми, мужчинами в том числе — так уж получилось, что в сфере бизнеса их больше, чем женщин, если мы говорим про высокие должности. — Ты это к чему? — Нахмурился он, стуча ложкой о край чашки. Звук раздражал, но непробиваемая стена непонимания раздражала больше. — К тому, что ваше желание замотать меня в вату никак не клеится с вашими же представлениями о моём успехе. «Катенька у нас самая лучшая, самая умная и красивая!», — повысив голос до театрального фальцета, пояснила Пушкарёва, чувствуя, что закипает, — а потом Катенька выходит в реальный мир и, мягко говоря, впадает в шок оттого, что для остальных людей она всего лишь неприятная выскочка и зазнайка, которая не умеет нормально выглядеть и общаться, потому что всю жизнь общалась только с родителями и книжками! А люди, оказывается, не ведут себя как в родительских байках и книжках, люди ведут себя как хотят. И Катеньку не любят просто так!

      Слишком долго она прожила с родителями, чтобы надеяться на понимание, на принятие и перемены в отношениях. После её отбытия в спальню в детские девять вечера — всё равно часов до двух ночи проваляется без сна, нервничая и просчитывая варианты событий грядущего понедельника, — мама с папой засели на кухне перед тихо бормочущим телевизором, обсуждая поведение непутёвого ребёнка, которому в командировке промыли мозги и сманили с пути истинного на дорожку непослушания и всяческого разврата.       Насчёт последнего они оказались не так уж и не правы…       Первым делом в каморке Катя заглянула за шкаф — папки с настоящим отчётом пылились там, Воропаев не соврал. И когда только успел? С такой ловкостью рук ему нужно в цирке фокусником выступать, Пушкарёва на его месте десять раз всё рассыпала бы, рассыпалась бы по полу сама, пропотела через блузку и ещё как-нибудь опозорилась бы перед акционерами.       Этих-то сегодня придётся, не скрывая мерзенького удовлетворения, шокировать обновлённым имиджем. Перебирая бумаги — отчёты и инструкцию сжечь, старые записи и черновики в мусорку… господи, неужели за две недели тут так никто и не убрался хотя бы по верхам? — она воочию вообразила поднятые брови Киры, приоткрытый рот Малиновского. — Так вам, Роман Дмитрич, и это вы меня ещё в купальнике не видели, — прошептала себе под нос девушка, хихикая.       И куда более радикальные метаморфозы случились бы с их лощёными акционерскими рожами, узнай они, с кем именно «очкастая страшилка Пушкарёва» заплывала за буйки. Киру Юрьевну так точно хватил бы удар — зверобой и можжевельник не помогут…       Пока она копалась, Андрей успел поскрипеть креслом, подолбить по клавиатуре, ответить на телефонный звонок и вылететь из кабинета на рандеву с верным оруженосцем. — Сюрприз, — виновник очень непослушных мыслей настиг Катю, бесшумно подкравшись со спины. Она как раз складывала мелкую канцелярию в коробку и чуть не свернула её на пол, когда почувствовала на своих плечах ладони. — Что ты тут делаешь?! — Вздрогнув, зашипела и заозиралась, а затем закрыла дверь кладовки. — Никогда не мечтала об инфаркте в первый рабочий день после отпуска! — Я бы извинился, да не хочу, — твою мать, и как она здесь работала?! Александр-то захаживал раз в пару месяцев на пять минут, а Пушкарёва сутками горбатилась в темноте, тесноте и духоте. — Съезжаешь от своего любимо-…       В него полетела туфля, Воропаев даже не заметил, когда Екатерина успела её снять: — Даже не смей!       Увернувшись так, что обувь вписалась с грохотом в стеллаж, а не в его морду, Александр приготовился ко второй попытке смертоубийства, но её не произошло.       Зажав в кулачках лацканы пиджака, Екатерина притянула его к себе, пристально рассматривая. Сложно было понять, что она видела, поскольку в зеркале Воропаев всё ещё не отражался, но Пушкарёва всегда была странной. Может, уже давно, согласно его опасениям, всё прекрасно видит, просто играется. — Я смотрю, кто-то следует собственным советам...       Она прикрыла глаза. Слегка запрокинув голову, потянулась к нему, и не понять намёк было нельзя. А вот склониться самому и коснуться губ, на этот раз не синих от вина, не залитых кровью или слезами, можно и нужно.       Ему очень нужно. — Это стресс, — шепнула Пушкарёва. Александр кивнул. — Стресс. — И прижал её к себе. Екатерина Валерьевна, вцепившись ему в волосы, увлекла их обоих на стол, шире раздвинула ноги — как жаль, что она сегодня в брюках, хоть те и прекрасно обтягивали её задницу! — заползла прохладными пальцами под ворот его рубашки.       Воропаев, ты жалкое влюблённое позорище. Потерянное и ревнивое.       Пушкарёва целовалась отчаянно, голодно, как будто через пять минут им обоим зачитают смертный приговор и приведут его в исполнение. Воропаев рассчитывал на одно предсмертное желание: отодрать эту женщину хотя бы на скрипящем столе, в душной каморке. Потому что, с утра проснувшись в пустой постели, не найдя чашки с кофейной гущей на столе, её вещей в своём шкафу, Александр проломился внутрь, смялся как бумажный фонарик — оставаться наедине с самим собой оказалось н.е.в.ы.н.о.с.и.м.о.       Плевать, как быстро и в каком виде, главное, что её ноги не будут спрятаны тканью брюк, а нежное кружево под его пальцами сменится шёлком её кожи. Хотя даже сейчас, когда их разделяют слои ткани, Екатерина всё равно всхлипывает, когда он вжимается в неё сильнее, накрывает грудь ладонью, сжимает и трёт сосок через ткань лифчика, припадает губами к шее, ловя бьющуюся венку.       Пушкарёва пахнет ёбаным раем, недоступным такому заядлому грешнику, как Воропаев. Тихо стонет и трётся о него, цепляет зубами мочку уха, нижнюю губу, пытается задушить его своими объятиями, выдёргивает рубашку из-под пояса брюк. Подкрашенные глаза всё ещё закрыты, и если она их откроет — Александр Юрьевич просто исчезнет. Испарится, оставив после себя засос на её ключице и почти оторванные пуговицы.       Пушкарёва горячая и мягкая, во рту скапливается голодная слюна от предвкушения этой трапезы. Да, прямо здесь, на хлипком рабочем столе. Достаточно будет стянуть с неё эти ебучие штаны, встать на колени, припасть к… — …! — Резко пихнув его в грудь, она прикрылась ладонями. В конференц-зале бушевал Жданов, ругаясь то ли с Малиновским, то ли с Кирой. Судя по воплю: «Да как вы меня все достали!», с обоими.       Утерев рот, Александр оглядел себя: рубашка смята, пиджак почти сполз с плеч, ремень расстёгнут. Ему жарко, душно и обидно — Екатерина даже не пытается найти его взглядом, только стыдливо застёгивает свою блузку, слезает со стола, влезает в туфли, попав в них ступнями с третьего раза, судорожно поправляет волосы в отражении зеркала. И, подхватив сумочку, вылетает из каморки.       А Воропаев стои́т, как дурак. Выглядит, наверное, тоже как дурак — хорошо, что не видно, но в глазах Екатерины Валерьевны дурак дураком — снова по первому зову полез к ней. Просто потому, что отказаться от неё нереально. Недели, проведённые вместе, заполошные подростковые поцелуи, а затем — избегающее отрицание. Александр как та мартышка, закрывающая лапами рот: ничего не говорит, по крайней мере, из того, что хотелось бы. Подколки, остроты, угрозы и претензии не в счёт. — Пушкарёва! — Дверь кладовки распахнулась Кириной рукой. — Видишь, Жданов. Твоя верная псина не успела вернуться, уже снова сбежала! Может, всё-таки пора её уволить, как думаешь?       Александр замер в углу. Сестра смотрела сквозь него, оглядывая помещение. Затем её взгляд зацепился за папку на столе.       Он задержал дыхание, хотя Кира была слишком взвинченная, чтобы слышать кого-то, кроме себя. — «Катенька то», «Катенька это», благодетельница наша, что бы мы без неё делали... Ещё и порядка никакого! — Выкрикнув в сторону кабинета, она подцепила страничку в файле кончиками пальцев. — Оставляет важные… документы.       Долбанув по выключателю настольной лампы, сестра склонилась над папкой под жёлтым тусклым светом. — Что это? — Уточнила Кира у картины на стене. Александр бы с радостью ответил, даже язык зачесался, но всё, что он мог — наблюдать.       Как сестра подхватывает папку и вылетает из кладовки. Как выдёргивает из файла копию инструкции и зачитывает вслух, кружа от Жданова по кабинету. Воропаев наблюдает, как Кира, отделяемая от жениха президентским стулом и столом, цитирует опус авторства Романа Дмитриевича о Пушкарёвой, «с которой нормальный мужчина спать может только под наркозом», и о храбром Жданове, который пожертвовал собой и выполнил эту нелёгкую задачу, но мучения его ещё не кончились.       О железных зубах, об алкоголе и шоколадках, о коварном господине Зорькине и ночах, которые Андрей должен провести с Екатериной Валерьевной. — Отдай. — Жданов упорно тянет руку, пытаясь достать до невесты. — Кира, отдай мне это, твою мать! — Не трогай мою мать! — Взвизгнув, сестра швырнула в него вешалкой, оставив свалившийся с неё ждановский пиджак от Armani сиротливо лежать на полу возле фикуса. Не попала, к сожалению. — Что это вообще такое? Ты... с ней спал? — Кира смеётся, потом всхлипывает, улыбается так безумно, потрясая листком. Стадию отрицания пролетает на космической скорости, переходя к гневу. — Чтобы… как там, «спасти» компанию? А что у нас с компанией? Андрей, ответь мне, ну же!       Александр выглянул из кладовки: перевёрнутое красное кресло, стекающая на пол вода из разбитого графина, бешеный господин президент, выглядывающий у него из-за плеча Малиновский, слегка зеленоватый. — Это же твой почерк, Ром, — утвердительно выплюнула Кира. — Зачем? — Кирюш, ты всё неправильно поняла. Это была шутка… — Начал он с нервной улыбкой, но был перебит своим другом. — Шутка, Малиновский? — Скинув очки на стол, рявкнул Жданов. — Я ещё тогда тебе сказал, что ни хрена смешного в этом нет!       Протерев лицо ладонями, он опустился в кресло для посетителей. — Чёрт, чёрт, чёрт!.. — Подлокотники жалобно заскрипели под ударами его кулаков. — Ром, она знает. — Кто? — В один голос уточнили Малиновский и Кира. Александр устало привалился к косяку.       Андрей уставился на зияющий полумраком дверной проём пушкарёвской каморки. — …Катя знает. — Севшим голосом пояснил он.       Очень хотелось сорваться к сестрёнке, увести за руку отсюда, успокоить и всё объяснить — честно, искренне, без недомолвок. Да, жёстко и больно, но только так Александр и умел.       Умел и ничего из этого сделать сейчас не мог. — Поэтому она так странно себя вела весь февраль… — Потерянно продолжил Жданов, не обращая внимания на невесту в шоковом состоянии. — Всё знала и молчала… Нет, нет, она намекала! Специально выводила меня из себя, блядь, да она почти цитировала мне эту писанину!.. Идиот. Какой же идиот!       С этим Воропаев спокойно мог согласиться, даже подписался бы под таким признанием. Екатерина Валерьевна, конечно, тоже хороша — своей привычкой темнить, тихушничать и врать по идиотским поводам заставила сомневаться и волноваться этих двух гениев, подводя себя под вот такой монастырь, в котором местному божку непомерных возлияний и блуда Андрюше пришлось снизойти до неё и приложиться своими святыми мощами к «железной пасти».       Ну и чушь же! Рот у Пушкарёвой был замечательный, он улыбался воропаевским шуткам, сообщал ему новости, остроты и тихое сбивчивое «м-м, ещё», стоило приложиться губами к белой шейке, вжимая Екатерину Валерьевну в стол. Или в кровать.       Таскающий себя за волосы Жданов выплюнул в сторону друга: — Это ты виноват, с твоими дебильными идеями! Зачем я тебя вообще послушал?       Роман в лице переменился. Зелёные глаза плеснули холодом, а шутливых ноток в голосе не было и в помине: — Конечно, Жданов. Все виноваты, кроме тебя, как всегда. Только я тебя в постель к нашей красавице не тащил.       И вышел, хлопнув дверью. — Дай сюда! — Выдернув листы инструкции из рук Киры, Андрей смял их в комок. Не обращая внимания на пелену слёз и порезанные бумагой пальцы, она встала и, с идеально прямой спиной обойдя стол, всадила жениху по лицу. Умница. — Я жду от тебя нормальных объяснений. — Кириным голосом можно производить шоковую заморозку. — Это я забираю себе…       Она подхватила папку с реальным февральским отчётом и отошла подальше. — …и если я до сегодняшнего вечера не услышу внятной и правдивой версии, отошлю это твоему отцу. С ним будешь объясняться.       Жданов вскочил с кресла и Александр напрягся. Плевать, что он себя рассекретит, если этот олень сделает хоть шаг в сторону Киры…       Но Андрей остался у стола, сверля её тяжёлым взглядом. Сестрёнка тряхнула светлыми кудрями: — В твоих же интересах сперва поговорить со мной. Ты же знаешь, я всегда буду на твоей стороне.