Начало

Сознание вернулось резко, словно кто-то выключил тишину и включил боль. Сначала — звук. Гул. Низкий, тягучий, будто где-то далеко работали тяжёлые машины или рушились здания. Потом — запах. Гниль, ржавчина, горелая проводка, влажная земля и ещё что-то сладковато-тошнотворное, от чего желудок сжался в комок. Я лежал на чём-то холодном и твёрдом. Под правой щекой — острый край металлического листа. Левая рука вытянута в сторону, пальцы касаются мокрой травы, пробившейся сквозь мусор. Я открыл глаза. Мутный, больной свет пробивался сквозь рваные тучи, похожие на грязную вату. Где-то высоко, почти невидимый, висел тусклый диск солнца — или того, что от него осталось. Небо над головой было серо-свинцовым, с багровыми разводами, будто кто-то размазал по нему старую кровь. Я попытался приподняться — и замер, увидев свои руки. Маленькие. Тонкие, с выступающими венами. Пальцы короткие, ногти грязные, под ними засохшая грязь и чёрная кайма. Кожа бледная, почти прозрачная, с царапинами и свежими ссадинами. Детские. — Что… — прохрипел я, и голос прозвучал тонко, незнакомо, с лёгкой хрипотцой. — Где… где я? Память молчала. В голове было пусто и холодно, как в заброшенном доме. Ни имени. Ни прошлого. Ни воспоминаний о том, кто я и откуда. Только смутное, ледяное ощущение, что меня бросили. Вышвырнули. Как мусор. Я сел, опираясь на дрожащие руки. Вокруг простиралась свалка. Огромная, бескрайняя, насколько хватало глаз. Горы металлолома, ржавые остовы машин, раздавленные автобусы, куски арматуры, торчащие из земли, как рёбра дохлых животных. Везде — битое стекло, вырванные провода, клочья ткани, пластик, порванные шины. Вдалеке темнели руины высоток, похожие на сгнившие зубы, — их верхушки были сломаны, окна зияли чёрными провалами. Мёртвый, выжженный войной пейзаж. Я медленно поднялся. Ноги дрожали, колени подкашивались — тело было слабым, неуклюжим, оно не слушалось. Я сделал шаг, второй, третий, цепляясь за ржавые бока машин, чтобы не упасть. И на первом же десятке шагов наткнулся на тело. Человек лежал на животе, лицом вниз, раскинув руки в стороны. Форма — тёмный комбинезон с заплатками, на плече — нашивка: стилизованная камера в круге. Камерамен. Точнее, агент Альянса из расы Камераменов. Но никакой камеры вместо головы не было — только лицо, залитое кровью, с открытыми, пустыми, смотрящими в никуда глазами. Я перешагнул через него и пошёл дальше. Их было много. Десятки. Мёртвые Камерамены, Спикермены, Клокмены — я узнавал их по нашивкам. Кто-то застыл с оружием в руках, прижавшись спиной к ржавому контейнеру. Кто-то лежал в неестественной позе с развороченной грудью. Кто-то сжимал в руках фотографию — на ней улыбалась женщина с маленькой девочкой. Свалка превратилась в братскую могилу без крестов. Я не чувствовал страха. Только холодную пустоту внутри и одну-единственную мысль: кто-то выбросил меня сюда. Значит, я им зачем-то помешал. Или они просто захотели избавиться от мусора. Я бродил по горам хлама несколько часов. Ноги вязли в мокром песке и битом стекле, ветер трепал мои волосы — густые, каштановые, растрёпанные во все стороны, с чёлкой, которая постоянно лезла в глаза. Волосы были длинноватыми, нечёсаными, кое-где на свету проглядывали тонкие красные пряди, но их почти не было видно. Я злился, сдувал чёлку, но она тут же падала обратно. Где-то далеко слышались выстрелы — редкие, одиночные. Или это лопались пузыри на болоте? Я не знал. К вечеру, когда небо потемнело и стало похоже на свинцовую крышку, силы кончились. Я возвращался к месту, где очнулся, потому что больше идти было некуда. Ноги подкосились — я упал, больно ударившись коленями о ржавый лист железа. В глазах потемнело, в ушах зашумело. — Аккуратнее, юный воин, — сказал кто-то совсем рядом. Я поднял голову. Передо мной стояли двое — мужчина и женщина. Оба высокие, стройные, в длинных тёмных плащах с высокими воротниками. На груди у каждого поблёскивал серебряный значок в виде циферблата со стрелками. И оба были блондинами. Волосы — светлые, почти белые, как лён, заплетённые в аккуратные хвосты у женщины и коротко стриженные у мужчины. В сумерках они казались призрачными, светящимися. Лица строгие, но без жестокости. У женщины — мягче, с едва заметной улыбкой в уголках губ. У мужчины — суровое, с глубокими складками у переносицы. Клокмены. Я не знал, откуда во мне это знание, но оно было точным, как выстрел. — Что ты делаешь здесь? — спросил мужчина, и его голос звучал низко, спокойно, без угрозы. — Где твои родители? — Не знаю, — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим — тонким, детским, но ровным. — Я очнулся здесь. Не помню ничего. — Один? Совсем один? — переспросила женщина, делая шаг вперёд. Её глаза — светло-голубые, почти прозрачные — внимательно вглядывались в моё лицо. — Один, — кивнул я. — И… я ничей. Ничей. Слова вырвались сами собой. Женщина прижала руку к груди, и на её лице появилось выражение — такое знакомое, такое человеческое, что у меня сжалось сердце. Жалость. — Бедняжка… — выдохнула она. Повернулась к спутнику. — Сэр, может, заберём его? Каждый боец важен. Даже тот, кто никому не нужен. Мужчина долго молчал. Его светлые брови сошлись к переносице. На знаке-циферблате на его груди стрелки дёрнулись назад, потом вперёд — как будто он мысленно прокручивал варианты. — Вставай, агент, — сказал он наконец. — Ты идёшь домой. Он протянул мне руку — большую, мозолистую, с длинными пальцами. Я взялся за неё. Моя ладошка почти утонула в его. Меня подняли. Камера-вертолёт стоял на краю свалки — чёрная, обтекаемая машина с логотипом Альянса на борту: стилизованная камера, из которой выходили звуковые волны. Винты ещё вращались, поднимая пыль и мелкий мусор. Внутри, в тусклом свете аварийных ламп, уже сидели бойцы. Я насчитал семерых, не считая пилота. Они повернули головы, когда я появился в дверях с Клокменами. — О, а это кто у нас? — прогудел здоровенный детина с нашивкой присоски на плече. Он сидел на откидном сиденье, откинувшись на спинку, и лениво крутил в пальцах монетку. В тусклом свете было видно его лицо — широкое, с крупными чертами, коротко стриженные тёмные волосы, а на концах — ярко-красные кончики, будто их обмакнули в краску. — Дарк Спикермен, — представился он, перехватив мой взгляд. — Не дрейфь, малыш. Бывало и хуже. — Не пугай ребёнка, — тихо сказал кто-то из угла. Я повернул голову. Там, у самого иллюминатора, стоял, скрестив руки на груди, молчаливый тип. Чёрная форма, высокий воротник, в ушах — маленькие чёрные наушники-вкладыши. Его волосы, тоже тёмные, были зачёсаны назад, и в них алыми змеями вплетались голубы пряди — яркие, как небо. Он не обернулся, только глянул на меня краем глаза — холодно, но без враждебности. — Вантузмен,или же Дейв, — шепнула мне Клоквумен, усаживаясь. — Он многословен, обычно. — Привет, приятель! Третий отделился от стенки и шагнул ко мне, улыбаясь. Белые, почти пепельные волосы, мягкие и пушистые, падали на лоб, а из них выбивалась ярко-голубая прядь — точно такая же, как кончики у Дейва, только в виде локона. Глаза — светло-серые, с весёлыми искорками. Нашивка Камерамена. — Нолан, — представился он. — Но все зовут Симп. Будешь так меня называть, договорились? Я кивнул, сжимаясь. Слишком много новых лиц. Клоквумен посадила меня к себе на колени. Её светлые волосы пахли снегом и старыми книгами. Она обняла меня за плечи, и я почувствовал тепло — впервые за всё это время. — Держись, — сказала она. — Взлетаем! — крикнул пилот. Вертолёт дёрнулся, оторвался от земли, и свалка под нами стала уменьшаться, превращаясь в грязную чёрную корку. Я смотрел в иллюминатор, пока огни базы Альянса не замерцали впереди. В полёте я услышал обрывки разговоров. — Будущим титаном станет, вот увидите, — сказал Блэк (так они называли Дарка). — Тише ты, напугаешь, — ответила Спикервумен, женщина с мягким голосом. — Милашка, — улыбнулась ПК-вумен. Дейв (Вантузмен) просто заржал — громко, раскатисто. Я не обращал внимания. Я смотрел на землю и думал: меня бросили. Но я выжил. Я узнаю, кто это сделал. База Альянса оказалась огромной — бесконечные серые коридоры, металлические двери, тусклые лампы под потолком. Клоквумен вела меня за руку, я едва поспевал за её широким шагом. — Сначала детская комната, — говорила она, не оборачиваясь. — Познакомишься с остальными. Потом оформим документы. Имя придумаем. — Имя, — повторил я. Слово показалось чужим. Она толкнула дверь. Комната оказалась светлой и уютной — насколько это вообще возможно на военной базе. Высокие, почти до потолка окна, за ними — серое небо. На полу — мягкий ковёр, разбросанные игрушки: кубики, плюшевые звери, какие-то фигурки. В углу — низкие кроватки с балдахинами. Здесь было пятеро детей. Они сидели кто на ковре, кто на подоконнике, играли, перешёптывались. Все они подняли головы, когда я вошёл. Но я сразу увидел её. Она сидела у окна, на ковре, подобрав под себя ноги. Длинные, густые чёрные волосы почти касались пола — они спадали тяжёлыми волнами, слегка растрёпанные, с мягкими завитками на концах. Одна прядь, особенно длинная, выбивалась вперёд, почти закрывая правое ухо. Волосы выглядели живыми, блестящими, как вороний крило. На голове у неё красовались яркие фиолетовые наушники — большие, с мягкими амбушюрами, которые резко контрастировали с её тёмной одеждой. Они сидели немного набекрень, будто она их только что надела и не успела поправить. Она подняла на меня лицо. Светло-серые глаза с холодным, почти стальным оттенком смотрели пристально и спокойно. Вокруг глаз — лёгкие розовато-красные тени, словно она только что плакала или не спала ночь. Её взгляд был взрослым — слишком взрослым для ребёнка, которого я видел перед собой. На ней была чёрная кофта с голубыми вставками на рукавах и странным, почти школьным галстуком на шее. Ниже — короткая юбка с белой отделкой по краю, чуть выше колен. Ноги обтягивали высокие гетры — приглушённого бордового оттенка, с мелкой вязкой. И тёмные ботинки на небольшой платформе. Она выглядела так, будто её одевали для картинки — аккуратно, с любовью, но каждая деталь кричала о том, что она сама выбрала этот странный, бунтарский наряд. Я замер на пороге. — Иди знакомься, — подтолкнула меня Клоквумен. Я сделал шаг. Другой. Остановился в двух метрах от неё. Она не отвела взгляда. Смотрела в упор, чуть прищурившись. — Привет, — сказала она. Голос тихий, чуть хрипловатый для такого маленького ребёнка. — Я Хельгиана. А тебя как зовут? Я открыл рот. И… ничего. Я хотел сказать, очень хотел. Но язык будто прилип к нёбу. В голове — пустота. Ни одного имени. Ни одной буквы. — Я… — начал я и запнулся. Хельгиана ждала. На её лице не было насмешки, только спокойное терпение. — А… эм… — мой голос дрогнул. И тут что-то ударило меня изнутри. Горячая волна подкатила к горлу, нос защипало, глаза наполнились влагой. Я вспомнил свалку, холод, мёртвых людей, ржавый лист, о который я ударился коленями. Вспомнил, как лежал на земле, никому не нужный. Как меня зовут? Кто я? Зачем я здесь? — Ма-а-ама! — вырвалось из меня недетским криком. Я резко обернулся к Клоквумен, которая всё ещё стояла в дверях, и слёзы покатились по щекам — крупные, горячие, солёные. Я размазывал их грязным кулаком, всхлипывая, и чувствовал себя самым жалким существом на свете. — Как меня зовут?! — закричал я. — Я не знаю, как меня зовут! Клоквумен всплеснула руками и шагнула ко мне, но я уже уткнулся лицом в её плащ, трясясь от рыданий. Она гладила меня по голове, по растрёпанным каштановым волосам, в которых кое-где поблёскивали красноватые пряди, и что-то шептала — «тихо-тихо», «всё будет хорошо». А когда я сквозь слёзы поднял голову, то увидел Хельгиану. Она отвернулась. Надела наушники на уши — полностью, закрыв оба уха. Её плечи были напряжены, спина прямая. Она демонстративно уставилась в стену, на которой висело детское панно с нарисованными звёздами. — Я передумала, — сказала она, не оборачиваясь. — Не хочу с тобой дружить. Её голос звучал ровно, даже холодно. Но в нём, на самом донышке, мне почудилась обида — или, может, разочарование. Мне стало ещё хуже. Я шмыгнул носом и уткнулся обратно в плащ Клоквумен. — Ничего, — сказала она мягко. — Вы ещё успеете подружиться. Просто дайте друг другу время. Через полчаса меня увели оформлять документы. Я уже перестал плакать, но всё ещё шмыгал и хлюпал. Уходя, я украдкой глянул на Хельгиану. Она сидела всё так же в наушниках, глядя в окно. Но один её глаз — тот, что был ближе ко мне — чуть-чуть косил в мою сторону. К вечеру мне дали имя. Даймон. Клоквумен поставила свою подпись в документах, и Генерал Клокмен (мой новый отец) молча кивнул. Комната 2345 на втором этаже — маленькая, чистая, с узкой кроватью и тумбочкой. Но я не пошёл туда сразу. Я вернулся в детскую комнату. За окнами уже стемнело — небо стало густо-синим, почти чёрным, и кое-где проступили бледные, едва заметные звёзды. В комнате горел только один ночник — на стене у двери. Хельгиана сидела на широком подоконнике, свесив ноги вниз. Её длинные чёрные волосы свисали почти до пола, качаясь в такт её дыханию. Бордовые гетры тускло блестели в свете ночника. Наушники по-прежнему были на ней, но одно ухо она освободила — чашка болталась сбоку, открывая маленькое, бледное ухо с двумя серебряными серёжками-гвоздиками. Она меня заметила. Не поворачивая головы, только скосив взгляд. Я подошёл и остановился в шаге от подоконника. — Даймон, — сказал я. — Меня зовут Даймон. Она помолчала. Потом медленно сняла наушник и положила его на колени. — Я знаю, — ответила она. — Я слышала, как тётя Клоквумен говорила. — И ты всё равно не хочешь со мной дружить? Она поджала губы. Её светло-серые глаза, подведённые розовато-красными тенями, смотрели на меня изучающе — так взрослые смотрят на что-то непонятное, пытаясь решить, опасно это или нет. Потом она вздохнула. Глубоко, по-взрослому. И сползла с подоконника. Она была ниже меня, чуть ли не на голову, хотя ей на вид было года четыре, не больше. Она подошла вплотную и протянула мне руку. Не для того, чтобы пожать. А чтобы вложить в мою ладонь свой наушник. — Хочешь послушать, что я слушаю? — спросила она. Я взял. Наушник был тёплым от её уха. Прижал к своему. Тихая мелодия, похожая на шум дождя по крыше, смешанная с далёким звоном колокольчиков. В ней не было слов. Только звук — текучий, спокойный, убаюкивающий. — Красиво, — сказал я. — Дурак, — ответила она. Но без злости. Наоборот, в её голосе мелькнуло что-то тёплое, почти ласковое. — Конечно, красиво. Она улыбнулась. Первый раз за весь день. По-настоящему. Уголки губ приподнялись, в глазах зажглись крошечные золотистые искорки, и её лицо, обычно такое спокойное и чуть усталое, вдруг стало детским — светлым, открытым. Я улыбнулся в ответ. Сдул с глаз надоевшую чёлку. — А я тебе потом что-нибудь включу, — сказал я. — У меня, наверное, тоже есть музыка. — Откуда? — насмешливо приподняла она бровь. — Откуда-нибудь. Найду. Она хмыкнула и села обратно на пол, прямо на ковёр, похлопала ладонью рядом с собой. — Ладно, — сказала она. — Садись. Я сел. Она протянула мне наушник обратно, и мы сидели, слушая шум дождя, пока за окнами совсем не стемнело. Иногда она косилась на меня — быстро, украдкой, и снова отворачивалась. А я украдкой смотрел на неё — на её чёрные волосы, на фиолетовые наушники, на бледные пальцы, которыми она теребила край своей кофты. — Посмотрим, — сказала она вдруг. — Подружимся мы или нет. Посмотрим. Я кивнул. Потому что больше нечего было сказать. А потом она повернулась ко мне. Её светло-серые глаза с розовато-красными тенями смотрели серьёзно и чуть-чуть торжественно. Она медленно наклонилась и чмокнула меня в щёку. Губы у неё были тёплыми и мягкими, как лепесток. Я замер. Сердце сделало кульбит. — Это… — начал я, но она уже отвернулась, спрятав лицо за волосами. Наушник съехал на затылок. — Заткнись, — сказала она. — Это просто так. Я потрогал щёку. Она горела. — Значит, мы теперь друзья? — спросил я осторожно. Хельгиана не ответила. Но её ухо, выглядывающее из-под чёрных волос, стало розовым. — Дурак, — прошептала она. — Конечно, друзья. И тогда я, подражая ей, тоже наклонился и чмокнул её в щёку — быстрее, чтобы она не успела отодвинуться. Она взвизгнула и толкнула меня в плечо. — Ай! — Сама начала, — усмехнулся я. Она надула губы, но в глазах уже плясали искорки. А потом она улыбнулась — широко, по-настоящему, и я увидел, какая она красивая, когда не прячет лицо. — Ладно, — сказала она. — Мир. — Мир, — ответил я. Мы снова надели наушники — каждый свой — и до самого вечера слушали дождь. Я сидел рядом с Хельгианой, чувствуя тепло её плеча, и мне казалось, что впервые за этот долгий, страшный день я нахожусь в безопасности. Поздно вечером Клоквумен пришла и отвела меня в мою комнату — 2345. Я сидел на кровати, сжимая в кулаке край одеяла, и смотрел в окно на серое, больное небо этого мира. В голове крутились обрывки: свалка, холод, мёртвые агенты, жёлтые огни вертолёта. И ещё — чёрные волосы до пола, фиолетовые наушники, светлые глаза с розовыми тенями. Хельгиана. Я не знал тогда, кем она станет для меня. Но в её взгляде было что-то такое, что я не мог забыть. — Посмотрим, — прошептал я в темноту. — Хорошо. Посмотрим. И закрыл глаза.