Большое пожертвование

День начинался так же, как и сотни дней до него. Серый, унылый, пропитанный запахом машинного масла и бетонной пыли. Свет, пробивавшийся сквозь мутные окна детской комнаты, ложился на потрескавшийся линолеум бледными, почти призрачными полосами. Где-то далеко, за тремя слоями бронированного бетона, гудели генераторы — монотонно, усыпляюще, как дыхание спящего зверя. Воздух пах озоном, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым, похожим на запах старых фотографий. Даймон сидел на полу, скрестив ноги, и собирал из кубиков башню. Его каштановые волосы, густые и вечно растрёпанные, то и дело падали на глаза, и он нервно сдувал их, зло сопя. Чёлка всё равно возвращалась, и это бесило его до дрожи в пальцах. Он не любил, когда что-то не слушается. Даже собственные волосы. Его глаза — ярко-голубые, с необычным, почти неестественным бликом — смотрели на мир с подозрением, даже когда он строил игрушечную башню. Сам он был ростом около ста шестидесяти трёх сантиметров — высокий для своих шести лет, но всё ещё ребёнок. Хельгиана сидела рядом, поджав под себя ноги в высоких бордовых гетрах. Её длинные чёрные волосы сегодня были распущены — они спадали почти до самого пола, тяжёлые, блестящие, как воронье крыло. Фиолетовые наушники, как всегда, красовались на её голове, хотя музыки из них не было слышно. Она просто носила их постоянно — как щит, как стену, за которой можно спрятаться, когда мир становится слишком громким. Её светло-серые глаза с холодным оттенком, подведённые розовато-красными тенями, смотрели на Даймона с ленивым, полусонным интересом. Она была ниже его на целых восемнадцать сантиметров — метр сорок пять, хрупкая и тонкая, как тростинка. — Криво, — сказала она, глядя на башню. — Нормально, — ответил он, не поднимая головы. — Третий этаж заваливается. — Это архитектурный замысел. Она фыркнула и, не долго думая, толкнула башню пальцем. Конструкция рухнула с громким сухим стуком, разлетевшись на десятки разноцветных кубиков, которые покатились в разные стороны, как стая испуганных жуков. — Хель! — Не архитектурно, — парировала она, и в уголках её губ зазмеилась едва заметная, но от того не менее довольная улыбка. Дверь комнаты открылась, и на пороге появился Шэф Клокмен. Он был не в духе — это чувствовалось сразу, с первого взгляда. Его светлые, почти белые волосы, обычно аккуратно зачёсанные, сегодня торчали в разные стороны, как солома на ветру. Под глазами залегли тени — глубокие, синеватые, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. Его плащ, всегда идеально выглаженный, был испачкан машинным маслом и чем-то ещё — тёмным, засохшим, и Даймон предпочёл не думать, чем именно. Ростом Шэф был под два метра — обычный для взрослого Клокмена. — Не деритесь, — сказал Шэф устало. Голос его звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Она начала первой, — тут же выпалил Даймон, вскакивая на ноги. — А он строит ерунду, — парировала Хельгиана, не сдвинувшись с места. Шэф усмехнулся — коротко, беззвучно, одними уголками губ. Он тяжело опустился в кресло у стены и прикрыл глаза, массируя переносицу. Даймон на мгновение замер, разглядывая его лицо, такое бледное и измождённое. Светлые морщины вокруг глаз, тонкие губы, сжатые в нитку, и руки — большие, мозолистые руки, которые дрожали, когда он думал, что никто не видит. — Папа, — вдруг сказал Даймон. Это слово вырвалось само собой, без разрешения. Оно просто выскочило из груди, как пробка из бутылки шампанского, и повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая пуля. Даймон не планировал его говорить — более того, он никогда не называл Шэфа так. Всегда «Шэф» или «приёмный отец» — если нужно было официально. Но сейчас, глядя на этого уставшего, почти сломленного человека, который каждый день уходил на войну и каждый день возвращался с новой порцией шрамов на душе, Даймон не смог удержаться. Шэф замер. Его рука, всё ещё прижатая к переносице, остановилась. Хельгиана тоже замерла, перестав перебирать кубики. — Что ты сказал? — переспросил Шэф. Голос его сел, стал хриплым, будто он накричался за всю жизнь вперёд. — Папа, — повторил Даймон твёрже. Он шагнул вперёд, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Ты мой папа. Шэф моргнул. Медленно, будто заново учился владеть своим телом. Потом наклонился, обнял Даймона и прижал к себе так крепко, что тот почти перестал дышать. Даймон почувствовал, как дрожат его руки, как тяжело и часто бьётся сердце где-то под рёбрами — сильное, усталое, живое. — Сын, — прошептал Шэф тихо, так, чтобы не слышала Хельгиана. — Мой сын. Хельгиана смотрела на них со стороны. В её светло-серых глазах мелькнуло что-то — может быть, тоска по чему-то, чего у неё никогда не было. Она быстро отвела взгляд и принялась перебирать рассыпавшиеся кубики, делая вид, что занята. В комнате стало тихо. Почти неестественно тихо. За окном ветер гонял обрывки газет по пустому плацу. Где-то далеко лаяла собака — одиноко, тоскливо, будто оплакивала кого-то, кого уже не вернуть. А потом пришёл звук. Сначала — тишина. Тишина такая густая, такая плотная, что Даймон услышал, как где-то глубоко внутри стены с глухим стуком упал камешек. Такой отчётливый звук, будто кто-то выстрелил из маленького пистолета. Потом — гул. Низкий, тягучий, вибрирующий. Он шёл из-под земли, из стен, из потолка. Он проникал в лёгкие, в кости, в самую глубину сознания, заставляя зубы ныть, а кожу покрываться мурашками. Стакан с водой, стоявший на столе Клоквумен Элизабет, задрожал, зазвенел тонко и жалобно — и упал, разбившись вдребезги. Кубики, которые Хельгиана только что складывала, рассыпались сами собой, как будто их кто-то невидимый смахнул с поля. — Что это? — прошептала Хельгиана, и её глаза расширились от страха, стали огромными, как у куклы. Шэф вскочил с кресла раньше, чем они успели испугаться. Его лицо стало белым — не просто бледным, а белым, как бумага, как мел, как снег, который никогда не выпадал в этом проклятом месте. — Вставайте, — сказал он. Голос его не дрожал, и это было страшнее, чем если бы он закричал. — Немедленно. Он не успел договорить. Взрыв. Ударная волна швырнула Шэфа на стену с такой силой, что он оставил на бетоне кровавый след — губы, нос, лоб — всё разбилось в одно мгновение. Даймон и Хельгиана покатились по полу, ударившись о ножки кроватей. В ушах зазвенело — высоко, тоскливо, как комар в летнюю ночь, только в сотни раз громче. Красные лампы зажглись над дверями, и комната наполнилась стробоскопическим пульсирующим светом — кровавым, пульсирующим, как сердцебиение огромного зверя. Сирена завыла — низко, протяжно, как раненый зверь, который зовёт своих, зовёт, но никто не приходит. Шэф поднялся, шатаясь. По его виску текла кровь — густая, алая, заливающая воротник плаща. Он даже не вытер её. — Ко мне! — крикнул он, перекрикивая вой сирены. Даймон схватил Хельгиану за руку — так крепко, что побелели пальцы, так крепко, что костяшки хрустнули. Его ярко-голубые глаза метались по сторонам, фиксируя каждую деталь ада, развернувшегося вокруг. Она вцепилась в него в ответ, её светло-серые глаза, подведённые розовато-красными тенями, стали холодными и пустыми — как лёд, как зимнее небо. Они вместе, как один комок страха, бросились к Шэфу. Он подхватил их — Даймона под мышку, Хельгиану на руки — и побежал. Коридоры базы превратились в ад. Не фигурально. В буквальном смысле. Дым висел клочьями, пахло горелой проводкой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как увядшие цветы. Это была кровь. Даймон знал этот запах, хотя никогда не видел столько крови сразу. Вдоль стен сидели раненые. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то уже не издавал ни звука — просто лежал с открытыми глазами, смотря в потолок, которого больше не видел. Потолок в одном месте обвалился полностью, и пришлось перелезать через груду бетона и торчащей арматуры. Один кусок ржавого железа вонзился Шэфу в плечо — он вырвал его, даже не поморщившись, и побежал дальше. — Папа, что происходит? — закричал Даймон, вцепившись Шэфу в шею. Его голос звучал тонко и испуганно — детский голос в мире, который уже давно не был детским. — Молчи! — рявкнул Шэф. — Не отвлекай! Хельгиана молчала. Её лицо было белым — ещё белее, чем обычно, глаза — огромными и пустыми, но в их глубине уже начинал разгораться холодный огонь. Она сжимала в кулаке край его плаща и не отпускала, даже когда пальцы занемели. Она не плакала. Она просто держалась. Позади прогремел ещё один взрыв — ближе, громче. Пол под ногами качнулся, и Шэф едва не упал, но удержался, вцепившись свободной рукой в косяк двери. Металл под его пальцами прогнулся — так сильно он сжал его. Впереди показалась развилка. Вправо — к взлётной площадке. Влево — к ангарам, где было больше укрытий. — Куда? — закричала Элизабет, выскочив из бокового коридора. Её лицо было в копоти, плащ разорван в нескольких местах, и она держалась за бок, откуда сочилась кровь. Ростом она была чуть ниже Шэфа, около ста восьмидесяти сантиметров. — К вертолёту! — ответил Шэф. — Но там… — К вертолёту! Элизабет кивнула и побежала вперёд, прокладывая путь, отстреливаясь от невидимых врагов, разгоняя дым выстрелами. Они бежали за ней, как тени, как последние живые существа в этом аду. Позади — очередной взрыв. Грохот, от которого закладывает уши, и жаркая волна, обжигающая спину. Даймон чувствовал, как воздух становится горячим, как пламя лижет ему пятки. Они выскочили в широкий коридор — и замерли. Впереди, перегородив им путь, стоял ТВ-мен. Высокий — под два метра, как и большинство взрослых агентов, но казавшийся выше из-за своей чёрной формы с нашивкой-телевизором на плече. Его лицо было непроницаемым, как бетонная стена, как маска, за которой не было ничего — ни жалости, ни страха, ни совести. — Помогите! — крикнул Шэф, едва переводя дыхание. Его голос сорвался на хрип. — Уведите детей на вертолёт! Я прикрою! ТВ-мен не двинулся с места. — Быстрее! — закричал Шэф. — Времени нет! ТВ-мен медленно перевёл взгляд на детей. На их форму Альянса. На их перепачканные, испуганные лица, на руки, которые они судорожно сжимали. И усмехнулся. Это была не усмешка — это был оскал. Звериный, холодный, безжалостный. Таким оскалом волк смотрит на загнанного зайца. Он заговорил. Реверсом. Голос его шёл задом наперёд, искажённый, змеиный, неестественный — как будто кто-то прокручивал плёнку в обратную сторону, а потом ускорил её в два раза. Даймон не понял слов — он никогда не говорил на реверсе, как его раса, он вырос среди нормальных людей, среди Клокменов и Камераменов. Но интонацию он понял. Холод. Презрение. Отвращение. Смерть, завёрнутая в слова. — Что он сказал? — прошептала Хельгиана, и её губы дрожали, а по щекам текли слёзы, которых она сама не замечала. — Не знаю, — ответил Даймон, чувствуя, как его собственные губы немеют от страха. — Но это не помощь. Шэф шагнул вперёд, заслоняя детей своим телом. Он выпрямился во весь рост — усталый, раненый, но не сломленный. — Нам нужна эвакуация! — крикнул он, и в его голосе зазвенел металл. — Ты меня слышишь? Дети на базе! Твои дети! ТВ-мен сделал шаг вперёд — один шаг, тяжёлый, неумолимый, как судьба. И толкнул Хельгиану. Она отлетела к стене, ударилась спиной, осела на пол, широко распахнув глаза. Из её разбитой губы потекла кровь — яркая, алая, стекающая по подбородку на её чёрную кофту с голубыми вставками, на галстук, который она так любила поправлять. Даймон закричал — не от боли, от ярости. Он бросился к ней, но Шэф был быстрее. Он закрыл её собой, нависнув над ней, как скала над морем. — Ты, мразь… — прохрипел Шэф. Его голос дрожал — не от страха, от бешенства. Таким голосом говорят люди, которые уже потеряли всё и которым больше нечего терять. — …акцинмаМ — ответил ТВ-мен. И развернулся, исчезая в дыму, как призрак, как дурной сон, который не исчезает даже после пробуждения. Даймон помог Хельгиане подняться. Она пошатывалась, но держалась — она всегда держалась. Её светло-серые глаза, подведённые розовато-красными тенями, смотрели пусто, но в них уже зарождалось что-то новое — холодное, твёрдое, как сталь. Даймон взял её за руку, и его ярко-голубые глаза встретились с её серыми — и в этом взгляде было обещание. Они выживут. Они отомстят. — Бежим, — сказал он. — А Шэф? — выдохнула она. — Я догоню! — крикнул Шэф, разворачиваясь. — К вертолёту! Живо! Флешбэк ворвался в сознание Даймона внезапно, без предупреждения. Он не знал, откуда это пришло — может быть, умирающий Шэф передал ему образы, может быть, сработала какая-то древняя связь между ними, о которой он даже не подозревал. Шэф бежал по коридору — не тому, по которому ушли дети, а другому, ведущему в самое пекло, туда, где пламя лижет потолок, а воздух дрожит от жара. Он знал, что не догонит их. Он и не собирался. Он прикрывал их путь ценой своей жизни. Впереди — разрушенный ангар. Обгорелые балки падают с потолка с грохотом, похожим на раскаты грома. Огонь лижет стены, оставляя на них чёрные языки копоти. И посреди этого ада стоит Аларм Клокмен. Он стоит, опустив руки, и плачет. По его щекам текут слёзы, смешиваясь с копотью и кровью из разбитой губы. Его глаза пусты — кто-то залез к нему в голову и выключил волю, как выключают свет, оставив только пустую оболочку. В правой руке он сжимает длинный нож — лезвие блестит в свете пожара, отражая оранжевые языки пламени. — Прости, — шепчет Аларм. — Шэф, прости, я не могу… меня заставляют… Шэф останавливается. Он смотрит на Аларма, и в его взгляде нет ненависти. Только боль. И жалость. Он понимает. Всё понимает. — Делай, — говорит он тихо. — Но запомни: ты не виноват. Это они. Только они. Аларм кричит — долгий, рвущий душу крик, в котором смешались боль, стыд и бессилие. Крик, от которого стынет кровь в жилах. И его рука взлетает сама собой. Первый удар. Нож входит в плечо Шэфа — глубоко, до кости, с противным хрустом. Кровь брызжет на бетон, на лицо Аларма, на его трясущиеся руки. Второй. Поперёк груди. Клинок вспарывает кожу, мышцы, задевает ребро. Шэф всхлипывает — коротко, сдавленно, но не кричит. Третий. В живот. Нож входит почти по рукоять, и Шэф чувствует, как что-то внутри него разрывается, как тепло разливается по телу, смешиваясь с холодом. Четвёртый. Пятый. Шестой. Аларм бьёт снова и снова, рыдая в голос, но его рука не останавливается. Кровь заливает его руки, его лицо, его форму. Шэф падает на колени, но всё ещё смотрит на Аларма — не с ненавистью, а с жалостью. С жалостью к тому, кого сломали, кого превратили в оружие. — Я… знаю… — выдыхает Шэф. — Это… не ты… Из огня и дыма выходит Альфа. Её лицо — холодная маска жестокости. Белая кожа, белые волосы, белые глаза, в которых нет ни капли человеческого. Она смотрит на израненного Шэфа с лёгкой, почти ласковой улыбкой — как смотрят на ребёнка, который сделал что-то забавное, но должен быть наказан. — Ты слишком сильный, чтобы жить, — говорит она. Её голос звучит тихо, даже нежно. — Клокмены не нужны в новом мире. Она отталкивает Аларма, как надоевшую куклу. Тот падает на пол, скрючивается, пытается встать, но ноги не слушаются — контроль отпустил его, выжав досуха, оставив только пустоту и боль. Альфа достаёт оружие — длинный клинок, выкованный из чёрного металла, который не отражает света. Клинок, который, кажется, пьёт свет вокруг себя. — Передавай привет своим предкам, — говорит она. Один удар. Шэф теряет голову. Тело Шэфа падает на бетон. Кровь растекается по полу огромной тёмной лужей, смешиваясь с огнём, с пеплом, с пылью. Голова катится в сторону, оставляя кровавый след, и останавливается у ног Аларма. Но его глаза — уже отдельно от тела — на мгновение фокусируются на вертолётной площадке, где в небе висит крошечная точка. Вертолёт. Тот самый, на который должны были сесть Даймон и Хельгиана. Губы Шэфа — ещё на своём месте — шевелятся в последний раз: «Даймон… Хельгиана… живите…» Аларм кричит. Дико, рвуще, в голос. Он бросается к телу Шэфа, прижимает его обломки к груди, пытается зажать раны, собрать то, что уже нельзя собрать. «Нет, нет, нет, нет! Шэф! Шэф! Что я наделал?!» Но поздно. Флешбэк оборвался так же внезапно, как и начался. Даймон стоял посреди коридора, глядя в одну точку. Его лицо было белым, как бумага, как простыня, которой накрывают мёртвых. — Что? — прошептала Хельгиана, поднимаясь и пошатываясь. — Что ты увидел? Её глаза были мокрыми, но она не плакала — не могла, не здесь. — Папа… — сказал Даймон. — Его больше нет. Она не стала спрашивать, откуда он знает. Просто взяла его за руку — ещё крепче, чем раньше, так, что побелели костяшки, так, что пальцы заныли. ТВ-мен уже ушёл. Растворился в дыму, как и не было, оставив после себя только запах озона и горечи. — Бежим, — сказала Хельгиана. Они побежали. Впереди, сквозь чёрный дым и оранжевое пламя, уже виднелась взлётная площадка. Винты вертолёта крутились, разгоняя тьму, пилот махал им рукой, крича что-то неслышимое из-за сирены и грохота. Они добежали. Забрались внутрь. Рухнули на пол, задыхаясь, дрожа, плача без звука, потому что слёзы кончились, потому что их сердца высохли, как выжженная земля. Вертолёт оторвался от земли. Даймон смотрел в иллюминатор своими ярко-голубыми глазами, пока база не превратилась в крошечную искру, а потом — в ничто. — ТВ-мены, ответьте! — кричала Элизабет в рацию, сидя в углу вертолёта. Её голос сорвался на крик, на хрип, на мольбу. — Нам нужно подкрепление! Дети на борту! База пала! Ответ пришёл не сразу. Холодный, официальный, равнодушный голос — как у машины, у автомата, у которого нет сердца. — ТВ-мены не вмешиваются в конфликты Альянса. Вы сделали свой выбор, Клокмены. Полагайтесь на свои силы. — Вы нас бросаете?! — закричала Элизабет. — Здесь дети! Ваши дети! Тишина. Потом щелчок — отбой. Элизабет уронила рацию и закрыла лицо руками. Её плечи тряслись — беззвучно, страшно, как у человека, который потерял всё. Внизу база горела. А потом земля дрогнула. Не так, как от взрыва — тяжело, глубоко, будто кто-то ударил в само основание мира. Дрожь прошла сквозь бетон, сквозь сталь, сквозь самое нутро вертолёта. Даймон прижался лицом к стеклу. Из-под земли, из огня и дыма, начало подниматься нечто. Огромное. Невозможное. За гранью понимания. Титан Дрельмен Стив поднимался из руин, и каждый сантиметр его тела исчислялся километрами. Его голова терялась где-то в облаках, которые расступались перед ним, как море перед исполинским кораблём. База, которую Даймон только что покинул, казалась игрушечной у его ног — крошечные здания, рассыпанные, как кубики, которые он собирал всего час назад. Земля содрогалась от каждого его движения, и даже на высоте вертолёта Даймон чувствовал эту вибрацию — глубокую, древнюю, пугающую. Его глаза — чёрные, как сама бездна, как пустота между звёздами — горели холодным, мёртвым светом. Они были размером с целые озёра, и когда Титан моргнул, над землёй пронёсся ветер, которого не могло быть в этом замкнутом пространстве. Он вырос из руин, как демон из преисподней, как древнее божество, явившееся вершить суд — неторопливо, страшно, неумолимо. Каждый его шаг заставлял дрожать землю в радиусе сотен километров. Хельгиана вцепилась в руку Даймона так сильно, что её ногти впились в кожу, но он не чувствовал боли — он забыл о ней, глядя на это величие, на эту мощь, на это воплощение чистого, нечеловеческого ужаса. Титан медленно наклонился. Его лицо, похожее на горный хребет, опустилось к земле. Гигантская рука — размером с небольшой город — опустилась в огонь. Пальцы, каждый из которых был длиной в несколько километров, сомкнулись вокруг Альфы. Она была маленькой в его ладони — крошечной, как муха, как песчинка, как последняя искра в остывающем костре, как мельчайшая пылинка на фоне бесконечности. Титан поднял её на уровень своего лица. Они смотрели друг на друга — человек и машинный демон, и в этом взгляде было что-то древнее, что-то такое, чему нет названия. И из его динамиков вырвался рёв. Такой низкий, что стекло в иллюминаторе задрожало и покрылось мелкими трещинами. Такой громкий, что Даймону показалось — сейчас его сердце остановится, разорвётся изнутри, не выдержав этого звука, который был не просто звуком, а чистым, первородным гневом. В рёв ещё долго стоял в ушах, и земля ещё долго дрожала, будто сама планета оплакивала то, что произошло. Вертолёт летел над океаном. Вода внизу была чёрной, как чернила, и только редкие проблески лунного света падали на поверхность, рассыпаясь серебряными монетами. Даймон и Хельгиана сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. Элизабет смотрела в иллюминатор, её лицо было сухим, но глаза — красными. Никто не говорил. Слова кончились. Наконец внизу показалась земля. Архипелаг Окленд, скалистые берега, обрывающиеся в море, и туман, клубящийся над вершинами холмов. База Камераменов располагалась под землёй — огромный комплекс, врезанный в скалы, с десятками уровней и километрами коридоров. Вертолёт зашёл на посадку, винты замедлили ход, и машина мягко коснулась посадочной площадки, скрытой от чужих глаз. Дверь открылась. Даймон и Хельгиана вышли наружу, щурясь от яркого света прожекторов. Воздух здесь пах иначе — морем, солью, холодом и чем-то ещё, металлическим, как запах нового оружия. Их встретили двое. Мужчина и женщина. Мужчина был высоким, под два метра, как и большинство взрослых Камераменов, седовласым, с острыми чертами лица и глубоко посаженными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Его форма была безупречна — ни пятнышка, ни складки. На плече — нашивка Камерамена. Старший Учёный Камерамен Роберт. — Добро пожаловать на базу, — сказал он. Голос его звучал ровно, без эмоций, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Женщина рядом с ним была моложе, с короткими светлыми волосами и живыми, быстрыми глазами. Её рост был около ста восьмидесяти сантиметров, форма проще, но нашивка та же — Камеравумен. Она шагнула вперёд и мягко улыбнулась детям. — Я Кэтти, — сказала она. — Вы, наверное, устали с дороги. Пойдёмте, я покажу вам, где вы будете жить. Элизабет шагнула вперёд, собираясь что-то сказать, но не успела. В подземном ангаре, где они стояли, что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, как перед грозой, как перед приходом чего-то невыносимо большого. А потом — дым. Чёрный, густой, он начал клубиться в центре площадки, поднимаясь к потолку, закручиваясь в спирали. Даймон инстинктивно отступил на шаг, прикрывая Хельгиану. Его ярко-голубые глаза с необычным бликом следили за каждым движением дыма. Из него вышел человек. Невысокий, всего метр восемьдесят пять, но это был только обман, только проекция, только та часть его, которую он позволял видеть. Потому что настоящий Титан ТВ-мен Виктор находился за пределами базы, в океане, и его голова возвышалась над облаками. А сюда, в подземный ангар, он проецировал лишь малую толику своего присутствия. Его глаза светились холодным фиолетовым светом — глубоким, тяжёлым, как ночное небо, как вселенная, смотрящая на тебя с высоты своего величия. — Знакомьтесь, — сказал он. Голос его звучал низко, как далёкий гром, как отголосок звуков, которые обычные люди не должны слышать. — Я Виктор. Это Виолетта. Рядом с ним стояла женщина с длинными тёмными волосами, собранными в хвост, и фиолетовыми наушниками на шее — тоже проекция, тоже тень настоящей ТВ-вумен, которая находилась где-то там, наверху, среди звёзд. Её проекция была ростом около ста семидесяти сантиметров — обычный человеческий рост, но глаза, живые и тёплые, выдавали в ней реального человека. А потом ангар содрогнулся. Не от взрыва, не от землетрясения — от того, что снаружи, на поверхности, кто-то сделал шаг. Один шаг. И земля застонала. Все замерли. Даймон почувствовал, как мелкая дрожь прошла сквозь бетонные стены, сквозь стальные перекрытия, сквозь его собственные кости. — А это… — начал Виктор. Дым сгустился, и из него выступила ещё одна фигура. Огромная — три с половиной метра, почти до потолка ангара. Полицефалий. Не Титан, но… почти. Его настоящее тело возвышалось где-то в горах, и даже оттуда его тень накрывала базу, погружая её во тьму. Проекция, которую он послал сюда, была ростом в три с половиной метра — больше любого обычного агента, но ничтожная по сравнению с настоящим Титаном. — Поли, — буркнул он. — Не вздумайте обзывать меня по-другому, щенки. А то раздавлю. Его голос звучал как камнепад, как обвал в горах, как рык древнего зверя, пробудившегося ото сна. Он навис над детьми, загораживая свет прожекторов, и Даймон почувствовал, как его ярко-голубые глаза расширились от страха — и от восхищения. — Мы пришли помочь, — сказал Виктор, и даже его тихий голос заставлял стены вибрировать. — Знаю, что случилось. Знаю про Шэфа. Нам жаль. Но теперь вы под нашей защитой. Виолетта шагнула вперёд и присела на корточки перед детьми — её проекция, конечно, потому что настоящая она не могла бы даже приблизиться к ним, не разрушив базу. — Я буду заботиться о вас, — сказала она тихо. — Обещаю. Вы не одни. Полицефалий навис над ними, загораживая свет. — Чего вылупились? — рявкнул он. — Идите уже, еду берите, отдыхайте. Худые какие… кормить вас надо, а не сюсюкаться. Роберт кивнул, стараясь не смотреть на гигантскую тень, пляшущую на стенах. — Мы выделим вам комнаты. Всё необходимое предоставим. Дети Альянса — наша общая забота. Кэтти взяла Хельгиану за руку и повела за собой. Даймон пошёл следом, но обернулся. Виктор и Виолетта смотрели им вслед. Фиолетовые глаза Титана ТВ-мена не отпускали его — тяжёлые, оценивающие, как взгляд существа, которое видело рождение и смерть миров. — Подождите, — сказал вдруг Виктор. Из тени ангара выступила ещё одна фигура. Титан Камерамен Трайн. Даже его проекция внушала благоговейный трепет — рост около двух метров, но в каждом его движении чувствовалась мощь, способная сровнять горы. Его глаза светились голубым — ярким, чистым, как лёд, как северное сияние, как холодная бесконечность космоса. — Я — Трайн, — сказал он. Его голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась мощь, способная разнести стены. — Добро пожаловать на мою базу. Он посмотрел на детей — сверху вниз, как человек смотрит на муравьёв. Но в его голубых глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Завтра поговорим, — сказал он. — А сейчас — отдыхайте. Он развернулся и исчез в дыму, и даже его уход заставил пол содрогнуться. Даймон смотрел вслед Трайну, чувствуя, как в груди закипает что-то новое. Не страх. Не боль. Что-то другое. Желание доказать. Доказать этому холодному Титану с голубыми глазами, что он не просто обуза, не просто «брошенный ребёнок». Что он достоин места здесь. Что он станет сильным. Хельгиана сжала его руку — её светло-серые глаза встретились с его ярко-голубыми, и они оба поняли друг друга без слов. Комната, которую им выделили, оказалась маленькой, но чистой. Две кровати стояли у противоположных стен, застеленные свежим бельём. На тумбочке — стакан с водой и тарелка с печеньем. В углу — старое кресло, обтянутое выцветшей тканью. Всё просто, без лишних деталей. Временное убежище для временных людей. Даймон даже не посмотрел в сторону своей кровати. Он лёг рядом с Хельгианой, на её узкую постель, и уткнулся головой ей в плечо. Она пахла дымом, морем и чем-то ещё — родным, успокаивающим, как далёкое воспоминание о доме, которого у него никогда не было. Его ярко-голубые глаза закрылись, но не сразу — он смотрел на её бледное лицо, на её светло-серые глаза, на розовато-красные тени вокруг них, и думал о том, что эта девочка — единственное, что у него осталось. — Тяжело, — прошептал он. Хельгиана не ответила сразу. Она просто обняла его свободной рукой, притянула ближе, так, чтобы он чувствовал тепло её тела, слышал ровное биение сердца. Её светло-серые глаза, холодные и внимательные, смотрели в потолок, но все мысли были о нём. — Ничего, — сказала она наконец. — Я привыкла. Она не убрала руку. Она вообще не двигалась, пока дыхание Даймона не стало ровным, глубоким, пока его пальцы, вцепившиеся в её кофту, не расслабились. Хельгиана смотрела в потолок, чувствуя тяжесть его головы на своём плече, и думала о том, что теперь это будет всегда. С этого дня, с этой ночи. Они будут спать вместе, потому что по отдельности мир слишком страшен, слишком холоден, слишком пуст. А вместе — даже в самом тёмном углу — есть место для тепла. Её светло-серые глаза закрылись последними, и она провалилась в сон — без снов, без криков, просто в темноту, где было тепло и спокойно. А на поверхности, в океане, Титан Трайн стоял неподвижно, и его голубые глаза светились в темноте, как две ледяные звезды. Он смотрел в сторону комнаты, где спали дети — он видел сквозь скалы, сквозь бетон, сквозь сталь. И в его бездонных глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на уважение. Только на секунду. А потом он отвернулся, и земля снова содрогнулась от его шага.