Глава 1

Погода в тот прекрасный сентябрьский день стояла ясная. На безмятежном небе виднелись легкие, как лебединые перышки облака. Солнце так ярко светило, что слепило, и Эбигейл пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы разглядеть лесную тропу. Она неспешно шла в особое плодородное место, которое присмотрела еще ранней весной. Там всегда находились нужные травы. Она хорошо помнила, когда впервые ощутила это странное чувство — впервые узнала, что именно нужно собрать и как приготовить отвар. Это было подобно сну среди белого дня. Тело стало легким, кожа покрылась мурашками, и нужное растение само выделилось особым свечением среди океана густо растущей зелени. Эбигейл оставалось лишь срезать траву при помощи болина. Отец все чаще мучился от болей в спине, а с недавних пор стал жаловаться на колени. Эбигейл могла вылечить его от недуга за несколько месяцев регулярного приема отвара. Но больше всего её беспокоило другое. Артур стал пить гораздо чаще и совсем не контролировал себя. И сейчас ей нужно было изготовить не отвар, а яд. Такой, что сделает эль омерзительным на вкус для всякого, кто его выпьет. Яд не опасен, он лишь вызовет несварение и рвоту, зато потом отец уже не сможет пить эль. Прогулка по лесу была просто жизненно необходима Эбигейл. Она никак не могла прийти в себя после того злополучного вечера, когда увидела Иена в компании Мии и со злости прокляла их обоих. Гнев объял все её существо, щеки вспыхнули. Ей казалось, что она чувствует жар в ладонях, и стихия огня вот-вот проявит свою мощь. Вместо этого её губы онемели и скривились, изо рта сами собой вырвались слова на незнакомом Эбигейл языке. Возможно, это был древний язык её предков или тайный язык друидов, но от всего этого ей стало плохо. Она не вставала с постели весь следующий день, чувствуя слабость и боль в груди. На утро недомогание как рукой сняло, и Эбигейл занялась своими привычными делами. Тем не менее ощущение тревоги её не покидало. Она все время мысленно возвращалась к тому вечеру, к тем страшным словам на незнакомом языке, которые однозначно являлись каким-то проклятьем и к Иену с Мией. Как только она задумалась о нем, злость снова объяла все ее существо. Иен клялся ей в вечной любви. Но стоило Эби проявить твердость характера, как он тут же побежал мстить ей с Мией. Паршивец. Слабак. Эбигейл, может быть, и не ценила его, как следовало влюбленной девушке. Как бы то ни было, он должен был сохранять непоколебимость и волю. Вариантов для замужества больше попросту не было. Поэтому девушка воспитывала в нем будущего мужа, как могла. Эбигейл остановилась, сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать неприятные мысли, и огляделась. Лес был спокоен, деревья стройными рядами окружали её со всех сторон. Сквозь их величественные стволы растекался солнечный свет. Где-то вдалеке пел крапивник. Ветер легким, чуть прохладным дуновением касался макушек деревьев и играл застывшими листьями, которые уже начали желтеть. От того они иногда срывались и падали на землю будто золотые монеты из Лепреконового горшка. Эбигейл улыбнулась и пошла дальше по трапе. Под ногами хрустели трухлявые ветки, нарушая лесную тишину. Идти оставалось совсем немного. Эбигейл прошла мимо дуба, на котором оставила метку и насторожилась, ощутив резкую перемену. Солнечные лучи, что минуту назад пронизывали лес, слепя глаза, стали тусклыми — их свет затмевал густеющий туман. Небо заволокло грозовым облаком, предвещая скорый ливень. Трели птиц резко стихли. Наступило тревожное молчание. Лес затаил дыхание. В воздухе повисла незримая угроза. «Он идёт» — прошептал ей ветер. Эбигейл невольно сжала болин и корзину для трав. Нечто чужое и неприветливое нарушило хрупкий баланс леса. Вскоре она услышала топот копыт, сотрясавший землю и фырканье лошади. Эбигейл оглянулась и между стволами деревьев заметила огромную тень, из которой, словно из чрева самого мрака проявилась лошадь с угольной шерстью, покрытой грязью. Казалось, будто она только что выплыла из глубин болота, подобно разъяренному келпи. Лошадь ступала медленно и уверенно, груженая тяжелым вьюком. Управлял ею всадник, облаченный в черную мантию с огромным капюшоном, полностью скрывающим лицо. Эбигейл замерла, как и её мысли. Ветер молчал, не давая подсказок, а Эби боялась даже мысленно произнести страшное имя всадника. Когда он подошел к ней совсем близко, не слезая с коня, Эбигейл оцепенела. Она знала, что слова будут лишними. Дуллахан все равно сделает свое дело. Внезапный порыв ветра смахнул с всадника капюшон, приоткрыл волевой подбородок, обросший густой, каштановой бородой. На нее пристально глядели темные, почти черные человеческие глаза, приятное, но суровое лицо, обрамленное густыми волнистыми волосами, собранными в небрежный хвост. Эбигейл вздохнула с облегчением. Её страхи развеялись. Всадник определенно был человеком. Эбигейл ощущала тяжесть его мыслей, и это вызвало у нее любопытство. Она вновь всмотрелась в лицо незнакомого мужчины, пытаясь прочесть его. Руки всадника, одетые в кожаные перчатки, вцепились в уздечку, перекручивая её. Взгляд Эбигейл переместился на лошадь. Ее шерсть не была угольной, скорее коричневой, покрытой засохшей грязью. Это коварная тень, окутавшая лес делала её похожей на келпи. Глаза лошади не горели потусторонним огнем, как представилось Эби. Напротив, они были тусклыми, уставшими и казались грустными. Всадник же не сводил с нее глаз. Он, подобно грозовой туче, нависал над ней, пронзая тяжелым взглядом, словно молнией, попав под который можно было ощутить лишь страх. Несмотря на это, Эбигейл ощутила нечто иное. В груди вдруг заныло, мысли спутались, и кожа покрылась румянцем. Её бросило в жар. Внутри все содрогалось. На лице и груди выступила испарина. Эбигейл ощутила сладость, словно съела ложку меда и не запила водой. Сладость становилась все приторней, а потом вдруг перешла в горечь. Эбигейл нахмурилась, но не решилась заговорить.

⚜⚜⚜

Услышав о несчастье, случившемся с Гилмором в Килмихилле, епископ Хэмунд отправил в Богом забытую деревню более опытного проповедника. Слухи о далеком поселении ходили неважные. Кто-то поговаривал, что язычники так и не принявшие веру в Христа, принесли Гилмора в жертву своим кровавым богам. Джонатан Кейн даже бровью не повел, услышав деревенские россказни. Он ранее имел дело с язычниками и знал, какими методами пользоваться, чтобы навсегда пресечь неподобающее отношение к истинной вере. Кейн отказался от всякого сопровождения и отправился в путь в гордом одиночестве, чему епископ был несказанно рад. Ему было безразлично, что станет с его ауксилиа́рием. Он был лишь пешкой в его игре. Хэмунд видел в нем опасного соперника, который вполне годился, чтобы сгинуть в лесной чаще навсегда или стать жертвой неотесанных язычников в глухой деревне. Отец Кейн осознавал, почему Хэмунд поручил ему грязную работу, зная, что викарий не мог отказать. Он мечтал отомстить Хэмонду, вернуть себе то, что ему по праву принадлежало — место епископа. Кейн был хоть и младше Хэмунда, но мудрее и опытнее. Его, в отличие от обращенного в юношестве язычника Хэмунда, растили монахи римской миссии в долине Глендалох, воспитывая любовь к Иисусу с самого раннего возраста. При всем при том ему не хватало харизмы Хэмунда и знатности рода, чтобы очаровать короля. Путь выдался не из легких. Ему и вправду не помешал бы какой-нибудь помощник, но признаваться в этом Кейн не хотел даже самому себе. Пути Господни неисповедимы. Какое бы испытание не уготовил для него всепрощающий Иисус, он пройдет их с достоинством. Всю дорогу ауксилиарий Кейн размышлял над тем, как ему быстрее разобраться с невежественными деревенщинами и наставить их на путь истинный. Но мысли о свержении Хэмунда все время вторгались в его холодные рассуждения и заставляли потеть от гнева, а после холодеть от страха перед Господом. Кейн не раз делал остановки, молился и просил прощения, а затем снова проваливался в пучину гнева и ярости. Ему пришлось несколько раз наказать себя за это. И вот сейчас Кейн снова был в шаге от грехопадения, когда меж деревьев увидел рыжеволосую красавицу, одетую в простое холщовое платье с тёмно-зелёной мантией, накинутой на хрупкие девичьи плечи. На ней был широкий кожаный пояс, украшенный вышивкой, подчеркивавший тонкую талию, какие носят в основном только дочери высоких чинов, а не деревенские девы. Густые, вьющиеся волосы прикрывали лицо, игриво развеваясь на ветру. В изящных руках, покрытых светлым пушком, она сжимала пустую корзину и болин. Его обдало жаром с ног до головы. Рот наполнился слюной. Внизу живота заныло, кожа покрылась мурашками. Благо отросшая борода скрывала позорный румянец. Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовал притяжение, и тем сильнее злился на себя за это. Она была воплощением его страстей. Обладала всеми чертами, что могли свести с ума. Джонатан Кейн дал клятву Господу, посвятив себя церкви. Он поклялся соблюдать целомудрие. Его вера была несомненно главной целью и смыслом его жизни, но в сердце таилась порочная страсть, — страсть к женской плоти. Новоиспеченные дворцовые католички, не познавшие глубины новой веры и ее запретов, не ведая, какой тяжкий грех совершают, соблазняли его. Их наивность и распущенность распаляла в нем огонь низменной страсти. Неудержимое желание проникало в душу, затмевая божественный свет, очерняя помыслы, и Кейн растворялся в одержимой страсти, не в силах сопротивляться. А потом ненавидел себя и пытался смыть провинность, до крови раздирая собственную плоть жесткой щеткой. С недавних пор Кейн нашел для себя новое наказание. Он смастерил кнут из сыромятной кожи, который всегда носил при себе. Кейн потянулся к поясу, дотронувшись до него, как бы напоминая себе о том, что помимо гнева Господня и адского пламени, его в случае слабости ждет кнут. Молодая девушка сжалась, увидев незнакомца. Она была одна в этом лесу среди высоких деревьев. Это означало, что деревня близко. Её пухлые губы были плотно сжаты. Грудь вздымалась от частого беспокойного дыхания, а глаза, к удивлению священнослужителя, разноцветные, широко распахнуты. Заметив особенность незнакомки, Кейн сразу же осекся. Рыжеволосая, да еще и с демоническими глазами… неудивительно, что в этом месте творилась какая-то чертовщина. Тем более неудивительно, что она навела на него греховные мысли, не успев произнести и слова, одним лишь своим взглядом. «Колдунья» — подумалось Кейну, и он переменился в ту же минуту, содрогаясь от гнева. — Что ты делаешь здесь совсем одна? — наконец осмелился заговорить Кейн. Он произнес это надменно, с подозрением. Подняв свой подбородок, глядел на нее свысока. Будто ему было мало возвышаться над ней, сидя на лошади. Лесная ведьма вздрогнула, услышав его строгий голос и ответила не сразу, не отводя странных глаз. — Кто вы? И зачем пожаловали в Киллмихил? — прищурилась Эбигейл, отразив его тон. Она опустила корзину на землю и поправила спустившийся с плеча рукав. — Это справедливый вопрос, — ответил он, не слезая с лошади, — Хоть мне и не нравится, когда на мои вопросы отвечают вопросом, — надув ноздри, сказал он и перевел взгляд на пустую корзину. Её едва заметный жест вызвал в нем новую волну греховной похоти. И зачем только ей понадобилось откидывать мантию, демонстрировать голое плечо, а потом тут же прикрывать его. Он вдохнул чистый воздух, пропитанный смолами и испарениями лесных трав, округлил широкую грудь и расправил плечи. — Меня зовут Джонатан Кейн — викарий епископа Хэмунда. Держу путь в Киллмихил, по приказу его Преосвященства, — наконец ответил он, на последней фразе сверкнув в ее сторону сердитым взглядом. Эбигейл округлила глаза от удивления. Этот человек, был совсем не похож на Гилмора и его предшественника. В его глазах не было покорного смирения. Он был слишком молод, слишком привлекателен, чтобы запретить себе все людские радости и отдать жизнь во служение непонятному христианскому Богу. Эбигейл заморгала и не смогла сдержать едва слышной нервной усмешки. Джонатан Кейн, приняв это за издевательство, отреагировал очень резко. Он слетел с коня в мгновение ока и оказался напротив Эбигейл, сжимая кулаки. — Что тебя насмешило? — произнес он сквозь зубы. Эбигейл сделала шаг назад, пытаясь скрыть от него покрасневшие щеки и пытливые глаза, которые никак не могли оторваться от его прекрасного мужественного лица. — Извините, отец Кейн, но вы не похожи на священнослужителя, — выкрутилась Эби. Кейн освободил одну руку от кожаной перчатки и потянулся к шее, оголив ее перед Эбигейл, которая с интересом заглядывала мужчине за ворот. Он явил ей большой крест. Изящное распятие приковало взгляд Эбигейл. Христианский бог с искажённым от страданий лицом, закрыв глаза, смиренно принимал муки. Его ладони были сжаты в кулак. Из ран капала кровь, а голову сжимал терновый венок. Эбигейл не понимала этой новой веры. Она выросла, не зная об Иисусе и не хотела знать. Ее интересовало лишь одно: почему вера, полная страданий, наказаний и страхов вдруг завладела миром? И зачем епископ Хэмунд присылает все новых и новых проповедников туда, где этого не требуется? — Он принял наказание за наши грехи! Он умер за нас! Agnus dei, qui tollis peccata mundi. Miserere nobis, — почти торжественно произнес отец Кейн. Он не просто так вытащил свой крест. Он хотел, чтобы языческая колдунья завизжала, увидев его. Он мечтал о том, как схватит ее за рыжую копну волос и будет волочить по земле до самой деревни. И если кто-то посмеет вступиться за нее — а этого не избежать, ведь язычники превозносят служительниц темного, убежденные в их особенности, — то будет забит камнями вместе с ней. Но она не закричала, не отвела взгляда. Ее глаза, что зеленый, что карий изучали распятье, а руки тянулись к нему. Он не хотел, чтобы она так близко подбиралась. Тем не менее, не стал останавливать. Пусть язычница прикоснется к святому кресту, пусть почувствует дух. Ну, а если в ней сидит зло, крест не соврет — он заставит ее кожу гореть. Подойдя ближе и взяв в руки согретый теплом Кейна крест, Эбигейл, завороженная близостью с суровым служителем новой веры, остолбенела. До ноздрей донесся его запах, будоражащий все ее существо. Она прикрыла глаза, сжала крест в своей руке и потянулась к распятию губами. Викарий не смог бы скрыть своего удивления, посмотри на него кто-то в этот момент. Все же он не отодвинулся, не спрятал крест, а позволил невежественной деве прикоснуться к священному напоминанию всем людям о жертве, которую принес Господь. Пусть через этот крест, сквозь кожу прямо в губы в нее проникнет свет и, может быть, тогда она наконец осознает, насколько заблуждалась все это время и обретет бесценную веру. Эбигейл понятия не имела, что делает. Она бы хотела прикоснуться к губам отца Кейна вместо распятия, но не посмела. Приблизившись к нему, она почувствовала — он предан своему Богу, отдан в его власть и будет яро противостоять искушению, которое зовет грехом, под стать почившему Гилмору. Только Гилмор и в подметки не годился этому человеку. Его вера не была так сильна, так яростна. По его венам текла обычная человеческая кровь, а в венах Кейна разливался священный огонь. Эбигейл почувствовала и другое. Он что-то скрывал от людей и себя. Нечто очень сильное, медленно разрушающее его изнутри, необузданное и дикое. Ее слабой магии не хватало на то, чтобы разглядеть это нечто, но Эбигейл дала себе слово, что рано или поздно раскроет тайну отца Кейна. А еще, хоть это было слишком дерзко, опасно и безрассудно, Эбигейл вознамерилась стать для него важнее его Бога. Она желала быть его Девой Марией, его Иисусом, его библией и распятьем.