Глава 5. Голод

Антрацит.

Глава 5. Голод

04.06.2001

Мы оправдываем необходимостью всё, что мы сами делаем. Когда мы бомбим города — это стратегическая необходимость, а когда бомбят наши города — это гнусное преступление.

Эрих Мария Ремарк “Время жить и время умирать”.

***

      Странная тишина. Грейнджер стояла, обхватив себя руками, кутаясь в свитер Невилла, который он отдал ей, едва завидев на выходе из лагеря. Только сейчас, когда начался противный моросящий дождь, прибивая к земле запах гари, девушка поняла, насколько было бы безрассудно, отправься она на погост лишь в пижаме, которую так и не успела переодеть. Мертвым все равно, как ты выглядишь, а магия показала, что за тобой не смотрят ни с пушистых облаков, ни с грозовых туч.       С одной из ближайших плит на Гермиону смотрел, улыбаясь и подмигивая с колдографии, Колин Криви. Веселый, всегда выглядящий на несколько лет младше своего возраста. Помнится, когда впервые раздался навязчивый звук затвора, а глаза на пару секунд ослепли, девочке показалось, что перед ней высокий семилетний ребенок, но никак не первокурсник с ее же факультета. Однако в этом долговязом, худом мальчишке была такая дикая жажда жить, смотреть на мир и всегда находить в нем что-то прекрасное сквозь объектив, что даже спустя несколько лет его смерть выглядит максимально нелогично в рамках вселенной. Нелогично, что ему навсегда останется шестнадцать, хотя Грейнджер вот-вот исполнится двадцать два.       Что бы сказал этот мальчик, увидев ее сейчас? Гордился бы или ругал за раннее появление морщинок на лбу? Ведь дефекты кожи всегда сильнее видно на фото. После его ухода (к нему до сих пор сложно применять термин “гибель”), количество снимков, на которых есть Гермиона, можно пересчитать по пальцам, причем одной руки. Больше никто не пытался рассмешить ее за кадром, чтобы улыбка была естественной, а не вымученной и усталой. Черный юмор никогда не зажигает огонек в глазах и не заставляет щеки розоветь. Он лишь не дает сойти с ума от происходящего, превращая крах в очередную шутку.        Грейнджер подошла поближе и смахнула осевшую на плиту пыль. Даже на надгробии он изображен со своим любимым фотоаппаратом. Гермиона лично положила его к нему в гроб, вложив новый моток пленки в специальный отсек. Чтобы это сделать пришлось искать инструкцию у него дома, а подсказать было уже некому. Лишь через пару месяцев, когда старую пленку проявили, у Грейнджер случилась первая за все время потерь истерика. Она смеялась и плакала, держа в дрожащих руках серию колдографий с дня рождения близнецов. Фреда не стало в тот же день, что и Колина, во время битвы за Хогвартс, которую они так позорно проиграли. На следующий день девушка выполнила просьбу Джорджа и своими руками перекрасила его волосы в каштановый. Красит до сих пор раз в месяц.       —Привет, дорогой, — шепнула Гермиона, проводя кончиками пальцев по колдографии. Грейнджер хорошо помнила, что ей говорила Молли, в очередной раз сидящая на наспех наколдованной лавочке у захоронения собственного ребенка: “Мертвые любят тишину. Крича, разрываясь от слез у могил, мы лишь мешаем им отдыхать…” Кто-то может позволить дорогой гроб, кто-то нет, но горе у всех одинаковое.       Недалеко от Колина лежал какой-то из бывших генералов Магической Британии. В детстве Гермиона считала военных кем-то вроде греческих божеств. Повелители войны, защитники державы. Она отлично помнит один из июньских парадов, когда папа посадил ее на плечи и так далеко, но так близко, шестилетняя девочка смогла увидеть свою королеву. Это был последний раз на памяти Грейнджер, когда ее величество была верхом во время парада в честь своего дня рождения.       Теперь же война ассоциируется у Гермионы не с ярко-алыми мундирами с золотой поталью на деталях, не с грациозными черными лошадьми и красивыми кавалерийскими эшелонами в медвежьих шапках. Это боль, кровь того цвета, что не имеет ничего общего с роскошью и праздником, а еще потери. Много потерь, много слез, которые, порой, за целый день не успевают высыхать на щеках, струясь неровными солеными дорожками. Белесые на алых пятнах лиц, среди которых больше никогда не появится тот человек, жизнь которого забрала вера в свои убеждения или же банальная самоуверенность. Неважно, как погибает человек, неважно где. Даже когда это почтенный старик, едва удерживающий палочку в руках, больно не меньше.       Однако есть что-то худшее, чем быть мертвым. По крайней мере для своих близких. Это окружает теперешнюю действительность еще одним горящим кольцом. Количество пропавших без вести такое, что Грейнджер давно перестала пытаться отслеживать в пергаментах знакомые фамилии и имена. Гораздо проще воспринимать кого-то мертвым, чем пытаться их искать и не терять надежду обнаружить в магловском магазине, на опустевших улицах, в братской могиле или при вызволении из темниц пожирателей пленных. Страшнее горя на войне лишь потеря надежды. Причем так считает не только она.       Если оглянуться вокруг, сразу можно заметить надгробия сестер Патилл, отца Луны Лавгуд и даже пустую могилу вернувшегося из пошедшей не по плану операции Оливера Вуда, выкинутого вампирами на другой конец страны с блокатором магии под кожей. Юмористы…       До войны Гермиона знала, что люди (и не только) бывают циничны и жестоки даже к тем, кто не сделал им ничего плохого. Это проявлялось в обидных шутках и колких замечаниях, заставляющих ощутить себя униженным. Когда-то эта девочка, что теперь сидит глубоко внутри “умнейшей ведьмы столетия”, так хотела спасти несправедливо обиженных, представителей магических меньшинств, считающихся второсортным продуктом эволюции. Видя почти сошедшего с ума Оливера, в котором не факт что снова проснется его “волшебная” составляющая, помня растерзанные тела отправленных на переговоры с оборотнями орденовцев, не зная, куда делись Хагрид и Мадам Максим три года назад после встречи с великанами, уже не хочется помогать другим существам. Если они так жестоки с простыми пешками, желающими наладить отношения, то что же будет, если они обретут те же права? Понимая перспективы, единственными, кого хочется жалеть, остаются домашние эльфы. Верные до последнего вздоха…       Худые тонкие пальцы ловко обрывают влажные полевые цветы, оставляющие красные полоски от старания именно обломать стебель, а не раздавить его на несколько частей. Крапива, которая в заброшенных частях кладбища выросла из-за дождей едва ли не по пояс Гермионе, неприятно обжигает костяшки пальцев. Как бы девушка не старалась, она все равно цепляется за покрытые тонкими иголками с ядом листья. Через пятнадцать минут у многих могил появляются маленькие букетики, обвязанные длинными сочными травинками. Желтые, белые и розоватые цветки служат напоминанием о том, что про ушедших не забывают.

***

      “Стратегическая необходимость”       Цитата про бомбежки ядовитыми чернилами антрацита перетекала в сознание из некогда любимой книги, ставшей невозможной к прочтению с девяносто седьмого года. За такое на войне могут пустить под трибунал, но эта ночь не оставила в душе Гермионы никакой веры в победу. Не армия пожирателей, так силы маглов уничтожат их сопротивление как назойливую водомерку, которую кто-то случайно перепутал с малярийным комаром. Необязательно читать мысли остальных, чтобы понять, как много людей из Ордена Феникса согласны с мнением отстраненной от командования Грейнджер.       Невольно девушка подняла взгляд на серое небо, чуть морщась, когда мелкие острые капельки попадали в непосредственной близости от глаз. Эти грозовые облака, перемешанные с серой дымкой мороси, что-то явно ей напоминали. Где она еще видела такое небо с вкраплениями чистейшей угольной шпинели?       Удивительно мирное серое небо, выглядящее также и над Бирмингемом, и над туманным Лондоном. Только там бомбы не разрывались уже больше пятидесяти лет, а в ушах Грейнджер все еще слышен нарастающий гул перед оглушающими ударами. На секунду кажется, что события прошлой ночи были лишь слишком реалистичным дурным сном, который был взят из крупиц фантазий, базирующихся на романах Ремарка, однако воронка от снаряда с другой стороны погоста была словно заметка-напоминалка на безупречно-изумрудной траве, окружавшей кладбище. Это все не сон. Никто из Ордена так и не сомкнул глаз после первого же удара с воздуха. Гермиона и вовсе не помнит, чтобы спала до рева тревоги. Не факт, что уснет и в этот раз. Вспоминая статистику, бомбы - смертоносные воины ночи.       На сколько хватит их куполов? Сколько бомб для них уготовано от недавних союзников, хранителей магической тайны. Ждать ли геноцид или может грядет новая инквизиция? Магические газеты никому не пришли утром, ни к одному из шпионов. Магловские газеты издевательски молчат, предпочитая поведать замечательную историю о том, как все изменится после новых парламентских выборов, до которых три дня. Однако бомбы и разрыв многовековых соглашений показывает лучше любых газет, что власть уже поменялась, перешла в цепкие лапы того, кто не придумал ничего лучше, чем обвинение во всех проблемах общества тех, кто привык держаться подальше. Теперь же иллюзия выбора лишь клоунада для отвода глаз. Гермиона с радостью разрешила пустить свежую прессу на естественную нужду лагеря.       Разведка продолжает молчать? Или может быть Гермиона пропускает важные вести с, в прямом смысле, упавшего с неба фронта. Какой теперь смысл иметь агентов со стороны армии Лорда, если оба лагеря бомбят с одинаковым успехом?       Интересный факт: чем дальше, тем больше бывшая любительница справедливости, равноправия и единства, та самая Гермиона, выступает за то, чтобы ввести в их рядах иерархию. Почему-то Реддл не побрезговал принять систему званий, поэтому Пожиратели стали как единый организм с четкими уровнями власти. Орден же, как доказывает Грюм с яростью, создающей брызги слюней на порядком потрепанных картах территорий, за тотальное равенство и “единство”, поэтому до сих пор нет вестей от других убежищ, а бои скорее похожи на самоотверженный балаган. Каждый равен, а значит каждый может промахнуться и попасть в своего же, осуждаемый лишь совестью и все же созданной верхушкой. Однако ядро власти без ветвей это скорее пень в пустом поле. Возвышается, но не является центром.        Грейнджер помнила закон подлости. Если думаешь о том, что долго нет вестей, скорее всего они придут именно плохие. Хорошие новости уже давно не ждешь, считая их почему-то менее важными, будто, если сразу настроиться на худшее, исход может оказаться лучше. Коллективная психологическая опция в этот раз также не подвела. Подкравшись со спины, полупрозрачная волчица патронуса рыкнула так, что по спине пробежались мурашки, заставляя вздрогнуть и резко обернуться. Однако услышанное сообщение, произнесенное надрывным как никогда голосом Тонкс, заставило сердце, сжавшись, ухнуть вниз, в район желудка. “Они взорвали Ракушку”.

***

      “Когда бомбят наши города — это гнусное преступление”       В стрессе мозг склонен программировать ленту мебиуса в голове, заставляя повторяться одну и ту же информацию снова и снова. Видимо теперь очередь Ремарка. Гнусное преступление и вынужденная необходимость. Необходимость и преступление. Преступление и бомбы. Бомбы на головы маглов в Афганистане никого из волшебников не трогали. Теперь, когда дело дошло до нас, все резко стали осуждать. Для нас преступление, для них необходимость. Каждый спасает головы свою и своих.       Едва поток трансгрессии перенес Гермиону, оглушительный, животный рев, едва не прорвал барабанные перепонки. Это было мало похоже на человека, и звучало отчаяннее, чем крики сирены на поверхности. Грейнджер едва успела проморгаться от поднявшейся пыли, как ее почти сбил толчок в спину. Обернувшись, девушка увидела, как Гарри изо всех сил держит Рона поперек живота, проскальзывая от мощи друга по чуть влажному песку в простых кроссовках.       — Это ты…это ты хотела использовать? - бордовый от ярости Рон, вены на шее которого опасно вздулись, выглядел словно зверь, которого не получается посадить в клетку. Его крик заставил Грейнджер невольно сделать шаг назад, — Обернись! Посмотри на дом! Что ты вылупилась на меня, смотри сейчас же!       Смотреть упорно не хотелось, но видеть лопнувшие сосуды в покрасневших глазах Рона хотелось еще меньше. Гермиона точно заколдованная обернулась на коттедж, к горлу подкатился ком. Девушка с силой прикусила язык, держа рвущуюся наружу истерику, которая облепила внутренности липкой ледяной патокой, заставляя руки дрожать, пока смола формировала в районе солнечного сплетения тугой дрожащий узел. Грейнджер на автомате закрыла ладонями рот, с силой сжав щеки. На попавшей под большой палец скуле, скорее всего, будет очередной синяк.       Груда еще тлеющих досок с примесью бетонных блоков - все, что осталось от некогда довольно красивого домика, выполненного в традиционном английском стиле. Черепицы-ракушки разлетелись по округе, а комнаты внутри сложились легко, точно карточный домик. Перед тем как побежать к дому, девушка невольно отступила на шаг, будто не веря своим глазам.       — Не смей меня держать, Поттер, —продолжал бесноваться Уизли, кряхтя от усилий и тщетно пытаясь пнуть лучшего друга, линзы очков которого уже свисали до верхней губы и опасно покачивались, норовя упасть. — Это вина таких как она. Маглов. Это они решили попробовать на нас свои любимые бомбы. Это она хотела их использовать на других волшебниках…       Дальнейшие слова звучали как сквозь вату. Нужно как-то это исправить. И для этого надо бежать. Сейчас бежишь недостаточно быстро.       Остатки гравия, который когда-то вел от ворот, заставлял ноги чуть подворачиваться, из-за чего иногда Гермиона проскальзывала по чуть влажным камням, едва не теряя равновесие. Этого не может быть. Этого просто не может быть. Это сон. Ей все снится. Сейчас она проснется в лагере…нет. Слишком реально.       Второе осознание ткнуло в спину не слабее рук Рона. Хотелось закрыть глаза, как маленькому ребенку на страшном моменте фильма, но Грейнджер не могла отвести взгляд от бывшей милой клумбы с разноцветными колокольчиками, цветки которых имели сладкий нектар. Сейчас же раздавленные кусты были окрашены чем-то черным, будто жидкой грязью. Мозг отказывался понимать, что это кровь.       Тот животный вопль принадлежал Флер. На ее руках лежала шестнадцатилетняя Габриэль, в которой мало что можно было угадать от той восьмилетней девчушки, что первый раз увидела Грейнджер, когда ученицы Шармбатона приехали на Кубок Огня. Некогда прекрасное лицо, так похожее на старшую сестру, было изуродовано: нос повернут налево, все щеки покрывались хаотичном рисунком царапин, словно намекая, что перед попаданием бомбы наивная Габриэль решила посмотреть в окно на то, что происходит. Еще одно отличие. Маглы помнили главное правило - если может упасть бомба, нужно встать в дверном проеме или скрыться между двумя несущими стенами.       Только подходя еще ближе, Гермиона поняла самое жуткое - из-под длинных домашних брюк не торчали ноги. Вместо них были ошметки ткани, прилипшие к крошеву из плоти и костей. Гермиона примерно понимала хронологию. Острый кусок стекла от разбитого окна сначала отсек ноги, а потом то, что когда-то было крышей комнаты, упало сверху, раздавив все, что было ниже колен.       Словно в тумане Грейнджер упала на колени перед трясущейся от рыданий Флер, укачивающей младшую сестру как маленького ребенка. При угрозе Вейла перестает быть похожей на человека. Даже когда ее крови в волшебнице лишь четверть. Элегантные черты миловидной блондинки сменились на подобие костяного ворона, с острым клювом вместо носа. Стекающие слезы казались на фоне кожи серыми, оставляя после себя пыльные дорожки, обрывающиеся в районе острого подбородка.       — Уходи, уходи, уходи, —забормотала на четверть вейла, сильнее прижимая к себе одного из самых дорогих людей, содрогаясь от рыданий, словно накрой она тело сестры, время бы обернулось вспять без помощи маховика времени. Однако Вейлы, к сожалению, не имеют ничего общего с Фениксами. Только в сказках людские слезы могут растапливать сердце безжалостной судьбы и возвращать любимых, как бы сильно не пытались. Гермиона всегда любила мультики Диснея, но так и не смогла стать своей любимой Белль из “Красавицы и чудовища”.       Если у Грейнджер только что не поехала крыша, то она может поклясться великому Мерлину, что видела слабенькое, но совсем не похожее на судорогу коченеющих мышц, движение тонких окровавленных пальцев Габриэль. Оно только что повторилось? Девушка едва ли не подпрыгнула на месте, сталкиваясь с бедром Флер своими острыми коленями так, что на молочной коже француженки может остаться синяк. Нависая над блондинкой, ощущая под коленями осколки гравия и стекла, Гермиона все надеялась заметить еще движение, но, по закону подлости, ребенок замер, словно пойманный на месте преступления заяц. Все равно это шанс. Надежда на то, что на одну семью в этой войне сохранится больше. Что в мире через десять лет появится известный историк боевых искусств…пусть и без ног.       — Я хочу помочь, пожалуйста, — ласково попросила Грейнджер, тем не менее настойчиво вытаскивая подростка из рук девушки, после чего укладывая пострадавшую на спину так ровно, как возможно. Взяв за запястье ледяную, покрытую кровью руку, пачкая собственные пальцы, шатенка едва не подскочила на месте. Жива. Пульс слабый, но есть. Не показалось.       В этот момент внутри Гермионы разгорелся огонек негодования. Сколько из погибших людей они не смогли спасти из-за банальной человеческой невнимательности и незнания элементарных правил оказания первой помощи. Кто из друзей был бы рядом, окажи они вовремя помощь? Смог бы сейчас ходить Артур Уизли, если бы два года назад его не додумались трансгрессировать в убежище с переломом позвоночника, решив не использовать портключ в целях экономии? Сколько невинной крови на руках тех, кто воюет вместе с ней из-за элементарной лени в вопросах изучения колдомедицины? Заметьте, про магловскую первую помощь ни слова.       — Скорее, зовите Помфри. Она жива, жива. Быстрее, — последнее слово Гермиона рявкнула так, что заболело горло. Эти удивленно хлопающие глаза вывели ее из себя. Неужели перед тем как объявлять мертвым кого-то они не додумываются хотя бы прощупать пульс? Может окружающим ее людям, как мазохистам, нравится ощущать себя жертвами, терять близких, чтобы потом соревноваться в пьяном угаре, кто больше похоронил?       Пока что Габриэль повезло, что ее, еще живую, не отправили в печь. Говорят, боль от сжигания в костре на первом месте по мощности, так как мозг умирает не сразу. На второе место Грейнджер поставила бы смерть от кислородного голодания. Подготавливая к кремации трупы, попавшие в окружение ядовитого морока, ощущение, будто самому не хватает воздуха.       Как бы волшебники про себя хорошо не думали, считая себя, как в теории Ницше даже идеальнее маглов, они те же люди, склонные к зависимостям. У Ордена нет костлявых черных защит для лица, но каждый прячет свое нутро под барьерами, надевая выдуманные маски. Такие смываются лишь после алкоголя. Наверно поэтому добрая половина “старожилов” из Фениксов не могут уснуть без огневиски или, на худой конец, не самого хорошего магловского коньяка. Они все еще похожи на детей, выбирающих способ отравления по красивой этикетке. Может быть в этом причина такого количества провалов?       Грейнджер каким-то отстраненным сознанием воспринимала суету вокруг. Вот она отползает от умирающей Габриэль, давая место подоспевшей Помфри с ее ученицами. К своему стыду, Гермиона не помнила их имен, хотя каждую из них видела едва ли не каждый день. Наверно, таков один из способов не привязываться. Словно загипнотизированная, девушка подняла взгляд на вскочившую с земли Делакур Старшую, вновь принявшую свой миловидный образ. Ангел, запачканный в саже и крови. Идеальная картина прерафаэлита.       — Как жива? Как пульс? Она же такая холодная…и не дышит, — заикаясь, начала бормотать Флер, словно сама стала напуганным ребенком, неловко озирающимся по сторонам, словно пытаясь понять, не шутит ли Гермиона, права ли Помфри. Грейнджер искренне хотелось в этот момент ее ударить прямо в один из округлившихся глаз. Со сломанными ребрами под свитером грудь и не будет ходить ходуном. Если бы помощь вызвали на десять минут позже, тут бы действительно был труп.

***

      Грейнджер не считала себя лучшей, а может притворялась, но смотря на такие уже привычные проявления человеческого шока, на эти проволочки в восприятии событий, она понимала, что если бы не ее знания, многих из ее окружения уже бы не было.       Гермиона не помнит ни одного дня, когда бы она не злилась. Она искренне считала себя хорошим человеком, но, сколько она вообще помнит свои успехи и поражения, ссоры и нервы, приступы тревожности - все это было благодаря злости. Вспыхивает, как от спички и разрывается внутри, - такая всепоглощающая, доводящая едва ли не до панической атаки, сжимающая между ребер. Ярость всегда голодна. Она не переходит на визг, не топает ногами, а подогревает саму себя внутри, заставляя Гермиону впиваться ногтями в ладони, сжимать челюсти, хмуриться, едва ли не рычать от наполненностью бури. Консервативное воспитание родителей даже в детстве не давало ни единой поблажки, поэтому ярость загонялась поглубже вдоль пищевода, выдавая себя тяжелым дыханием. Был запрет даже на нервные покачивания ногой. Раздражает окружающих.       Пора признать - у моралистки Грейнджер грехов за душой не меньше. Она также как и остальные не упустит возможности снять стресс самым сильным депрессантом - алкоголем, лишь для того, чтобы потом спрятаться где-то в кустах. Там она начнет реветь и вырывать из глотки все содержимое желудка, позволяя сердцу вылетать из груди, пока она на коленях держится за живот, а горло обжигает кислота от непереваренного алкоголя и начавшего выделяться желудочного сока. От напряжения в ушах отбивается пульс, заставляя лицо и уши гореть, а любой глоток воздуха заканчивается очередным горловым спазмом, пока девушка на дрожащих руках не переползет в соседний куст, где сможет свернуться калачиком, обнимая колени руками и дрожа от накатившего на тело холода. То, как сейчас выглядит Ракушка, точнее ее останки, вызывало желание глотнуть чего-то крепкого и обжигающего пищевод.       Возможно, будь это дело рук пожирателей, воспринять произошедшее было бы проще. Когда есть один постоянный антогонист, у злости есть основное лицо, на которое она направлена. У бомб же нет лиц.       События следующего часа Гермиона не помнила. Вторая защитная реакция сознания. Помнишь суть, помнишь итог, но никакой конкретики. Если бы Грейнджер каждую ночь видела кошмары из пережитых событий, она бы точно уже оказалась в Мунго. Бесполезным продуктом войны. Поэтому сейчас она была безусловно благодарна, что буквально все стерлось из головы, хотя прошло лишь минут пятнадцать с момента, как она прибыла в единственное безопасное для волшебников место во всей Британии - серый, грязный и неуютный, но уже такой родной дом на площади Гриммо.

***

      Зайдя в коридор, пока заколдованная дверь с воплем “грязнокровка” захлопывалась за спиной, Гермиона позволила себе мимолетную улыбку. Ничего не изменилось. В нем все также пахло застаревшей мышиной мочой, а “ее” комната - бывшая комната Вальбурги, матери Сириуса, насквозь была пропитана ароматом анисовых успокоительных настоек и полынью, видимо, любимым ингредиентом ее парфюма. Найденные на чердаке платья пахли также. Раньше этот аромат душил, а теперь стал символом некого уюта, эфемерного в последние годы понятия “дома”. Уговаривая себя не скучать по вещам, привязываешься к ним только сильнее.       Гермиона не забыла, какие из половиц не скрипят. Всегда слишком не хотела доставлять кому-то лишние неудобства даже своими ночными походами в туалет. Из одной из комнат слышался гулкий храп - Джордж или Чарли вернулись после разведки. Судя по тому, что экстренного собрания пока так и не было, они пришли ни с чем. Однако будить их не хотелось, поэтому даже дверь в ванную девушка приоткрыла ровно до того места, где петли начинают скрипеть и гораздо легче, чем пару лет назад, протиснулась внутрь, стараясь не испачкать ничего коричневыми от запекшейся крови руками.       Грейнджер поймала себя на мысли, что получает странное удовольствие, когда видит, как руки отмываются от крови. Если есть время помыть их, значит что-то страшное уже позади. Это символизирует даже саму возможность получить передышку. Иногда чтобы оплакать кого-то из погибших, а иногда, как сейчас, просто отдохнуть. Сегодня было страшно, было больно, но среди ее знакомых потерь нет. День без погибших ощущается как рождество, имеет яркий привкус появляющейся надежды. Пусть обманчивой и очень кратковременной, но дающей шанс обмануть себя чуточку больше, чем обычно.       Принимать душ пришлось впопыхах. Гермиона даже винила себя, что подумала об отсутствии вестей. Если кажется, что не будет собрания, значит оно будет экстренным. Так получилось и сейчас. И если Гермиона успела нацепить на себя шорты и уже порядком выцветшую бордовую футболку с потертой эмблемой Гриффиндора, которая сейчас пропитывалась на спине влагой от вымытых кудрявых волос, то Джинни, игнорируя осуждающий взгляд Гарри и Молли, демонстративно сидела обернутая большим банным полотенцем в странный серо-коричневый цветок. Края были уже порядком стерты, но, пока цело основное полотно, в новом нет смысла. Такое правило работало со всем, в том числе и с картами, перьями, пергаментами и распределением должностей.       — О каких переговорах мы говорим, если нас хотят уничтожить? — с явным скептицизмом, скрестив руки на груди, спросил Билл, от которого пахло смесью пыли, пороха и больницы: он явился через камин буквально за минуту до собрания, отказавшись взять перерыв в силу сложившихся обстоятельств. В глубине души все прекрасно понимали, что эти “обстоятельства” - есть та причина, по которой один из старших братьев Уизли не дал себе промедление даже на переодевание.       — Ты не совсем понял, —мягко начала Молли, смотря на сына умоляюще, будто ее материнская магия все также на него работает. Судя по тому, как несколько раз приоткрылся его рот, прежде чем он нервно облизнул губы и нахмурился, этот тон миссис Уизли не предполагал, что у Билла есть шанс отказаться слушать дальнейшие аргументы.       — Если мы хотим идти на переговоры с маглами конструктивно, —подала голос Грейнджер, смотря в свою чашку чая, в бликующем от движения свеч, коричневом отражении замечая, как пролегла складка у нее между бровей и нервно дернулся правый уголок рта, когда она сделала паузу, чтобы все перевели свое внимание на нее, —Нужно идти единым волшебным союзом. Как единая система. По статистике трехсторонние переговоры в военных вопросах являются менее эффективными и более длительными.       Она знала, какое негодование вызовет это предложение в рядах координационного совета. Все стали припоминать попытки договориться со многими пожирателями в начале войны, чтобы переманить их на свою, “правильную” сторону, приплели даже Нарциссу Малфой, которой хотели сделать абсурдное предложение: “Расскажи секреты Реддла и получи гарантии безопасности сестры”. Это было также нелепо как выцветшие муляжи диких птиц рядом с центральными зданиями Лондона. Никак не поможет, но проделана иллюзия работы. Признаться честно, Гермиона не сильно старалась вслушиваться в тот балаган, что был устроен на собрании, прежде всего благодаря братьям Уизли. Молли лишь молча пила свой чай, будто все происходящее ее не касалось. Артур до сих пор не вышел из депрессии, связанной с появившейся инвалидностью, поэтому несложно догадаться, что миссис Уизли больше всего последние месяцы думает о том, как из бледной копии в инвалидной коляске возродить своего веселого, яркого, “прежнего” мужа, отказываясь понимать, что его уже нет.       Грюм, наконец не выдержав этого гама, рявкнул на присутствующих в своей привычной манере. Видимо, для усиления эффекта, стукнув своей палкой-посохом так, что в стареньком серванте задрожали чуть пыльные хрустальные фужеры.       — Грейнджер права, — нехотя признал Грозный Глаз, закатив свой стеклянный протез так, что, если бы вместо пустой глазницы была дыра, он бы смог увидеть свой мозг. Недовольный шепоток за столом заставил его поморщиться и рыкнуть. Поднявшись, мужчина проковылял до сидящей Гермионы, отстукивая по скрипучему ореховому паркету своим протезом. На удивление по-отечески положив огромную ладонь на плечо девушки, он выдохнул. Следующая фраза заставила вздрогнуть, —Раз она права, она и пойдет. Собрание закрыто.       Аластор Грюм молча покинул гостиную, оставляя остальную команду в недоумении, лишая ее возможности обсудить решение, поспорить с ним или продумать детали. Все было принято. Одноглазый тигр промчался из кабинета руководителя до центрального окна в гостиной, исчезая в наступивших сумерках. И в этот момент оголодавшая злость в душе Грейнджер кинулась на ее же аналитический склад ума.       Иногда любой войне необходимо “Рождественское перемирие”, чтобы потом продолжить дальше.