Глава 5. Приори Инкантантем

      Она жила как во сне, и, сколь ни борись, в голове клубился ядовитый дурман. Она была просто телом. Оболочкой без души, которая отправилась к другим мирам на поиск неизведанного. Чего? Да разве же она знала? Она лишь прикоснулась к чуду, зависла на пороге, но так и не сделала решающий шаг.       В рай? В ад?       Как же надоело анализировать. Вспоминать каждое слово — его слово — болезненное, хлёсткое, даже когда Малфой шутил или бормотал непристойности про поцелуи… там. Гермиона была словно кукла-марионетка, что раскачивалась над пропастью на тонкой неверной нити. За краем Бездны во все стороны раскинулось удовольствие, но нить лопнула, не дав ухватиться за скалы экстаза.       Она сорвалась вниз. И до сих пор летела, и до дна было так далеко. Дна не существовало.       Весь лиственно-цветочный май вокруг Хогвартса пропал в подготовке к выпускным экзаменам. С присущим ей несгибаемым упорством Гермиона закопала себя в учебниках, дневала и ночевала в библиотеке под недовольным надзором мадам Пинс. Когда всё же находила крупицы сил, она выползала в общую гостиную Гриффиндора. Там Гермиона, Гарри и Рон занимали угловой диван у камина, и друзья бубнили ей в уши ответы к билетам, а Гермиона то и дело исправляла их ляпы, тем самым повторяя то теорему Хейнсворта, то формулу Грассмана, то и вовсе английское статутное право и историю судебных прецедентов… Как истинная лишённая мыслей зубрилка, коей Грейнджер никогда доселе не была. Она превратилась в машину, да что там в машину, в титановое колесо, которое вечно вращалось с околосветовой скоростью. А может она была просто винтиком…       Тем винтиком, который скоро вкрутят в предназначенную ей… дыру.       Кукле-Грейнджер вручат роль, наставив надлежаще её исполнять.       Пожалуют ответственную должность.       Поверенный Нарциссы, мистер Траст, с разрешения Дамблдора копался в бумагах Грейнджеров старших, все выискивал детали многоходовой аферы Долохова. Но и месть за разрушенную карьеру родителей внезапно ушла на задний план. Как ни бейся головой о стену, отец не приходил в себя. И вероятность спасения от такой продолжительной комы была очень мала. Врачи пожимали плечами и отводили глаза, и Гермиона была слишком взрослой, чтобы не понимать, что это значит. А мама… Мама писала ей из больницы странные письма. То про куклу Барби, которую купила ей на Рождество, то про поездку на горнолыжный курорт Церматт в швейцарских в Альпах и смешные печенья с предсказаниями, которыми все трое Грейнджеров там хрустели… сколько? Пять лет назад. Редкий случай семейного послабления и объедания сладкими вкусняшками. Мама рассуждала о детстве Гермионы и даже переписала для нее «Спящую красавицу». Родной почерк изменился, стал кривыми каракулями. Как такими руками миссис Грейнджер станет зубы лечить?       Как?..       Судьба — дикарка, что охотится за удачей, при этом уничтожая прохожих. В конце мая Гермионе внезапно захотелось пожить для себя. И она начала глотать тонны законов, разбирать тонны задач, восхищаться тоннами замудренных судебных решений.       Для себя. Что с Гермионой станет, когда Долохов слетит с пьедестала? Ради чего она столько училась?       Для себя. Для себя, такой одинокой, несмотря на верных друзей Гарри и Рона. Для себя — такой сложной и тоже странной. Для любимой — себя. Поэтому на выпускной Гермиона надела мамино церемониальное платье. «Платье фортуны», — так любовно говорила о нём Джин, когда сама Гермиона ещё пешком под стол ходила. Платье и впрямь было произведением искусства. Из струящегося переливчатого атласа, кремово-сиреневого, с неясной дымкой заката на драпировке у плеч и в сборке по подолу. С украшенной паутинкой кружева почти открытой спиной.       Когда Гермиона поднялась из подземелья в коридор, ведущий в Большой зал, ждущий её у входа Рон аж присвистнул.       — Миона, ты выглядишь волшебницей. — Он вперился взглядом в её босоножки цвета расплавленной бронзы и аккуратные пальчики со сливовым лаком на ухоженных ногтях. — Нет, подруга, — его голос внезапно охрип. — Ты — ведьма.       Впервые за месяц она рассмеялась. Кокетливо, что было совсем ей не свойственно.       — Ну, а где же моя волшебная палочка тогда, мистер Уизли? — пошутила Гермиона. На что Рон потряс рыжими прядями.       — Твоя магия нереальна. Она в душе́.       Бездна. Приятно.       — Пойдём, Рон. Гарри с Джинни уже там?       Рыжий друг хмыкнул.       — Ага. Ну, в отличие от тебя Джинни с нарядом не скромничала. Маму удар хватит от трёх узких полосок, которые моя младшая сестрица выдаёт за платье.       Под руку с Роном Гермиона зашла в Большой зал, торжественно украшенный висячими цветочными горшками с каскадами роз и фрезий, и вместе они выслушали поздравительную речь Дамблдора, вместе же подбросили вверх разноцветные гелевые шары… Гермиона не поворачивала головы в сторону стола слизеринцев. И даже на сцене, когда столкнулась с Малфоем, она не скосила к нему глаз. Их вдвоём чествовали первыми — за высочайшие оценки.       «Превосходно» по всем Ж.А.Б.А. Равные результаты.       Что ж, Малфой всегда был умным.       Ей не терпелось испариться.       Просто… прочь отсюда, где он чересчур рядом, чересчур близко. Со скулами, что застыли в безмолвном «сы-ы-ы-ыр». С цитрусом и перцем. Гермиона считала секунды.       Раз. Два. Три. Четыр…       Вдруг Малфой взял слово и подошёл к микрофону. Высокий, стройный, в шикарном чёрном смокинге и узких брюках со стрелками, в чёрных лакированных остроносых туфлях. От его худощавой, но жилистой фигуры исходила аура хозяина мира. Мистически привлекателен… Гермиона вперилась глазами в распахнутые двери — прямо перед собой. Пусть красуется, разве Малфой не обожаемый всеми слизеринский принц? Ему есть перед кем фасонить. Наверняка Люциус и Нарцисса Малфои тоже здесь. А её родителей нет, конечно. Но это ведь не конец света?       Закончить элитную частную школу Хогвартс — лишь начало звёздного пути.       Верно, Гермиона?       Узор на дверях в Большой Зал повторял карту звёзд Северного Полушария. Венделл Грейнджер всегда обожал астрономию и приобщил к своему хобби маленькую дочурку. По семейной традиции они выезжали в поля, чтобы полюбоваться Персеидами.       Гермиона вцепилась пальцами в аттестат.       Так. Хватит. Не думай.       Малфой начал говорить:       — Хогвартс окончен, и в руках у меня диплом с отличием. Я рад, что моих мозгов и упорства оказалось достаточно, чтобы сегодня подняться на эту сцену и помахать им вам. — Мелькнули серебристо-бордовые корочки, туда-сюда. Мелькнуло родовое кольцо Малфоев, что… вновь вернулось на его указательный палец? — Ну, справедливо отмечу, что и у Грейнджер тоже феноменальный мозг, и она крайне упряма. Поэтому у нас превосходные отметки по всем предметам.       Что?       — Мистер Малфой! — справа едва слышно зарычала Макгонагалл. — Вы не в цирке.       Но Малфой не внял выговору не своего декана. Будто так и надо, он продолжил разыгрывать фарс:       — У нас с Гермионой много общего, видите? — А может, не фарс и не трагикомедию? Слова Малфоя обернулись пост-хогвартским реализмом. — Я хочу сказать, дорогие выпускники. Вражда факультетов… Пуффендуя и Когтеврана, Гриффиндора и Слизерина — такая чушь. Полная ахинея. Мы выходим с вами в жизнь. Она всех по местам расставит. Так что… живите, на полную катушку живите. О, и ещё один важный для меня лично момент. Мама… и отец. Я безмерно люблю вас.       Малфой поклонился, и зал взорвался оглушительными аплодисментами. В таком гвалте Гермиона смогла потихоньку спуститься с маленькой лестницы и наконец-то уйти к друзьям. А потом Дамблдор представил подарок от издательства Лавгудов: фэнтези-книгу для детей про школу высокого чародейства и волшебства Хогвартс. «Тайны философского камня». Те заклинания, которыми Луна мучила всех на собрании старост, вошли в эту историю.       Мило… И похоже на правду. В таком старом и мистическом замке как Хогвартс явно дремала её величество волшебная сила. Наверняка книгу признают шедевром. Учиться здесь магии, среди этих каменных мшистых стен — чем не заветная мечта? Вчерашние студенты вовсю обнимались, веселились и пили вино, прямо под носом у бывших преподавателей. Хогвартцев словно присыпало лепестками счастья. Рон наконец-то объяснился в любви Лаванде, Гарри пообещал Джинни, что они никогда и ни за что не расстанутся, и у них родится трое детей. Даже имена уже выбрал: Джеймс, Альбус-Северус и Лили. Джинни хохотала как сумасшедшая и важно трещала о том, что хочет не рожать, а играть в женский хоккей.       А Гермиона… под шумок просто сбежала от набившей оскомину суеты.       Она сбросила удобные, но чересчур вычурные босоножки и пошла босиком по мягкой зелёной траве к Чёрному озеру. Ночь была нежной и сладкой, в воздухе витал аромат июньских цветов, он пьянил, как пьянила её и свобода.       Вот и всё.       Вот. И. Всё.       У воды вдоль мощёной дорожки стояли скамейки для парочек. Узкие, с высокой спинкой. Гермиона присела.       — Привет, Грейнджер.       Боже!       Как Малфой её напугал. Взволновал…       Ох. Он что, шёл за ней?       — Ты разве не празднуешь с лордом Малфоем и… твоей мамой? — первый личный вопрос за полтора месяца.       — Забавно ты их назвала. И так метко. У нас есть лорд Люциус Абраксас Малфой и моя мама Нарцисса, — первый размытый ответ.       Что ему от неё понадобилось?       — То, что ты сказал на сцене, правда?       — Каждое слово. И про мою любовь к ним. И про тебя. — Не спросив согласия, Малфой сел рядом, близко, так что их плечи и бёдра соприкоснулись. Спазм вдруг охватил все её мышцы. Спазм. Дрожь предвкушения. От парня — мужчины, которому она не нуж… — Я скучаю по тебе, Грейнджер.       Бездна… Она тоже по нему скучала. И гнала его ледяной образ прочь от себя.       — О.       Он тихо вздохнул.       — Выслушай меня. Пожалуйста. Ты замёрзла? — Должно быть, Малфой ощутил, как рука и спина Гермионы ходят ходуном. Снял пиджак и заботливо накинул ей на плечи. Ну вот… сил отказаться от тёплой и приятной на запах шерстяной ткани не было. Малфой опять давил на неё.       Цитрусом. Перцем. — Гермиона сглотнула. — Собою.       Он был здесь, сидел рядом в полусантиметре от нее. И его было чересчур много. И недостаточно.       — Что ж, хорошо, — не своим голосом произнесла Гермиона.       Где её чёртова выдержка? Где сухой, безразличный тон? Ночь обнажала эмоции будто на исповеди. У него. У неё. Ночь делала Гермиону предательницей и воспевала предательство ради…       О, Бездна.       — Я идиот, — с нотами завершенности провозгласил Малфой.       И не поспоришь. Но Гермиона не стала подтверждать его вывод вслух.       — Я олух. Я болван, Гермиона. И я грёбаный, законченный эгоист.       Она не выдержала:       — Мне вручить тебе за это медаль или треснуть тебя по башке?       — По голове бить не надо, всё-таки тебе лучше, чтобы я оставался разумным. Что до награды… готов поклясться, тебе есть что мне вручить.       Жар опалил её щёки — Гермиона ясно поняла, на что именно Малфой намекал. На её невинность. Он поднял руку и легонько обласкал её скулу большим пальцем, с бархатно-шершавой подушечкой. Кольцо мазнуло каким-то… бриллиантовым током. Гермиона откинула шею назад, чтобы прервать эту пытку прикосновением.       Однако не сразу. Не сразу.       — Я пойду, — Гермиона было хотела вскочить, но Малфой схватил её за запястье.       — Нет. Подожди. Дослушай.       Дослушать?       Если останется, здесь, с ним — Гермиона плюнет в колодец своей попранной гордости.       Если уйдёт… что ж, она будет кусать локти всю оставшуюся жизнь.       — Ладно.       Фразы брызнули из него подобно извержению кипящей лавы:       — В тот раз, во «Вредилках»… Нет, раньше. Когда я снова начал вести себя с тобой как свинья. Я разорвал помолвку с Паркинсон. Конечно, Пэнси пришла в ярость, она буквально слетела с катушек. Она же с детства спала и видела себя новой леди Малфой, а тут такой поворот. Я взбрыкнул. Ну, Пэнс… Устроила мне скандал, весь Слизерин был свидетелем. Надавала пощёчин, при всех, и я ей даже позволил это дурацкое рукоприкладство, ведь поступил с ней как гнусный подлец. И потом, в конце, Пэнси прошипела о том, что ты живёшь за счёт нашей семьи. Я… я стоял как оплёванный, Гермиона. И ничего не мог возразить. Паркинсон не стала бы врать о таком, это же так легко проверить. И она вбила кол в моё уязвимое место. Я унизил её своим отказом жениться, она унизила меня новостью про тебя. Спросишь, почему? — Малфой повернулся и взглянул Гермионе прямо в глаза. — Из-за тебя я и разорвал эту помолвку, Гермиона.       — Из-за меня? — задохнулась Гермиона. — Не вешай на меня своей вины. Не переваливай с больной головы на здоровую, Малфой.       — Драко, — с нажимом поправил он.       — Драко.       Он таинственно улыбнулся.       — Для тебя так. Драко. Потому что… Ты, Гермиона. Я тебя захотел. Не только как девушку, не только для… секса. Не как игрушку на пару ночей. Я тебя захотел как человека, как друга, как личность. Строптивую, равную мне. Поняла? Слышишь меня? Уясни. Я тебя захотел. Для себя.       Боже…       Волны Чёрного озера плескались о берег. В лицо дул тёплый бриз. Ей хотелось спрятать глаза за ладонями. Закрыть уши, заткнуть сердце, которое кровоточило и ликовало. Но сейчас запрещено проявлять слабость.       — И поэтому ты меня оскорбил?       — Я оскорбил тебя потому что я законченный эгоист, потому что привык, что стоит лишь поманить, и любая красотка с радостью падает ко мне в руки. Но ты вовсе не такая, ты не обязана меня принимать, Гермиона. Слушай… Прости. Я прошу прощения за свои слова. За все гадости, не только последние.       У неё задрожали губы. Вопреки воле. Оказывается, Малфой знает слово «прости».       — Сейчас ты чего от меня хочешь? Чтобы я… — Судорожный вдох. — Хорошо, Драко. Я принимаю твои извинения.       Теперь уходи. Как последний гвоздь в гроб. «Прости. Прощай». Вот-вот Малфой встанет и уйдёт. И пусть Гермионе предстоит ещё много работы с Нарциссой, они с Драко Малфоем окажутся в разных галактиках. Он — в галактике большого бизнеса, многомиллиардных сделок и роскоши. Она — в галактике адвокатов, прокуроров и заслуженной Долоховым многолетней тюрьмы.       Он сидел на скамейке, тесно прижимаясь к ней, стискивая запястье.       Зачем Малфой всё ещё здесь?       — Твой пульс бьётся неровно. Скажи, Гермиона, тебя ко мне тянет? — Она закусила губу. — Только не ври.       «Только не ври».       — Да. Ты, Драко… — Гермиона постаралась подобрать точное слово. Он честен с ней, и она не могла обмануть, не могла не вернуть ему эту заслуженную любезность. — В тебе есть магнетизм. Ты умный. — Чуть помедлила. — Красивый. — Помедлила. — Наглый.       Малфой усмехнулся. Подначил:       — И только?       — Ты мыслишь как я. А теперь пусти.       — Ну уж нет. — Он неожиданно сполз со скамейки и сел перед нею на корточки, совсем по-простолюдински. И даже так был выше неё. — Ты нравишься мне, Гермиона. Это не просто блажь. Ты — не прихоть. Я тебя не отпущу, ведь глубоко в душе ты сама этого не хочешь.       Самодовольный павлин.       — Корону сними.       — Когда-нибудь, Гермиона Джин Грейнджер, я надену корону на тебя.       Внезапно Малфой дёрнул её к себе. Так… грубо. Резко. За шею. И накрыл её губы своими.       Он взорвал собой её мир. Заставил, но умелые чуткие губы скользили по рту Гермионы мягко, посасывая кожу и прикусывая изнутри. Томные мазки его бархатистого языка творили непотребство тем, что подспудно развязывали узлы внизу её живота, между ног, в её сердцевине, глубоко… глубоко внутри.       Гермиона застонала, и Малфой уже властно и откровенно вылизал её рот. Она не размышляла. Она — чувствовала. Превратилась в сгусток оголенных нервов под напряжением в миллион вольт. В мягкое, воздушное, цитрусовое суфле. Его язык, губы и даже зубы были деликатесом.       Бездна, ей нравилось грубо. В мамином платье стало потно и тесно. Трусики засочились нектаром. Гермиона искрила, горела, сгорала дотла.       Драко Малфой целовал её.       Выпил весь воздух, пока она не начала задыхаться. И тогда он перестал. Прислонился к ней лбом, тоже взмокшим и жарким. Его грудь бурно взымалась.       — Блядь, это трудно, — рвано прошептал он.       — Т-трудно что?       — Проявить сейчас должное уважение к тебе. Но я сдержусь, пока что. Ради нас, Гермиона.       — Пусти.       — Никогда не смей просить меня об этом.       Но в противоречие самому себе он отпустил. Отошёл на шаг. И тогда… Гермионе бросилась в глаза твёрдая выпуклость в его брюках.       — И что теперь? — в смятении распахнув ресницы, она не могла не спросить.       Он сунул руку в карман и безо всякого стеснения поправил член.       — Я мужчина. Конечно, от нашего первого поцелуя у меня встал. Но это… неудобство я пока переживу. Насчёт ближайшего будущего, мы с тобой уничтожим Долохова. Вместе. Я поговорил с мамой. И отцом. Но самое главное, Гермиона… мы сделаем это вместе.       Неужто и Люциус Малфой дал добро? Или просто выжидал, когда сможет найти управу на мятежного сына. Сына, который разом всё за Гермиону решил.       — А меня не хочешь спросить, Драко? Вдруг я считаю, что нам не по пути? Школа закон…       — Хватит уловок, — резко перебил он. — Решай сейчас. Я предлагаю тебе себя, со всем дрянным характером, умом и верностью. Знай, Малфои не предают своих. Я буду твой, Гермиона, целиком. Телом. Сердцем. Весь твой — бери. Я прошу тебя стать моей. Станешь?       Под ложечкой засосало. Гермиона бросится в омут… с головой. Представить только… она и Драко Малфой.       — Я тебя так мало знаю.       — Узнаешь. Согласна?       Удар сердца. Ещё один.       — Да.

***

      «Суд над известным миллиардером Антонином Долоховым, который продолжался два года и семь месяцев, наконец-то завершился сегодня. Судья Милисента Гойл-Кларк, которая вела это дело взамен пойманного на принятии крупной взятки судьи Тома Марволо Реддла, не проявила ни капли снисхождения к подсудимому. Антонин Долохов был признан полностью виновным в махинациях с инвестиционными договорами и неуплате налогов в казну Великобритании. Он же был признан полностью виновным в причинении морального вреда и косвенно виновным в причинении тяжкого вреда здоровью пострадавших от его теневых схем Венделла и Джин Грейнджер, владельцев компании «Грейнджер-дент». Как стало известно при подаче иска против лорда Долохова, чета Грейнджеров открыла ныне признанную гениальной технологию быстрого выращивания искусственных зубов в лабораторных пробирках. Согласно решению суда, лорд Долохов приговорён к двадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в тюрьме общего режима. Он был взят под стражу в зале суда. Кроме того, лорда Долохова обязали выплатить компенсацию юной наследнице Грейнджеров, их дочери Гермионе, которая ныне учится в Оксфорде в колледже юриспруденции».       Венделл Грейнджер тихо умер у себя в больничной палате, не дождавшись восьми месяцев до торжества справедливости. Джин постепенно исправила и почерк, и манеру письма, и заштопала порванный разум… Сейчас Джин даже иногда помогала молодым наёмным дантистам в своей процветающей клинике.       Что ж…       Потрёпанный «Ежедневный пророк» с разгромной статьёй о скандальном суде на первой полосе валялся под двуспальной кроватью. Сразу после итогового заседания королевского суда в Лондоне Гермиона и Драко улетели частным бортом на Мальдивы. Праздновать. Уже не с Люциусом и Нарциссой, а наедине. На собственном острове Малфоев. И там… встав на одно колено прямо на пляже с мелкой сахарной пудрой песка, на фоне аквамариново-прозрачных волн, Малфой попросил Гермиону сказать ему «да» снова — уже навечно. Сияя, он надел ей на палец помолвочное кольцо с неприлично крупным розовым бриллиантом. И теперь, после двух скромных глотков шампанского «Дом Периньон» и нескольких ягод сочной бордовой клубники, он наконец-то отпустил свою животную страсть на волю.

***

      — Смотри на меня.       Бездна… у Малфоя определенно ехала крыша, когда Гермиона смотрела. Он ласкал её часто, с упоением, мял её плоть своими руками и ртом, но ни разу не доводил до конца. Терпел, тёрся об неё, не стесняясь кончал ей на грудь и в кулак. Но излиться в неё — доселе никогда.       — Гермиона. Смотри.       Он взял её сосок в рот прямо с кружевом всё ещё надетого на Гермиону бюстгальтера. Пососал, лизнул, а потом прикусил. Пальцами выкрутил сосок на второй груди. Гермиона выгнулась дугой, подставляя себя под его губы и руки. И он снова лизнул. И — прикусил. Пососал. Её мягкие полушария превратились в два острых пика, отчаянно нуждающихся в обнажении.       — Драко…       Сними. Умоляю, сними. Взгляд Гермионы красноречивее слов.       Внимая безмолвной просьбе, он сдвинул чашечки вверх, облизал уже голую грудь, стиснул соски пальцами и резко впился в Гермионины губы. И если раньше при поцелуях Драко изысканно занимался любовью с её отзывчивым ртом, то сейчас он принялся этот отзывчивый и послушный рот трахать. Застонав, заскулив, Гермиона широко раскинула бёдра, жаждая прочувствовать скольжение его члена по своим набухшим мокрым складкам, по клитору, который изнемогал от желания. Драко качнулся раз, другой…       Подразнил. Помучил её.       И отстранился.       — Перевернись. Встань на четвереньки, широко раздвинь ноги и прогнись в пояснице.       Боже, Малфой был уже полностью голый. Член гордо стоял, вены вздулись, на крупной розоватой головке выступили капли его естественной смазки. Гермиона знала, что на вкус она солоноватая и пряная. Необычная и, ах, Боже, Гермиона млела от этого его вкуса. И она знала, что в таком состоянии член Драко запросто способен проткнуть её узкое уязвимое горло. Он ни разу не вводил член ей в рот полностью, даже когда крепко держал Гермиону за кудри, не позволяя ей отпрянуть и сомкнуть уставшие от его толчков губы. Он награждал её своим членом как лакомством и разрешал сосать и облизывать, и обожал её, и хвалил, когда она с щемящей радостью глотала его семя. Это не было унизительно. Это оказалось прекрасно. Малфой её развратил, и сейчас… Бездна. Да из-за него и его чувственных игр Гермиона вот-вот и сама свихнётся. Замешкается у врат в небеса. Ей было плохо. Ей было блаженно. Эта агония… Как же Малфой её распалил. Он зашипел:       — Зад вверх, я сказал.       Шлепок. Ох. Заведённый до предела Малфой всегда скатывался на приказы. Бездна поглоти её, она подчинилась. Скользнув животом по прохладным шёлковым простыням, она выпятила ягодицы, вцепилась руками в кованное изголовье кровати и утопила лицо в подушке.       Она ждала.       Драко подул ей на промежность. А потом… провёл языком. Вверх, вниз, глубже в неё, откровеннее и порочнее, он причмокивал и лизал, и залюбливал её клитор.       — Тащусь, когда ты передо мною такая. В этой позе, раскрытая, блестящая. Сладкая. Вот она, моя Амортенция, — смято пробормотал он и засунул язык во влагалище, чтобы собрать её сок.       — М… М-м-м!..       Гермиона испорчена.       Алчность поработила её. Гермиона выгнулась так, что спина и рёбра едва не треснули, прижалась всей вульвой к его лицу, он всосал клитор и она… потеряла себя от восторга. Гермиона парила в облаках невесомости, на седьмом небе, или восьмом, или девятом… Мир заволокло пеленой.       — Сегодня всё для тебя. Потерпи, любовь моя, — ласково и счастливо засмеялся Драко.       Он нежно перевернул её на спину. Лёг сверху. Сплёл с нею ладони, чувственно поцеловал палец с кольцом. Прожёг её серым взглядом, хищным, любящим и ранимым. Выдохнул в губы:       — Лигаре соулмате. Я люблю тебя, Гермиона.       — И я люблю тебя, Драко.       И тогда он плавно и всё-таки очень настойчиво качнул бёдрами. И вошёл.       — Люблю навеки.       — Ай! О-ох… — Из глаз невольно брызнули слёзы. Её распирало.       Драко в ней ощущался таким… горячим. Огромным. Его член давил на её внутренние стенки со всех сторон. Он стиснул зубы и замер, давая ей хоть немного к себе привыкнуть.       — Тебе больно? — сумел вытолкнуть он.       Больно. Колется. Саднит. Жжёт. Но, весь в бледно-розовых пятнах и каплях испарины, Драко выглядел так, будто на дыбе удовольствия распяли его.       — Да, Драко. Больно. И так невыносимо, до самой матки хорошо. Пожалуйста, возьми меня.       Смешок.       — Я уже в тебе.       Древним женским инстинктом Гермиона напрягла бёдра и попу, стиснула его член скрытыми от глаз мышцами. И Малфой внезапно испустил полный страдания стон.       — Возьми. — Сжатие. — Меня. — Сжатие. — Драко.       И тогда он начал двигаться. Нежно. Решительно. Беспорядочно.       На всю жизнь. Её. Взял.

Конец.

***

      «Приори Инкантантем» — показывает последнее заклинание волшебной палочки. Также: название эффекта со схожим действием, при поединке двух волшебников на палочках-близнецах.