Глава 4. Да, всё было так.

       Чья-то грубая рука резко толкнула в плечо, заставив юношу вздрогнуть и кое-как открыть тяжелые веки. В голове было шумно, словно рой ос поселился в ней.        — Вставай, щегол!        Голос был не столько грубый, сколько напуганный; он принадлежал Виктории. Перед глазами Швахова все плыло, он не понимал ровно ничего, что происходило, так еще и эта спешка, которая окончательно сбивала его с толку...        — Блять, Миша, вставай!        — Зачем?...        — Пора валить отсюда нахер, давай, поднимай свою жопу!        Михаил понял, что что-то произошло, ибо просто так Виктория не была бы такой перепуганной. Он потер глаза и прищурился, взглянув на девушку. Она была вся потрепанная, видимо, только сама недавно проснулась; от недавного потреблённого алкоголя и наркотиков не осталось и следа — глаза не бегали, руки не дрожали; она была голая по пояс, лишь грудь прикрывал топ. Парень через силу поднялся на локтях и проморгался, постепенно понимая срочность ситуации.        — Что произошло?        — Потом расскажу, — шепнула девушка. — Сейчас одевайся, бери вещи и выходи на улицу. Власа я уже подняла.        Михаил послушался и стал одеваться, пусть и не видя ровно ничего перед своими глазами. Было дурно, голова плыла и было ощущение, что его сейчас занесет в стену, но он держался и часто моргал, дабы промочить сухой белок глаза. Постучав ладонями по карманам, юноша, шатаясь, двинулся на выход, отмечая, что вокруг было очень тихо. Проходя мимо комнат, он слышал спокойный храп и все более задавался вопросом: а что, собственно, произошло? Может, из-за алкоголя у Виктории поехала крыша? Да нет, такого не могло быть, ибо она всегда была трезва разумом, пусть и не всегда телом.        Михаил вышел на улицу и неприятно поёжился, зажмурившись и втянувшись в куртку сильнее. Чуть далее он увидел высокую фигуру в пальто, узнав в нем сразу Власа. Тот стоял, задумчиво рассматривая фонарный столб, навевая на себя загадочную дымку. Швахов прошел к нему и слегка хмуро глянул на свежее и красивое лицо.        — А че произошло? — спросил он.        — М? — Влас повернулся к нему и изогнул бровь. — А, не знаю. Она меня тоже подняла, вся бледная, и сказала выходить отсюда. Я и вышел.        Парни замолчали, думая лишь о том, что могло произойти в такое позднее время. Михаил все еще смутно подумывал о том, что у Виктории передоз или что-то типа того... пусть он и не знал, что это такое. От размышления их вывела шустрая фигура девушки, вышедшая из дома.       — Все взяли? — сходу спросила она.        — Вик, что случилось? — сразу же спросил Влас наперебой.        Михаил глянул на него и согласно закивал, а после посмотрел уже в более серьёзные глаза Виктории.        — Помните того придурка, что всех стеклом угощал? Он походу свой пакет с другим перепутал и теперь мертвый валяется в ванне. С утра начнется кипишь, возня... Ментов могут позвать раньше, чем нас разбудят, а потом увидят, что мы тут нелегальщиной занимаемся, да будут вопросы... Поэтому лучше свалить отсюда пораньше.        — А может, надо было всех поднять? К нам вопросов не будет? — осторожно спросил Михаил.        — Да на них то похуй. Сами разберутся. А вас мне надо живыми домой довести.        Виктория громко фыркнула и отвела мрачный взгляд в сторону, поправляя куртку на себе.        — Пошлите.        — А куда?        — Скоро светать начнет, — ворчала Виктория, — смысла нет идти куда-то спать. По домам расходиться слишком рано — заподозрят...        — Пошлите ко мне, — воскликнул Влас. — У меня дома как раз никого. Ляжем, может, уснем еще.        Михаил слегка испуганно покосился на него, но решил промолчать. Идти к Власу было равносильно чтобы пойти в самому заклятейшему врагу, причем он и сам не понимал почему. Желание проспаться было все же больше.        Квартира Власа была большой и просторной, с свежим ремонтом. Все было так красиво и чисто, что даже пылью не пахло, чувствовалась чья-то очень принципиальная рука. Влас все стыдился, нервничал, показывая место Михаилу, будто последний был каким-то ревизором с бумагами на доклад. Швахова уложили спать на мягкий диван в гостиной, он уснул быстро, будто бы и не поднимался вовсе.        Открыв глаза, он увидел журчащую речку, сочную и зеленую траву, с блескучей росой... Пахло чудно, такой чистый воздух, что Михаил зажмурился. Пахло зеленью, водой; пахло летом, тем самым летом, когда в голове кроме мечт и фантазий ничего не было. Пахло прекрасно, пахло радостью и детством, пахло надеждами и лишь мимолетной грустью. Швахов лег на живот и зарыл лицо в траву, и засмеялся, сам того не понимая, почему он это сделал. Как-то просто все стало, совсем не гнусно и не противно... В нос не бил кислый запах мочи и горький машинный.        — О Господи...        Понежившись щекой о траву, он повернулся на спину и лениво приоткрыл глаза. В миг он напрягся и замер, над ним стояла Амфета. Что-то в ней было не так... Что-то изменилось, но из-за бьющего в глаза солнца он не мог понять что.        — Что? — непонимающе прошептал парень.        — Ничего.        Блондинка двинулась к речке, а Михаил резко встал на руки и повернулся в ее сторону. Девушка хромала на одну ногу, почему же? Он нахмурился сильнее и подскочил к ней, двигаясь легко и аккуратно.        — А че ты хромая?        — Да так... пришлось.        Юноша не понял ее слов, но и не сопротивлялся этому непонимаю, не его проблемы, что она не хочет ему рассказывать. Пройдя к речке, он встал на колени и припал лицом к прохладной глади, умывая свое лицо. Зачесав мокрыми руками волосы назад, Михаил откинулся на пятки и всей грудью выдохнул, все еще не открывая глаз.        — Справно, — промурчал он.        — А за пределами как?        Швахов чувствовал, как девушка намекала, что-то требовала, но он не мог понять что. Среди всей мелодии ее голоса чувствовалась нота, напряженная нота, сбивающая с толку и не давающая легко реагировать на ее речи. Парень открыл глаза и посмотрел на нее серьезно.        — Что происходит? Что я сделал?        — Действительно, а что ты сделал?        Амфета криво ухмыльнулся, с издевкой поглядывая на хмурого юношу. Михаил начинал раздражаться, его карие глаза прищурились, бегая по красивому лицу.        — Может объяснишься? Я тебе что, на цветке гадать должен?        — Твои недавние поступки тебя... не смущают?        Михаил насупился и задумался, потупив взгляд вниз, словно вспоминая, что было до этого. Он не нашел чего-то серьёзного, по крайней мере того, за что его могла ругать девушка из сна.        — А что в них не так?        Вместо ответа Амфета саркастично промычала, глядя на него с еще более издевательским выражением лица. Он себя стал ощущать маленьким мальчиком, которого пытала мать за какой-то небольшой проступок, постоянно язвя и доводя до слез.        — Наркотики, это по твоему нормально, да?        Швахов фыркнул и покачал головой, относя этот вопрос к тем, которые были заданы лишь для того, чтобы побесить. Он умыл руки в прохладной воде и кинул мимолетный взгляд на Амфету; она бесшумно плакала, потирая хромающую ногу. Михаил хотел подняться, успокоить ее, но в этот же момент сновидение свернулось; он открыл глаза.        Состояние было странным, но уже не таким плохим. Юноша потер лицо ладонью и навострил уши, услышав далекие голоса своих товарищей. Он ничего не расслышал из их тихого перешептывания, но интерес брал свое, поэтому бесшумно прошел ближе к комнате, откуда раздавались звуки. Двое друзей сидели на кухне.        — Рот я ебала этих вечеринок и подобного, — голос девушки был уставшим и чересчур спокойным.        Глаза Михаила прищурились, а по рукам прошлась дрожь от воспоминаний об этой вечеринке.        «Она скорее всего вообще не спала... Слишком она вялая».        — Не начинай, Вик, — пробормотал Влас, шумно выдохнув, а после всё-таки решил продолжить этот разговор: — Это бы произошло в любом случае, не сейчас так потом. Он ведь на голову ушибленный, что ты ожидала?        — Я ожидала спокойно отлить и вернуться обратно досыпать свои часы, а не трупешник увидеть.        Влас промолчал, лишь через несколько минут он снова заговорил.        — У тебя такие руки сухие, мне аж смотреть больно... Ну-кась... Господи, Вик, я тебе сто раз говорил хотя бы перед сном чем-то их мазать. Ты посмотри, как наждачка...        — Каждую зиму такое, мне уже похуй. Не о руках думать надо.        — Милая моя, ты этими руками лезешь... я не буду говорить куда. Твоим шаболдам разве будет приятно?        Раздался неискренний смех девушки, хриплый и холодный, такой, что у Михаила прошлись мурашки по спине.        — Моим шаболдам похуй, лишь бы их не отпиздили за углом за их не поддержку традиционных ценностей нашей великой страны. Ты ведь знаешь, я никому по большей части не нужна, просто кому-то нужна крыша, а одинокий человек имеет свойство подавать руку не тем.        — Разве ты одинока?        — Очень. Мне здесь хуево, Влас. Все эти дешевые понты, движения... Человек дуреет от скуки. Здесь нет умных людей, точнее они есть, но они только зубрят и все. Они не знают ни жизни, ни искусства, ни-че-го.        — А я?        — Ты, Влас, ты моя жемчужина на короне. Если бы не ты, я бы окончательно подсела на косяки и водку, закончила бы как этот дебил с стеклом вместо мета. Но все же, мне порой хочется на целую толпу что-то закричать, что-то рассказать, а всем похуй. Всем просто похуй. Им лишь бы послушать о том, как я бедолаг ногами пизжу, либо где и что перепродаю, а касаемо души... До нее нет никому дела. С одной стороны должно радовать то, что всем на тебя срать с большой горы, а с другой... Хочется, чтобы меня слушали и им было интересно, что я говорю. Я думала, может, я тупая? Конечно, никто не будет слушать как человек несёт хуйню, но потом поняла, что не я тупая, а общество настолько деградировало, что сейчас модно выставлять себя тупым. Это ведь так смешно, да... Как смешно быть тупым...        Она замолчала, а Влас стал нашептывать себе под нос какую-то песенку.        — Парни сейчас красятся, рот открывают под музыку; все чаще начинаю видеть девушек, которые работают с измальства, тягают железо в залах и все равно женственны... И я имею не ту женственность, которую себе приписывают блядухи, выгинаясь перед мужиками, похожими на обезьян. Нет, это шлюхи, а женственность все равно заключается в силе, в первую очередь силе душевной, а через душевную приходит и физическая. Первых блядей спросишь о чем-то, а они и ржут, что нихера не понимают, а потом орут в своих каналах, мол, им изменил парень. Блять, а как такой не изменять? Таких берут, потому что они на морду симпатичные, стоит смыть макияж, так все, пардон, писька не стоит, а на другую такую же накрашенную блядунью стоит. Они ж ничем не отличаются, Влас, ничем! Любят за особенность, за какое-то отличие от других, а когда ты тупо оболочка крашенная, зачем ты нужна, кроме того как ебать? И самое смешное, что эти дуры громче всех кричат о женственности, о каких-то там женских понятиях, когда моя мать говорит, что женщина — шея мужика. Не мужик должен за тебя все решать, это ты должна править. Куда ты направила, то он и сделает, а если мужик умный, а баба тупая, то тут только абьюз, ранее рождение детей, слезы, развод, долгий отходняк... короче, все смешно и настолько тупо. У меня батя медведь — два метра в плечах и мозги хоть куда, но со своими особенностями, а мать стратегического ума человек. Они оба пахали, понимаешь, пахали, чтобы в свое время построить этот же дом, прокормить мелкую меня, машину купить, они пахали вместе, понимаешь? А сейчас что блять? Сейчас слюньки, сопли, розовые облачка, мол, я пойду накаю губища, а меня заберёт богатый дядя на мерсе. Заберет, будет возить по странам, а я буду еблом щёлкать и хуец его сладенько посасывать. Они громко кричат о женских понятиях, что вот я, махну ему пальчиком, то он и сделает, а потом проходит время, она стареет, а мужик то тоже не пальцем деланный, ему хочется молодую девчонку, и ему эта женская понималка нахуй не сдалась. Он ее выкидывает, не парясь, а она со слезами идет писать в интернете, какие мужики козлы и ложиться под первого иностранного гражданина нерусской внешности.        Виктория громко фыркнула, закончив свой монолог, а после тихонько всхлипнула.       — Мне руку щиплет...        — Потому что у тебя ручки сильно высохшие, потерпи немного.        Баритон Власа был спокойным, даже несколько сказать, плюшевым, несмотря на недавние протесты его подруги. Михаил услышал, как Влас стал аккуратно дуть, по видимому, на руки Виктории. Швахов же был несильно удивлен таким словам, да даже нашёл, что согласен с Викторией, но все же немного оскорбился, ведь и сам был явно не мужиком в понимании Виктории. Он решил, что стоит всё-таки появится в из поле зрения.        Швахов напустил на себя сонный вид и вышел из-за стены, глядя на товарищей. Действительно, Влас массировал и потихоньку дул на ладонь Виктории, а та смотрела на блондина потускневшими глазами.        — Вы че тут кричите то? — с наигранной сонливостью спросил Михаил.        — О, проснулся? — не поворачиваясь, спросила дерзко девушка. — Че как себя чувствуешь?        — Да пойдет вроде, не жалуюсь.        — Слава Богу.        — А ты не спала что ли?        — Нет, не пришлось. Вас сторожила.        Влас криво ухмыльнулся, не прекращая свою работу над ладонями девушки. Михаил посмотрел на её руки и заметил, что тыльная их часть действительно была очень сухой и потрескавшийся, что порванные места заливались кровью.        — У меня аллергия на мороз, — ответила на немой вопрос Михаила Виктория. — Точнее, мы так с мамой это называем, а скорее всего это дерматит или что-то типа того... У меня так зимой всегда, их по идее надо увлажнять, а мне впадлу это делать.        — Выглядит не очень.        — Не очень, это когда у мужика ручки изнеженные, — прорычала Виктория и свернула на руки Михаила глазами. — И когда они тоньше женских.        Швахов не стал что-то говорить, но лишь многозначительно посмотрел на Власа, который, казалось бы, был воплощением всей ее ненависти, но тот был так спокоен и увлеченно продолжал заниматься руками своей подруги.        — А ты на него не коси, в нем мужского больше чем в вас всех вместе взятых.        Кареглазый хмыкнул, мимолетом рассматривая ухоженное лицо Власа, которое аж светилось здоровьем. Его волосы были красиво уложены, а свои Михаил стыдливо тут же зачесал назад, забыв о том, что они у него топорщатся в разные стороны. Плечи блондина стояли ровно, они были широкими и действительно, он был здоровым и крепким, но чересчур смазливым, по мнению Михаила. Глянув на свои худые плечи Швахов фыркнул и вовсе отвернул свой взгляд от Дюннского.        «Мужики в жопу не ебутся».        Позже Виктория сделала довольно вкусный завтрак, попутно рассказывая о том, что произошло после их ухода.        Оказалось, что того парня, который подсовывал стекло вместо настоящего продукта, убили, а не он перепутал пакеты, предварительно заставив его вдохнуть своего «продукта». Виктория сказала, что скорее всего, это был кто-то из знакомых, кого убил этот «чертила косорылый», и решил отомстить. Утром, когда все стали подниматься, какой-то парень поднял шум из-за трупа в ванной и переполошил всех. Кто-то из новичков, по привычке или же собственной глупости, вызвал полицию, а когда те вошли внутрь и увидели хаос в здании, то повязали всех и повезли разбираться.        — Поэтому хорошо, что мы оттуда ушли пораньше, — бурчала Виктория, — сейчас у знакомых все расспрашиваю, что да как. Пока это все, что я знаю. Кто убил, пока неизвестно, но я узнаю, с таким дружить надо, а вас подальше держать.        — А нас не сдадут, что мы там были? — опасливо спросил Михаил.        — Да ну, если ты не танцевал с тамошними шаболдами и прямо не лыбился в чью-то камеру, то тебя не вычислят. Да и мы ушли ночью, то есть никто нас утром и не видел, да и вряд ли, что после такой пьянки кто-то про нас вспомнил.        — А та компания, с которой мы сидели?        — Они не сдадут. Их конечно повязали, но нет, я уже своей подружке по постели написала, чтобы ее батя там моих аккуратненько отпустил. Все нормально будет, разберусь.        Швахов немного дрожал, в конечностях ему было холодно, причём он сам не понимал почему. Он довел Виктории, доверял ее связям, но все равно ему было до ужаса страшно, вдруг сейчас приедут и за ним? Вдруг все будет, как сказала Виктория тогда, на балконе? Взглянув на Власа, юноша увидел, что блондин был спокоен и лишь задумчиво глядел в окно, скрестив руки на груди. Снова посмотрев на подругу, Михаила увидел, как та свела губы в сторону и двигала челюстями, глядя в одну точку на столе.        «Нервничает. Щеку грызет».       Швахов на секунду задумался, сколько за свою жизнь Виктория так нервничала? Ведь это все равно криминал, далеко не белые движения, а она сидит перед ним, с белой репутацией среди старшего поколения и горящими умом глазами. От этой ли жизни она стала такой умной? Ведь явно она сейчас думает не о своей девушке, не о второй, а о том, как вытащить своих товарищей, остались ли какие следы и что делать, если всё-таки кого-то из них накроют. Швахов слегка пристыженно опустил взгляд, понимая ее напряженное молчание и дробный раздражающий звук постукивания пальцами по столу. Ни один из юношей не попросил ее прекратить, оба понимали, что сейчас ей просто нужно подумать.        — Тебе нужно возвращаться домой и лечь спать, Вик, — наконец подал голос Влас. — Ты ночь не спала.        — Если я сейчас лягу, то проснусь ночью. Да и мне нельзя сейчас спать.        Почесав голову, Виктория поднялась, закуталась в кофту и отошла к окну, разглядывая серые пейзажи Новирска. Погода была, как всегда, пасмурной, снаружи моросило.        — Сегодня неплохой день, моросит только. Надо будет пробздеться.        Она повернулась и криво улыбнулась, глядя на парней.        — Че кислые такие? Улыбаемся, сегодня хороший день.        Михаил был категорически с ней не согласен, но и сказать что-то против не собирался, ее слова дали ему какую-то надежду. Как-то по матерински успокоили, или даже по отечески... В любом случае, он невольно слегка улыбнулся ее гордому лицу и решил, что сегодня действительно хороший день и что средь серых облаков пытается даже пробиться солнышко.        Дни шли отлично, то ли от того, что до них действительно никто не докопался, то ли от того, что Михаилу стали порой давать тех «пряников», от которых он потерял голову на той вечеринке. Виктория давала ему попробовать все, лишь бы Михаил от нее отвязался, ибо если она не давала ему что-то больше трех дней, ему становилось дурно, ломало все тело, а голова трещала так, что порой он стал подумывать даже о том, чтобы напасть на Викторию и содрать все, что она имеет. В любом случае, когда вечером дома он распаковывал грамм дорожкой, вдыхал ее и ложился на постель, его серая, неубранная, местами ободранная комната становилась похожей на ложе истинных королей. Он вытягивался всем телом, бормоча что-то нескладное, порой зрачки его бегали, а шепот становился лишь мычанием. Даже орущая вечно мать стала чем-то не важным, забытым, все наконец налаживалось.        Только порой, когда он засыпал и появлялся в своем излюбленном мирке, он видел, что Амфета становилась все хуже, как характером, так и телом. Она сильно хромала на левую ногу, а когда случайно приподнимала запачканное платьице, то Михаил видел синяки и ссадины. Настроение девушки менялось по щелчку пальцев, она порой даже поднимала на него голос, чего раньше никогда не было... Он на нее обижался, что она появлялась в жизни только ради того, чтобы на него накричать, а это происходило обычно во время каких-то важных событий, от чего у него начинала болеть голова и становилось дурно.        «Я тебя совсем не понимаю».        Он быстро все забывал, когда вечером направлялся к знакомой и уже так полюбившийся компании, где его принимали просто за то, каким он был. Снова бессонная и блаженная ночь, снова сожжённая носоглотка, только вот некогда нейтральные взгляды Виктории и Власа стали все чаще переглядываться с каким-то беспокойством, с какой-то непонятной болью во взглядах... Наверное, они сожалели, что им ничего не досталось, даже алкоголя... Да, все было так.