Часть 2

      Санеми и Томиока уже более недели находятся в пути. Это безмолвное странствие напоминает о прошедших днях и прежних обязательствах, и ворон на плече Санеми словно символизирует эти мысли. Однако теперь оно утратило своё прежнее значение, лишённое важной цели. Это скорее акт потакания собственным желаниям, что противоречит его привычному образу жизни.       Они спускаются к небольшому домику, расположенному на склоне горы. Недавний снегопад затрудняет их лёгкие шаги. Запах дыма ощущается в полукилометре от него, что свидетельствует о близости их цели. В воздухе нет соли, и влажность не столь ощутима. Несмотря на высоту, Санеми дышится легче.       Санеми ощущает, как его сердце начинает биться сильнее от предвкушения. Он знает, что за стенами этого скромного жилища, возможно, скрываются ответы, которые он так долго ищет. Его мысли вновь и вновь возвращаются к небу, словно к бескрайнему полю, где он мог бы обрести внутренний покой.       Томиока идёт рядом, и его спокойствие, как всегда, контрастирует с бурей эмоций, бушующей в душе Санеми.       По мере приближения к дому становятся слышны отзвуки разгоревшегося конфликта. Фразы, доносящиеся издалека, становятся более различимыми, когда они проходят через недавно воздвигнутый частокол — это всего лишь мера предосторожности от диких зверей, доходящая им лишь до пояса.       Иноске, неся в руках отрубленную ногу убитого оленя, оставляет за собой на снегу алые капли, которые, стекаясь, образуют кровавые следы. Он не слишком вежливо и слишком громко что-то объясняет Зеницу.       Тем временем Танджиро расчищает тропинку, и даже на расстоянии чувствуется запах горящего дерева.       Это напоминает Санеми о чём-то родном, семейном, чего он не испытывал с самого раннего детства. Это словно бьёт по нему, ему становится немного не по себе от осознания этого факта.       Камадо Танджиро с воодушевлением приветствует их, едва завидев, и пытается заключить в объятия, что вызывает у Санеми физическое напряжение в конечностях, грозящее перейти в состояние, близкое к внутреннему насилию. И он вынужден выдержать это испытание, хотя и не испытывает к ним неприязни, сохраняя напряжённую челюсть и жёсткую осанку.       Все толпятся вокруг Томиоки, желая поприветствовать и побеседовать с ним, и Санеми с облегчением выдыхает сквозь плотно сжатые зубы.       Они — семья, — напоминает он себе. Как и в его случае с Геньей. Как и в его случае с матерью. Он не испытывает к ним враждебности. Обстоятельства не предполагают, что он питает к ним враждебные чувства.       Однако, едва Санеми осознаёт, что кто-то ещё приближается к дому, его охватывает волнение, которое стремительно перерастает в смятение. Он улавливает это по прерывистому звуку шагов, доносящемуся сквозь порывы ветра, и по постепенно затихающему хрусту снега под ногами. Обернувшись, чтобы посмотреть, он воочию видит её — после всех писем, что она ему писала — и это вызывает у него чувство неловкости.       Шаги Незуко были тихими и небрежными, она неспешно идёт по тропинке. Корзина, наполовину заполненная редисом, крепко прижата к её боку, а губы её бормочут цифры, пока она быстро пересчитывает урожай на ходу.       Затем она поднимает голову, внезапно осознав его присутствие, и замерзает под его пристальным взглядом. Санеми внезапно понимает, что не в силах отвести от неё глаз.       В один из дней, когда ветер растрепал мои волосы, я невольно подумала о вас. Мне стало интересно, всё ли у вас благополучно…       Санеми вспоминает о необходимости дышать и делает несколько шагов, чтобы взять корзину. Протягивает здоровую руку, чтобы помочь. Она встречает его на полпути и, улыбаясь, отдаёт ему корзину. Дрожащей ладонью она стряхивает остатки снега со своего оби.       Должно быть, ей холодно, — думает он.       Они стоят неподвижно, и странно смотрят друг на друга.       — Вы хорошо выглядите, Шинадзугава-сан, — наконец произносит она, но тут же поправляет себя: — Вы выглядите усталым.       Он усмехается, подносит руку к шее и устремляет взгляд в никуда. Он намеренно давит на неё, чтобы унять внутреннее напряжение и нетерпение.       — Долгий путь.       На мгновение воцаряется тишина, и её дыхание заметно даже в холодном воздухе.       — Для вас всегда приготовлен запасной футон.       Санеми слегка кивает, мельком отмечая, как она нервно заламывает руки, покрытые пятнами от холода. Вид у неё несколько растрёпанный, перчатки отсутствуют, несмотря на мороз.       — Благодарю, — успевает промолвить он.       Она вновь одаривает его улыбкой, дабы успокоить, словно это необходимо. И приближается ещё ближе, бережно протягивая руку, дабы указать на прореху на его плече.       — У вас порвался рукав, — говорит она. — Я могу зашить его завтра, если хотите. Я весьма искусна в этом ремесле.       — Угу, — кивает он. — Хорошо.       Это поистине удивительное зрелище. Взгляд, который она устремляет на него, не имеет ничего общего с тем, что он называет нежностью. Непрошенная, непреклонная, чрезмерно мягкая в своих движениях, она словно приближается к раненому существу.       Для этого должно быть некое слово, которое было бы сродни жалости, но не столь решительное, не столь высокомерное или уверенное. Словарный запас не входит в круг его интересов — что бы это ни было, оно вертится у него на языке, словно он знает, но не может точно определить, что именно. Возможно, это вызовет у него отторжение. Санеми не вполне уверен.       И эти отношения сохраняются между ними даже после первых нескольких часов. Внимательные вопросы, чашка с едой, стремительная экскурсия по их скромному жилищу. Санеми осознаёт, что с ней легко вести беседу. Она же, в свою очередь, всегда проявляет исключительное терпение.       Но он предполагает, что это всё — её природная мягкость, продукт воспитания в большой семье с младшими братьями и сёстрами. Результат бесконечной заботы о своём брате на протяжении всех этих лет странствий.       — Вы всё ещё не спите по ночам? — спрашивает она, когда вечер уже клонится к ночи и все готовятся отойти ко сну. Незуко замечает, что его футон, обычно аккуратно сложенный у дальней стены, теперь стоит прислонённый к стене их энгавы.       — Нет, — отвечает Санеми. — Это привычка.       Его силы существовали только во мраке. И на рассвете он всегда обнаруживал себя лишь в куче пепла. Так как иначе не обретал он покоя.       — У меня тоже проблемы со сном, — признаётся она, и её взгляд на мгновение устремляется куда-то вдаль. — Порой мне трудно заснуть.       Санеми осознаёт, что в чём-то они схожи. Физические увечья неразрывно связаны с бременем, лежащим на душе и разуме. И это можно утверждать безо всякого сомнения, говоря обо всех них.       Воронье карканье по-прежнему вызывает в нём воодушевление. Вкус трав пробуждает воспоминания о поместье Кочо. Бывают дни, когда Санеми стоит под солнцем и чувствует запах горелой плоти, несмотря на дуновение свежего ветра.       Однако Незуко, несомненно, испытывает иные чувства, и он это тоже осознаёт.       Ощущение страха и враждебности, возникающее, когда ты полностью погружаешься в кровь, когда она обжигает глаза, — это всё, что доступно твоему восприятию. Это чувство настолько сильно, что ты не можешь определить, чья это кровь — твоей матери, твоих братьев и сестёр или твоя собственная. Вокруг царит хаос: звуки ссор, крики, треск обломков, словно мир распадается на мелкие осколки, и каждый из них прорывается в твоё сознание, оставляя за собой проблески той страшной правды, которую ты до сих пор не хотел принять.       Словно мрак поглощает ясность, и в этом безумии ты становишься пленником своих собственных страхов. Время теряет смысл; минуты кажутся вечностью, а воспоминания о счастье выглядят далёкими как звёзды на зимнем небе. Каждый вдох становится борьбой, а каждый шаг — прыжком в неизвестность. И вот, когда вся эта агония достигает своего пика, скорее всего, останется только одно — неописуемая тоска по потерянному, по невинности, которую забрала безжалостная рука судьбы.       И, возможно, пережить это сложнее, чем просто вынести. С каждым днём всё труднее возвращаться к прошлому и его кровавым последствиям. Вспоминать, пока не закипит фанатичная, неисправимая ярость, которая преследует, проникает в душу и сжигает остатки здравого смысла. И в такие моменты тишина шумит в голове, как грозовое облако, готовое к разряду. Каждое воспоминание — как холодный ветер, что проносится сквозь трещины защищённой брони, оставляя только следы обожжённой земли.       Санеми видит Генью лишь мельком, это всего лишь призрак и тень. Стоит ему резко повернуть голову, как видение тотчас же исчезает из поля зрения.       Во время редких тяжёлых снов кончики пальцев матери касаются его руки. Они всегда горячие на ощупь, и Санеми осознаёт, что она тянется к нему прямо из ада.       Нет… он не спит.       — Что вы тогда делаете в это время? — интересуется Незуко. — Вместо того чтобы спать? — она улыбается, и её улыбка достигает глаз, хотя Санеми уже знает, что она любит спать. — Вот я считаю цветы и жду рассвета.       Тогда это просто. Просто заглянуть за край энгавы в темноту, рассмотреть едва заметные стебли, выглядывающие из-под грязи и снега, и начать считать.       Санеми задаётся вопросом: не обострилось ли её зрение до такой степени, что она способна видеть с неестественной чёткостью в кромешной тьме? Иначе как ещё она могла бы их различить и считать?       — Это же сорняки, — возрожает Санеми. — А не цветы.       Но на самом деле, здесь чертовски холодно, и ничего не растёт. Он делает вид, что не понимает, о чём она говорит.       — Весной они будут одуванчиками, — фыркает Незуко.       — И он отвечает: — Тогда тебе стоит посчитать.       Внезапно всё становится простым, особенно оттого, как Незуко устраивается поудобнее рядом с ним. Она указывает на самые заметные стебельки, а затем начинает считать. Наугад, без направления, без уверенности или метода. Глупо, в самом деле, как это просто. Слушать, как кто-то считает, — пялиться на что-то другое, кроме его рук или воспоминаний. И в эти мгновения Санеми отрешается от всего суетного: от вопиющей несправедливости, от беспричинной ненависти. Его душа постепенно смягчается, и он становится менее раздражительным. Он осознаёт, что стремится к лучшему.       Словно это было бы возможно, словно он мог бы проникнуть в глубины её души и понять, что она на самом деле думает.       Она доходит до двадцати пяти, и Санеми осознаёт неизбежность своего скорого ухода из жизни.