Часть 3

      Санеми стремится сохранять учтивость, и поначалу ему это удаётся. Однако к середине утра его выдержка начинает давать сбой.       Это утро пронизано мелкими неурядицами, которые усугубляются болезненными ощущениями в руке и пронизывающим холодом. В доме царит суматоха: рыжий беспрестанно хнычет, кабан ведёт себя вызывающе, а Танджиро, невзирая на все эти перипетии, не может сдержать улыбку. Лишь Томиока, сидя в сторонке, сохраняет спокойствие, словно его внутренний диалог настолько значим для него, что ему требуется уединение.       Незуко сохраняет невозмутимость, и её спокойствие каким-то образом передаётся окружающим. Во время завтрака она незаметно подкладывает ему аппетитные кусочки темпуры, наблюдая, как его волнение отражается на лице. Кажется, что его челюсти напряжены так сильно, что он может сломать зубы.       Санеми пытается находиться среди людей, но это становится для него невыносимо.       Однако осознание собственного разочарования неосознанно усиливает его ещё больше. Нетерпимость идёт рука об руку с уязвимостью — бессмысленной жалостью к себе, которую он, чёрт возьми, не приемлет.       К вечеру Санеми что-то бормочет себе под нос, всё ещё стиснув зубы и скрестив руки на груди. Сидит на их татами в одиночестве, подобно ребёнку, излучая невысказанную угрозу.       Незуко — единственная, кто не желает признавать очевидное. Она обладает острым умом и проницательностью, но её непоколебимая уверенность в собственной правоте не даёт ей покоя. Это её дом, её татами, но она предлагает составить ей компанию, пока она будет заниматься починкой порванного шва на его хантэне.       Она внушает ему чувство покоя, которое он, по своей природе, обязан чтить. Она не похожа на его мать, но напоминает ему Убуяшики. Санеми с горечью задаётся вопросом, не связано ли это с чувством вины, которое он испытывает. Он с пугающей ясностью вспоминает, как она истекала кровью — как его клинок пронзил её кожу, пройдя вдоль костей, — и удивляется, как она остаётся такой счастливой, несмотря на столь мучительные воспоминания.       Санеми задаёт вопрос этот вслух, не успев даже обдумать его. Осознание ошибки приходит к нему лишь тогда, когда она, на мгновение поднимает взгляд и нахмуря брови, отвечает вопросом на вопрос.       — Вы несчастны, Шинадзугава-сан? — спрашивает она, и её волосы, заплетённые в пучок у основания шеи, едва заметно колышутся. Её пальцы всё ещё заняты кропотливой работой по устранению прорехи. Он пристально наблюдает за каждым её движением, и его воспалённые глаза то и дело перемещаются с её безмятежного лица на проворные пальцы и обратно.       — А я должен быть счастливым? — спрашивает он в ответ, — все вокруг твердят ему, что он обязан быть счастливым, что он это заслужил. Но он смотрит на свою руку, вспоминает свою семью, и его охватывает лишь чувство гнева.       Почему счастье должно быть заслужено? Почему оно не является неотъемлемым правом каждого человека?       Возможно, на его лице читаются нотки недовольства и даже растерянности, как Санеми кажется. Незуко же с терпением, которое свидетельствует о глубоком понимании, делится с ним своими сокровенными мыслями.       — Вам позволено быть несчастным. Просто вы… сами не цените свои чувства, — говорит она.       — Это звучит как банальность, словно ты повторяешь это, чтобы утешить себя, — отвечает он.       — И что с того? — защищается она, слегка надувшись. — Разве есть единственно верный способ жить?       Встретившись с его взглядом, она задаёт искренний вопрос, ожидая ответа. Он усмехается, осознавая всю суровость своего облика, и что-то бурлит у него в груди. Чувство нетерпения, охватившее Санеми, не даёт ему покоя. Он расправляет бинты, наматывая их раз за разом, но даже не осознаёт своих действий.       И тут до него с пугающей ясностью доходит, что он совершенно не представляет, как жить дальше.       — Я не знаю, — наконец, буркает он, и нечто сдавливает его горло. — Постоянное волнение, измученное горе. Он не знает, как существовать без этого.       Незуко бережно берёт его здоровую руку, целую и не прикрытую, все его пальцы, все его нервы. Всё ещё со шрамами и мозолями. Она ободряюще сжимает его руку, сочувственно улыбается, словно успокаивая, что ничего страшного, если в некоторые дни — многие дни — ему не удаётся быть счастливым.       — Возможно, это так же просто, как проживать каждый день, — размышляет она. — И если что-то происходит, что делает тебя счастливым, то ты понимаешь, что это настоящее. Иногда этого достаточно.       Санеми старается дышать ровно. Он чувствует, как что-то сжимается в его груди, наполняя лёгкие. Он осознаёт, что это нервозность. Она имеет последствия, подобные тем, которые он испытывал, когда держал меч в руке. Это то, что он находит забавным — ощущать, как учащается пульс от риска и адреналина.       Она отпускает его руку, чтобы вновь взяться за шитьё, и это, конечно же, рефлекторно — то, как Санеми импульсивно сжимает её запястье. Она потрясена внезапностью и неожиданной настойчивостью его действий. Незуко смотрит на него, и оба на мгновение замирают, осознавая происходящее. Затем его хватка становится мягче. Он осторожно проводит большим пальцем по костяшкам её пальцев, ощущая давление своей ладони на нежный изгиб её пальцев.       Незуко на миг замирает вновь, и Санеми вновь охватывает знакомое беспокойство. Он пристально вглядывается в свою настойчивую хватку, и странное чувство страха охватывает его, не похожее на страх утраты или смерти, но столь же пугающе неотступное.       — Это глупо, — проносится в его мыслях. — Действительно чертовски глупо.       Однако её образ становится ещё более трогательным, когда она искренне улыбается, слегка краснея. Она тянется к нему, чтобы сжать его пальцы, словно это самая естественная и приемлемая реакция. Санеми замечает, что она слегка дрожит. Под его пристальным взглядом её уверенность тает, и её рассеянное внимание обращается на хантэн, лежащий у неё на коленях. Он готов поклясться, что её улыбка становится только шире, словно в этом жесте она находит своё утешение и силу.       Теперь и Санеми не в силах поднять на неё взгляд, но всё ещё держит её руку, ощущая, как пульс бьётся в его венах с неистовой, почти смертельной силой.       На миг он забывает обо всём, и в эту короткую секунду ему не хочется чувствовать вину. Это лишь краткий миг слабости, лёгкий и приятный побег от суровой реальности.       И она была права, понимает Санеми. В том, что касалось его заблуждения о непреходящем оптимизме. О мнимой искренности мимолётного счастья, неопределённого, как тень. Лишь когда в глубине души Санеми признаёт, что в этом кратком, ускользающем жесте между ними, он, по крайней мере, находит удовлетворение, как в последнем лучике света перед закатом. Санеми понимает, что ошибался.

***

      Ранней весной, когда морозные дни постепенно сменяются первыми признаками пробуждения природы, Незуко пробуждается с первыми лучами солнца. Вооружившись корзинкой, она отправляется в горы, чтобы собрать последние плоды хурмы, растущей на склонах.       Незуко преисполнена решимости собрать несколько десятков плодов, чтобы впоследствии высушить их и угостить своих гостей, когда те соберутся покинуть её гостеприимный дом. Она наслаждается сладостью хурмы, мечтая о том, как будет наслаждаться ею в тёплые дни. Прижав большой палец к губам, она размышляет о будущем.       Санеми становится для неё незаменимым помощником в повседневных делах. Это её выбор, который она приняла без тени сомнений. Он всегда рядом с ней, когда она выполняет тяжёлую работу: таскает бельё, овощи, а теперь и хурму.       К третьей неделе их сотрудничества она уже начала привыкать к его поддержке. Она говорит, что мозоли на её руках стали меньше, и позволяет себе мечтать о праздных вечерах, проведённых под лучами солнца и в тени цветущих деревьев.       Она является воплощением сентиментальности и простых желаний, основанных на этом чувстве. Она всегда говорит о цветах и тёплой погоде, пересчитывает лепестки и мечтает о сладостях. Она использует любую возможность, чтобы насладиться самыми элементарными удовольствиями, лишёнными глубокого смысла.       Однако в её повседневных занятиях есть что-то, что не поддаётся объяснению, но приносит умиротворение. Её ловкие пальцы умело заплетают и закрепляют распущенные пряди, стараясь зафиксировать их с помощью обычной ленты.       Санеми наблюдает, как она аккуратно подтягивает тасуки и завязывает рукава кимоно, каждый раз создавая идеально симметричный бант на плече. В эти моменты она явно испытывает удовлетворение от того, как ловко и умело справляется с этими сложными, но привычными действиями.       Каждое из них приносит ей ощущение спокойствия, которое возникает благодаря их регулярности, и чувство комфорта, которое она испытывает от осознания того, что всё получается.       Санеми не в силах разобраться в своих чувствах. Возможно, его что-то терзает, а может быть, ему просто хочется вновь взять Незуко за руку. Однако на самом деле он и сам не понимает, что происходит в его душе.       Санеми отмечает, что Незуко признательна ему за всё, что он для неё сделал. Она ценит свою жизнь, и это осознание вызывает в нём сложные эмоции, которые порой проявляются в виде необоснованной агрессии.       Она может предложить ему что-то, а он, в ответ на её солнечное проявление характера, недовольно ворчать. Однако, несмотря на возмущение Зеницу и Иноске, она и её брат остаются совершенно невозмутимыми.       Он же, напротив, как капризный и грёбаный идиот, постоянно находится в состоянии ненависти. Он всё ещё одной ногой стоит в ужасном прошлом, а другой — уже практически в могиле.       Он жаждет покоя и следует за ней, словно она может указать ему путь к этому состоянию и научить его. Как будто он не в силах достичь его самостоятельно, даже на пороге смерти. Как будто раньше он не осознавал, что именно таится в этом неясном ощущении замедления пульса.       Он не боится смерти. Напротив, он воодушевлён этой перспективой, считая её единственным способом освободиться. Сейчас душевная боль заставляет его спокойно размышлять о том, что она оставляет после себя.       Это лишь смутное, бесформенное видение, которое всегда напоминает ему Генью, смеющуюся, как его мать.       В своих сновидениях он слышит голоса, которые сообщают ему, что они более не в силах ожидать. Он различает звуки игры своих братьев и сестёр, доносящиеся издали. Его отец говорит ему, что его мать объята пламенем преисподней, но это всё лишь отголоски.       Всё это вызывает у него нестерпимую головную боль. Нет никаких видимых свидетельств или последовательности событий, никаких осязаемых подтверждений реальности. Перед его взором лишь остриё меча, а в голове лишь воспоминания о тех, кого он потерял два года назад.       Мудзан. Он задаётся вопросом: слышит ли Танджиро Мудзана?       Санеми не сомневается, что смерть — это единственное абсолютное умиротворение. Ни демонов, ни голосов — ни в загробном мире, ни на земле. Тишина, подумал бы он, если бы это огромное ничто имело хоть какое-то значение.       Смерть звучит как решение, как и её причина. И он должен быть готов к ней, должен быть готов к этому, когда будет считать дни, проведённые в ожидании своего двадцатипятилетия.       Но сейчас он не делает этого, потому что Незуко, подобно весне, пробуждает в нём истинную и заразительную жажду жизни. Это видно в её глазах, каждый из которых наполнен нежностью и глубиной. Её взгляд проникает в самую душу и вызывает трепет. Впервые в жизни Санеми может искренне радоваться тому, что он жив.       Что за странная, чёрт возьми, штука; что за отвратительное навязчивое чувство.       — Ты, кажется, любишь хурму, — отмечает он, наблюдая, как они моют её в тазу и перевязывают бечёвкой, чтобы подвесить на свежем воздухе.       В детстве мы с сестрой, взявшись за руки, вместе собирали хурму. Воспоминания о тех моментах вызывают в её голосе особую нежность и тоску. Он понимает, что она погрузилась в мир своих воспоминаний.       Он подбрасывает хурму на ладони, оценивая её вес. Его рукав наполовину промок от работы. Осторожно пробует её на вкус, зная, что сорванная слишком рано, она оставит во рту лишь сухость. Оранжевая кожица хурмы лопается под его зубами, и он ощущает явный привкус сахарина.       — Тебе нравится её вкус или воспоминание? — спрашивает он, не обременяя себя соблюдением этикета и не прерывая трапезы, лишь небрежно прикрывая рот рукой.       Она отвечает с улыбкой:       — И то, и другое.       После этого воцаряется тишина, как будто ей не свойственно делиться своими воспоминаниями, чувствами и переживаниями.       — Что? — спрашивает он отрывисто и недоверчиво, отчасти смущённый. — Неужели не будет истории, которую можно рассказывать в течение двенадцати часов? Не будет мечтательного взгляда, как у девушки, которая погружается в сентиментальные воспоминания?       Она почти улыбается, но её губы поджимаются так, как это бывает, когда она пытается сдержать улыбку. Однако она уступает своему настроению, потому что иногда груз прошлого становится настолько тяжёлым, что кажется, будто он давит на грудь, пока человек не согнётся под его тяжестью. Кажется, что вот-вот провалишься на шесть футов в камень и землю, и перестанешь дышать.       — Не сегодня, — это всё, что она говорит.       Он уступает её просьбе, не желая углубляться в суть вопроса. И отставляет таз в сторону, понимая, что ни одно из их действий, по сути, не имеет значения. Работа имеет смысл только тогда, когда она хочет, чтобы она имела смысл. А Незуко всегда хочет, чтобы она имела смысл, ибо её сердце истекает кровью, а кости ломаются ради всего остального прогнившего мира.       С явным раздражением он снимает повязки с руки, оставляя недоеденный плод хурмы лежать на краю энгавы. Затем, после некоторого колебания, он вновь накладывает бинты, прежде чем решиться задать вопрос:       — Что случилось?       Она же смотрит на него так, словно пытается проникнуть в самую глубину его души, исследуя каждую вену и каждый толчок крови под кожей. Её глаза блестят, и от каждого резкого взмаха ресниц наворачиваются слёзы.       — Интересно, попаду ли я в ад? — произносит она.       Он усмехается, и в его душе смешиваются необъяснимые чувства разочарования и отвращения. Он не может точно определить, что именно вызывает эти эмоции, но уверен, что слова, слетающие с её губ, лишены всякого смысла.       — Ты не попадёшь в ад, — произносит он с почти пугающей убеждённостью.       Только такие люди, как его отец, попадают в ад.       — Я сделала всё, что было в моих силах, — едва слышно произносит она, не отводя взгляда от его предплечья, где по всей длине тянется тонкий шрам, оставшийся после того, как он сам себе порезал руку. При виде этого шрама её охватывает тошнотворное предчувствие, и она чувствует, как сводит живот от ужасающе ясного воспоминания. Это воспоминание, словно жгучее и гнилое, полное старого горя, которое, казалось бы, должно было высохнуть под безжалостным солнцем, вновь и вновь всплывает в её памяти. — Боюсь, этого оказалось недостаточно, — добавляет она с горечью.       Возможно, он чувствует себя расстроенным, потому что понимает.       Они оба понимают, что не соответствуют тому образу жизни, который ведут. Его гнев и враждебность настолько глубоко укоренились в его душе, что стремление к насилию и кровопролитию по отношению к воображаемому противнику стало для него чем-то обыденным и естественным. Возможно, он не способен к обучению и адаптации к окружающей реальности. Вся его жизнь была направлена на разрушение, и порой Санеми не знает, куда направить свою энергию и агрессию.       В некоторые дни он всё ещё не может смотреть на неё. В его душе борются чувство вины и осознание того, что когда-то он ранил её, став причиной её боли и унижения.       Однако Незуко — человек исключительной доброты, и она полностью стёрла из своей памяти все прежние конфликты. Ей трудно переживать из-за прошлого, как она сама выразилась. Это остаточное проявление демонического недуга — отсутствие эмоциональной осознанности в те времена, когда она была лишена человечности. Её восприятие изменилось, вкус исказился. В некоторые моменты её кожа приобретает неестественный жар, а глаза не выносят естественного освещения. Она может погрузиться в бессознательное состояние, которое длится до трёх дней, после чего пробуждается глубокой ночью, испытывая неутолимый голод, который не имеет отношения к физическому насыщению.       Её это совершенно не тревожит, настаивает она. Она знает, что демоническое начало более не пробудится, но вместе с тем она как будто изменилась, перешла на уровень, недоступный физическому восприятию.       И тогда Санеми осознаёт, что стоит за её словами, что она не может спать, что она не может дышать.       Но демон есть демон. Точно так же, как человек есть человек. Вероятно, не имеет значения, был ли демон когда-то человеком. Но имеет ли это значение с точки зрения морали? Должно ли это иметь значение? А что, если бывший демон вновь становится человеком? Как забыть то, что невозможно забыть?       И Санеми действительно понимает, что происходит в её душе.       Незуко с напряжением вытягивается вверх, чтобы собрать связку хурмы, подвешенную для просушки под навесом. Плоды мягко покачиваются на верёвке, а в груди Незуко нарастает волнение. Она балансирует на цыпочках, вытянувшись во весь рост на краю энгавы, но не может дотянуться до плодов. Расстояние между ними кажется непреодолимым, и она понимает, что не сможет сделать это самостоятельно.              Санеми поднимается, потому что не может без боли смотреть на это физическое противостояние, хотя она проявляет несгибаемое упрямство. Он встаёт позади неё, забирает верёвку из её рук и без особого усилия привязывает её к верхним перилам.       Иногда она чувствует, что не способна даже на самые простые действия.       В этот момент она предаётся горю, и её ладони невольно прижимаются к глазам, словно пытаясь удержать слёзы. Кажется, что лишь усилием воли она ещё может сохранить самообладание и укрыться от тягостных мыслей.       Его рука неловко обвивает её плечи в попытке утешения. Его пальцы крепко впиваются в узорчатую ткань её плеча, а её спина прижимается к его груди.       Незуко ощущает, как её желудок сжимается, а лёгкие тяжелеют от нервного напряжения. Вся в адреналине и порыве, она чувствует себя так, словно вновь бежит по крышам, босиком и в окровавленной одежде, без всякого понимания, куда она движется.       В её горле словно ком, а в груди — стеснение. Она прижимает ладонь ко рту, словно её вот-вот стошнит. Ей хочется сказать ему, что она любит его, но она скорее вцепится зубами в его руку, чем признается в этом в этот момент.       Санеми обнимает её той рукой, которую он в глубине души презирает, а другая его рука безвольно сжимается в кулак. Он ясно осознает свою беспомощность в этой ситуации. Она всхлипывает, и этот звук словно пронзает его грудь, как остриё его клинка, входящего в древесину того самого короба.       Он повторяет это снова и снова, как будто давая обещание, едва слышно произнося эти слова, уткнувшись подбородком ей в макушку:       — Ты не попадёшь в ад.       Но в глубине души он понимает, что смерть не принесёт им успокоения.