Часть 4

      С лёгкой тенью меланхолии Санеми созерцает, как последние снежинки, тая под первыми тёплыми лучами весеннего солнца, превращаются в капли воды. Его взгляд останавливается на картине, исполненной тихой, завораживающей красоты: одуванчики, выросшие за ночь после дождя, тянутся от обочины к забору, словно путники, стремящиеся к опушке леса, где среди цветов царит лёгкий, непринуждённый хаос.       Всё это — немой зов времени, напоминающий о неизбежном уходе. И он понимает, что, возможно, задержался здесь дольше, чем следовало бы.       В последнее время пение Незуко вызывает у Санеми беспокойство. От того, как близко она склоняется над ним, у него перехватывает дыхание. То, как она опускается на колени, чтобы вырвать сорняки, заставляет его замереть. И наблюдение за её ловкими движениями, когда она собирает листья в свою корзину, становится для него настоящим испытанием.       Вероятно, она собирается приготовить нечто особенное. Вероятно салат.       Незуко задумчиво перебирает в пальцах стебельки, внимательно рассматривая первые цветы этого сезона. Она слегка дует на них, чтобы очистить лепестки от грязи.       «Он скоро умрёт», — напоминает себе Санеми. Однако это не вызывает у него беспокойства. Всё, о чём он думает, — это о том, что, возможно, этот салат будет приготовлен из сорняков. Он собирается честно высказать своё мнение, если вкус окажется полным дерьмом.       Внезапно она кашляет, коротко и странно, это отвлекает его от глубоких раздумий возвращая в реальность. Её голос, слабый и напряжённый, начинает хрипеть, предвещая приступ. Спазм и настойчивый кашель, приглушённые рукавом, возникают, как будто из ниоткуда.       Он опускается до её уровня, кладя забинтованную руку на центр её спины, туда, где кончики его изуродованных пальцев ощущают короткие пульсации её сердца. Она отмахивается от его беспокойства, утверждая, что смена времён года всегда неблагоприятна для её лёгких. Кашель постепенно утихает, но его рука остаётся. Санеми с лёгкой иронией и шутливым тоном высказывает предположение, что одуванчики могут вызывать у неё аллергию. Также он выражает сомнение в их съедобности.       — Вы просто предпочитаете глицинию, — говорит Незуко, прикрывая рот рукой. Затем её лицо озаряется улыбкой, в которой одновременно читается и горечь, и сладость солнечного света, и глубокая душевная боль.       — Глициния отгоняет демонов, — пытается оправдаться он.       Её губы сжимаются, и улыбка становится натянутой.       — Глициния отгоняла демонов.       Санеми усмехается, окидывая взглядом выполотый двор, затем землю и, наконец, их ветхий забор, который угрожающе раскачивается под натиском сильного ветра.       — Я знаю, просто ещё не привык, — произносит он.       — Я понимаю.       Незуко не настаивает на словах, не требует от него подробных ответов. Ей слишком хорошо знакомо это бремя, этот медленный путь к возвращению к привычной жизни. У неё всегда есть способ выразить своё сочувствие через простой, ни к чему не обязывающий разговор.       Она поправляет выбившиеся пряди волос, аккуратно заправляя их за края своего скромного платка. Её пальцы невольно подрагивают, словно пытаясь унять внутреннюю тревогу. Затем она стремительно поднимается, слегка покачиваясь, и прижимает к бедру корзину, словно ища в ней утешение.       Он должен был бы признаться ей, что в то время он был ничтожеством — что он сжёг бы весь Фуджикасане, если бы знал её так, как знает сейчас. И он приходит в неистовство от этой мысли, вспоминая, как всё было и через что они прошли. Вспоминая всё это, он хотел бы всё изменить. Изменить хотя бы ради неё.       Он мог бы сказать ей, что…       — Ты могла бы вплести его в волосы, — говорит он вместо этого, указывая на цветок.       Незуко бросает взгляд через плечо и едва заметно улыбается.       — Тогда в нашем салате будет одним одуванчиком меньше, — говорит она.       Санеми строит гримасу.       — Да какая, к чёрту, разница? — восклицает он. — Этот салат всё равно будет иметь вкус, как у чёрт знает чего, как бы ты ни старалась. Ты сказала, что я имею право быть несчастным, а значит, и ты имеешь право быть эгоисткой.       — Но и вы можете быть счастливы, — тихо шепчет она, словно эта мысль была для неё открытием.       Санеми уже знает, как быть счастливым. Последние несколько недель он учился этому у неё. Он задумался, как бы она восприняла его признание, если бы он сказал, что уже постиг это? Интересно, как бы изменилось её лицо, если бы он открыл ей, что уже владеет этим знанием?       — Я скоро уйду, — произносит он вместо этого. Встаёт и следует за ней, пока она задумчиво смотрит на поросший луг с одуванчиками. Затем, словно ощущая её печаль, он наклоняется и срывает несколько цветков. Незуко кивает ему с благодарностью, но не поднимает глаз и не просит остаться.       — Я должен вернуться в родные края, — продолжает Санеми. — Чтобы навестить свою семью. В последний раз.       — Думаю, это пойдёт вам на пользу, — отвечает она. Если бы сейчас стоял летний сезон, она бы снабдила его всем необходимым, чтобы он мог возложить на могилу матери благоухающие благовония, а для Геньи и остальных братьев и сестёр — угощения. И добавила бы от себя вяленого мяса и охаги в дорогу.       Она поднимается, убеждённая, что собрала достаточно одуванчиков. Он следует за ней, перебирая цветок между пальцами и трепетно ощупывая его лепестки.       — Могу ли я вернуться осенью? — вопрос звучит неожиданно, наполняя воздух волнением и тревогой.       Незуко смотрит на него с пронзительной, уязвимой нежностью, которая ранит сильнее, чем его меч. И Санеми ненавидит себя, аккуратно поправляя выбившийся из-под её платка одуванчик.       Возможно, он просто чёртов эгоист.       — Я буду ждать, — признаётся она, заливаясь румянцем и пристально разглядывая мельчайшие складочки на его оби, ибо не в силах поднять взгляд.       Она столь взволнована, что кончиками пальцев касается его ладони, на которой остались следы одуванчикового сока.       Быть может, они оба — эгоисты.       Приступ кашля повторяется вновь, и Незуко отворачивается, пряча лицо в мягкий рукав. Его рука, словно следуя невидимому зову, возвращается к её спине, стремясь подарить утешение и покой.       Короткий, но значимый контакт, не затягивающийся в бесконечность. Порыв, заставляющий его сердце биться быстрее, а нервы — натягиваться до предела. Внутри всё напряжено, как струны, готовые в любой момент порваться.       Санеми в ужасе, он это понимает.

***

      Два дня тому назад шёл дождь, и он затопил двор. Метка Томиоки-сана начала его беспокоить, и он ушёл к Урокодаки-сама, уверив нас, что мы скоро увидимся. С тех пор я не могу сомкнуть глаз. Надеюсь, погода не станет препятствием для ваших странствий. Надеюсь, глициния расцвела, и вы в добром здравии, Санеми.       В последнее время Незуко ощущает себя более уверенно и с энтузиазмом пишет кандзи, которые символизируют имя Санеми. Она учится искусству запечатывать свои послания с помощью жжёного сахара, расплавленного в изящной чашке.       Зеницу по-своему интерпретирует эти послания, и хотя её переписка безупречна, Незуко ценит сохранение конфиденциальности.       Танджиро, как и все остальные обитатели дома, проявляет беспокойство о ней. Её чувство вины усиливается из-за того, что в последнее время она часто бывает раздражительной.       Но вот, в этот миг, когда она сидит рядом с братом, неспешно потягивающим утренний чай, напряжение покидает её, словно туман под лучами солнца. Спокойно и уверенно, она произносит, нарезая хурму на своей ладони:       — Мне очень нравится господин Шинадзугава.       Возможно, Танджиро ощущает неловкость от этого признания, и чай проливается, обжигая его язык. Он переводит взгляд на Незуко, такую уставшую и недоверчивую, как будто не веря своим ушам, пока она аккуратно снимает кожицу и делит плод на четыре части. В её глазах читается удивление, когда Танджиро моргает, возвращаясь к реальности после этих слов.       — Незуко, — едва слышно выдыхает он её имя, ощущая, как в его душе переплетаются раздражение и странная, необъяснимая жалость. Танджиро не разговаривал с ней так с тех пор, как она была демоном. Он, смягчившись, прикусывает губу. — У него не так много времени.       Незуко что-то тихо бормочет себе под нос, словно пытаясь сказать, что и так знает. Она хочет сказать что-то ещё, возможно, чтобы развеять тягостное чувство в груди. Но тут в дом вихрем врывается Зеницу, сопровождаемый шелестом дождя, потоками воды и миллионом слов, льющихся с его губ — за мгновение. И Иноске кричит со двора, вероятно, снова ругаясь.       Незуко впервые за несколько дней смеётся, но её смех быстро сменяется кашлем, который усиливается с каждой минутой.

***

      Санеми никогда не испытывал чувства одиночества.       Санеми был мрачен, но не чувствовал себя одиноким. Он рано научился преодолевать своё добровольное уединение. Это сформировало его характер, размышляет он, сидя у безымянных могил. Он помнит это место только потому, что здесь он предал земле прах своей семьи. Хотя от Геньи не осталось даже останков, которые можно было бы похоронить.       Здесь для него не осталось ничего, кроме тлена, грязи и воспоминаний, которые нашёптывает ему, что он проклят. Проходит месяц, прежде чем он вновь ступает на порог своего домика у моря. Взгляд его скользит по дверному проему, пыльным стенам, по всему этому пустому, гулкому и невыносимо затхлому пространству. Глициния отцвела, оставив за собой фиолетовые пятна и пыльцу по всему двору, но ему уже всё равно.       Санеми отправляется в поместье Бабочки, где его принимают с теплотой, но эта встреча всё же не такая. Приветствия не те, они не могут быть такими, как она. Тем не менее, он отвечает на них и проводит долгое время у могил сестёр Кочо, пока не сгорают благовония. На могиле Канаэ он задерживается чуть дольше.       Он остаётся в поместье на несколько недель, бесцельно блуждая по коридорам, словно призрак. Ему предлагают лекарства и сушёные травы, готовят чай.       Аой уговаривает его остаться до зимы.       Санеми непреклонен в своём стремлении и вновь направляется к своему скромному домику у моря. Поднявшись на возвышенность, что простирается к западу от его жилища, он любуется пышным великолепием цветущих деревьев и погружается в воспоминания о ней.       В последнее время она стала его единственной мыслью, наполняя его дни и ночи.       Теперь у него есть письма от неё, передаваемые через ворона, и ещё одно, спрятанное под небольшим камнем у порога его дома. Он читает их одно за другим, и каждый раз, когда его взгляд падает на иероглифы, составляющие его имя, его сердце сжимается от боли.       Санеми видит сон, в котором Незуко предстаёт перед ним в полной темноте. Но она говорит ему, что различает волны на горизонте. В другом сне Незуко улыбается, произнося его имя, лёжа под ним. Её волосы и лента разметались, а его руки напряжённо вытянуты по обеим сторонам от неё.       — Одуванчиков нет, — размышляет Санеми. — А из-под каждого камня и у края тропинки начинает прорастать всякое дерьмо. И Глициния больше не подавляет их, как и его чувства и сны.       И всё же, он возвращается к ней осенью, как и обещал. Заранее отправляет письмо её брату, принимая его ответное послание, что его будут ждать привязанное к лапе ворона Камадо. В конце письма, словно тень сомнения, приписка, едва заметная, словно шёпот ветра: — что Незуко больна.       Санеми, чьи ноги уже несколько дней утопают в слякоти и грязи, с горечью осознаёт, что осень и зима — не самое подходящее время для путешествий. Наконец, в сумерках он добирается до домика Камадо и слышит знакомый кашель.       Незуко, опираясь на хлипкий забор, пытается перевести дыхание. Она крепко прижимает к животу корзину с травами и к рту — шарф. Её волосы стали немного длиннее, она заметно похудела, но всё равно продолжает трудиться. Это выводит Санеми из себя.       Она поднимает глаза и замечает его взгляд. В этот момент в ней просыпается тревожное томление и странная потребность, которую она испытывает к нему. Эта потребность вызывает в ней глубокое чувство нежной преданности, непоколебимой решимости и мучительной внутренней боли. Это чувство не ослабевает, даже когда его имя тихо срывается с её губ, подобно призыву.       Он подходит к ней неспешно, как будто и не было этих месяцев разлуки, и вырывает корзину из её дрожащих рук. Затем он мягко кладёт ладонь на её голову, привлекая ближе, чтобы она могла прижаться щекой к его груди. В этом жесте он проявляет свою снисходительность и заботу, словно хочет поддержать её в трудный момент. Возможно, в этот миг он сам на грани эмоционального истощения, и его уязвимость глубже любой физической боли. Незуко с готовностью отвечает на его жест, сжимая его хантэн и обнимая в ответ.       — Это всего лишь кашель, — едва слышно произносит она.       Он усмехается:       — Ты лжёшь.       Танджиро, сидя у очага, наблюдает за происходящим, его руки покрыты чёрными пятнами из-за угля. Его беспокойство берёт верх над явным неодобрением, но он продолжает молча наблюдать издалека. Когда Санеми замечает его, он улыбается с сочувствием, прежде чем вернуться к очагу.       И Санеми действительно на всё плевать.       В этот момент его охватывает чувство, подобное тому, как если бы его сердце было объято пламенем, а голова — раскалённым железом. В нём борются два начала: стремление к миру и гармонии и жажда битвы и разрушения.       — Надолго ли вы задержитесь? — спрашивает Незуко.       Он склоняется так низко, что его лоб касается её плеча, и его пронзает знакомое чувство поражения. Как будто он мог представить себе мир, в котором он был бы менее ожесточён, а она никогда не была бы обречена на страдпния. В этом мире он мог бы ухаживать за ней с должной заботой и часто писать ей письма.       Он просил бы её руки у её отца, который был бы жив и здоров, и её мать сказала бы ему, что он слишком груб, слишком вспыльчив и не может обеспечить её должным образом. Она была бы права, и он бы всех разозлил, но всё равно женился бы на ней. Затем он бы увёз её куда-нибудь далеко-далеко и…       — Только до завтра, — решает он. Потому что ему вообще не следовало возвращаться.       Утром Санеми тихо собирает свои вещи, пока весь дом ещё спит. Незуко, впервые за долгое время, тоже отдыхает. Танджиро, единственный бодрствующий, встречает его у ворот, чтобы попрощаться. Вместо слов он бьёт его прямо в челюсть. И затем извиняясь, он кратко просит его принять решение и сказать Незуко всю правду.       Танджиро уверяет, что для него всегда найдётся место в их доме. Его костяшки пальцев окровавлены, одежда испачкана сажей, а умоляющее выражение лица побуждает его прислушаться к этим словам.       — Мне нечего ей сказать, — с упорством повторяет Санеми, ощущая во рту привкус крови. Он лжёт, как лгал Генье долгое время. Как лгал самому себе — все эти годы.       Перед тем как покинуть их дом, он оставляет лекарства из Поместья Бабочки. Рядом с недописанным письмом, где сообщает, что вернётся к ней летом. Затем он уходит, пока Незуко ещё спит, стараясь убедить себя, что его решение — единственно верное.