Часть 6

      Санеми ощущает, как неотвратимость подкрадывается к нему, подобно тени, омрачая его ясный разум. Он отчётливо осознаёт, что силы покидают его, и это ощущение зарождается где-то в глубине его существа, проявляясь в учащённом биении его сердца. Оно проникает в каждую клетку его тела, разрушая то, что ещё осталось от его некогда могучего организма.       Метка постепенно вызывает яркие и живые галлюцинации, которые уже не похожи на призрачные видения и выходят за рамки сна. Она убеждает его, что он видел Генью при свете дня на рынке, а теперь его мать стоит на берегу в сумерках. Его отец находится позади неё, по колено в прибое, и говорит ему, что время на исходе.       Когда он возвращается домой, уже опускается вечер, и его встречает ворон, но без письма. Дверь открывается, и взору его предстаёт Камадо Незуко, которая в сумраке рассматривает свои послания, прикреплённые к самой широкой стене.       Она кажется бледной и несколько изнурённой. Его единственное одеяло свисает с её узких плеч, а босые стопы осторожно ступают по истёртым татами. Кончики её пальцев вычерчивают аккуратные линии по пыли, скопившейся за время его отсутствия.       Ещё одно наваждение, в чём Санеми был совершенно уверен, — она всегда появлялась в тихих местах, где он мог видеть её образ с убийственной ясностью. Однажды он заметил её у кромки леса, где она ловила дождь, сложив ладони. Он потянулся к ней у ближайшего ручья, возмутившись, когда она слишком сильно наклонилась вперёд, чтобы рассмотреть проплывающую мимо рыбу.       Однажды вечером она разбудила его, положив руку на шрам на его груди, и сказала, что ей холодно.       Однако в этот раз, по его признанию, она была наиболее убедительной. Наиболее подлинной.       Она задаёт ему вопрос, не поднимая взгляда, пользуется ли он своей плитой. Затем она вытирает странное кровавое пятно на подбородке тыльной стороной ладони, и с каждым вдохом ей становится всё труднее дышать.       Санеми, понимая, что прошло уже немало времени, проводит рукой по своим непокорным волосам, выдавая своё беспокойство. Он аккуратно убирает меч в ножны и жестом приглашает её присесть, будто она действительно здесь. Санеми заявляет о своём намерении зажечь фонарь и приготовить чай. Она предлагает растопить печь и вскипятить воду для заварки листьев. Он уверяет её, что всё в порядке, но по её лицу понимает, что это наихудший чай, который она когда-либо пробовала.       Она крепко сжимает чашку в руках, прижимая её к груди, словно пытается согреть. Её действия выглядят немного странно, будто она относится к чашке с особым трепетом, словно она священна. И это заставляет задуматься о том, что она, возможно, не является лишь иллюзией.       Он тяжело вздыхает, сидя напротив неё за столом, и прячет лицо в своих слабых, бесполезных руках. Но она, как всегда, беззаботно смеётся. Она говорит ему, что чай превосходен, нервно сжимая свою неспокойную грудь.       Он задаётся вопросом, где её брат, когда раздаётся кашель, более сильный, чем он когда-либо слышал. Она вся сотрясается, а звук становится отчётливым, мучительным и пугающим.       Она, видимо, не в силах сдержать свой порыв и, пошатываясь, направляется к его двери, уже не та, что раньше, истощённая до крайней степени слабости и хрупкости.       Он мягко берёт её за запястье и удерживает, охваченный ужасом. Она смотрит на него с тревогой, болью в сердце и этим чёртовым альтруистическим сочувствием.       — Останься, — едва слышно произносит он. Его взгляд, обычно строгий и неприступный, становится беззащитным. — Останься, Незуко.       Она смягчается. Страх проходит, но кашель не прекращается. Однако она поворачивается, делает шаг вперёд, покачиваясь на босых ногах, и, слегка опираясь на его руку, остаётся рядом.

***

      В густом лесу, всего в километре от границ его дома, Санеми чувствует присутствие демона. С наступлением рассвета он оставляет на энгаве дневник, придавленный сорванными цветами. Санеми, не помнящий ни имени, ни лица этого демона, осознает его важность и продолжает терпеть фантомные боли — зудящую тревогу, пробегающую по его беспокойной коже.       Камадо Танджиро с тревогой отправляет письмо, спрашивая благополучно ли добралась Незуко и вежливо просит не убивать Юширо. Санеми отсылает ворона обратно, сообщая, что его сестра в безопасности, но насчёт демона ничего не обещает.       Незуко покоится на его футоне, погружённая в тревожный сон. Её дыхание прерывисто и хрипло, а непрекращающийся всю ночь кашель настолько измучил её, что она потеряла сознание.       Санеми уверен, что она пришла к нему с Юширо, чтобы провести с ним последние мгновения и попрощаться, несмотря на своё состояние. Даже Санеми, обычно столь сдержанный в своих эмоциях, не смог должным образом проститься с ней, когда уходил.       Однако его предположения оказались ошибочными. Это становится очевидным, когда он открывает дневник.       Санеми погружается в чтение исследования Тамаё, от начала и до конца, от самого заголовка «Недуг Незуко» и до его исчерпывающего, окончательного завершения. В деталях исследования раскрываются сведения о катализаторе, а также о различиях в симптомах в каждом отдельном случае. На полях присутствуют заметки, касающиеся жизненных показателей Незуко, глубокого воздействия, оказанного на её тело, и всех последствий, объясняющих, почему произошло то, что произошло.       Внезапно, с ужасом и отчаянием, Санеми осознаёт, что они оба, ОБА находятся на грани жизни и смерти.       Затем он слышит её возню и, резко оторвавшись от чтения, замечает, что она кашляет, возможно, сильнее, чем прошлой ночью. Голова его кружится, он теряет концентрацию, но усилием воли заставляет себя подняться на ноги. И с безразличной жестокостью он распахивает дверь, быстро ковыляя в комнату, где она, пошатываясь, встаёт с постели, прикрывая рукой непрекращающийся кашель.       У неё идёт кровь, и кровь эта струится изо рта и носа. Она пытается укрыться от его взгляда, завернувшись в старые простыни, которые постепенно пропитываются остатками смертельной потери крови. Коагулянт стекает по складкам ткани, заполняя впадину на её ладони. Кровь просачивается сквозь дрожащие пальцы, образуя лужицы у её ног.       Санеми, не позволяя себе ни на мгновение ослабить внимание, бережно обнимает её, прижимая одну свою забинтованную руку к её плечу, а другой рукой нежно проводит по её волосам, открывая её лицо. В этот миг он чувствует себя совершенно беспомощным, ибо она сделала его таким.       В те редкие мгновения, когда она может позволить себе вздохнуть полной грудью, Незуко плачет. Плачет так, как плакала её мать в первые дни после ухода отца, как плакал её брат, когда Сендзюро посылал ему письма, напоминая о Ренгоку.       Она успокаивается, когда Санеми стоит перед ней, не шелохнувшись, в луже её крови и стеблях. Он убирает с её лица выбившиеся пряди, бережно держа её лицо в своих изуродованных руках. Он ненадолго опускает взгляд на её алые губы, прежде чем остановиться на трепетном взоре её глаз. И с искренней убеждённостью, с бесстрастной суровостью он наконец спрашивает её:       — Кто?       Незуко отвечает, что не знает. Он возражает, утверждая, что она лжёт. Затем он стирает кровь с её щеки тыльной стороной ладони, а остатки вытирает о свой пояс, не отпуская её лица.       — Признайся мне, — говорит он твёрдо и решительно, как и много лет назад, когда был диким и необузданным. — Я убью его. Я разорву на части этот лживый кусок дерьма!       Она испытывает муки от отсутствия взаимности. Теперь Санеми осознаёт, что её лёгкие будут наполняться жидкостью до тех пор, пока не наступит смерть или обретение неуловимого сердца. Однако Санеми чужд поэтический слог и образность речи. Он задаётся вопросом, будет ли физическое сердце функционировать столь же эффективно, как и метафорическое.       — Я бы этого не хотела, — шепчет она, пристально разглядывая напряжённую мышцу на его лице.       Внезапно он преображается. Он опускается на одно колено, и сила удара столь внезапна, что эхо от него отдаётся от пола. Затем он склоняет голову, привычным движением кладя запястье на бедро. И Незуко, возможно, поражает его уязвимость и резкость, его беспощадная душевная боль.       — Скажи мне, — настаивает он, и это до боли знакомо. В его глазах, как и тогда, вспыхивает врождённое жестокое начало. — Я пойду, я вырву его сердце из груди. Я принесу его сюда и сделаю его твоим.       Она заходится в сильном кашле, от которого всё её тело сотрясается. В отчаянии она прижимает руку ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу поток крови. Её вкус, который она ощущает, не похож ни на металлический, ни на ржавый — он застревает в горле и проникает в лёгкие.       Потеряв равновесие, она опускается на пол, осознавая свою беспомощность и чувствуя, как задыхается.       Затем её язык касается лепестков, и в руках она держит глицинию, которая свисает с её ладоней, словно виноградная лоза. Трепещущие линии проходят сквозь пальцы, опускаясь на влажные листья, лежащие на полу.       Это всего лишь миг, когда он созерцает её такой. Он не видит ничего, кроме страха в её глазах, дрожания плеч и беспорядочных движений рук, то сжимающихся, то разжимающихся.       Незуко не поднимает глаз, в её широко раскрытых глазах стоят слёзы ужаса. Этот ужас длится лишь мгновение, но затем сменяется мрачным осознанием неизбежного. Это осторожное понимание, которое перерастает в готовность принять то, что неизбежно.       Однако в то же время что-то внутри неё сопротивляется. Это нечто горит в животе и груди, подобно адскому пламени, вызывая ненависть и отвращение. Это похоже на погружение в бездну, где гнетущий груз беспокойства разрывает на кровавые клочья.       Но затем Незуко делает глубокий вдох, и её руки успокаиваются, несмотря на боль, пронизывающую каждую клеточку её тела. Она кладёт перевитые лозы и лепестки на пол, прижимая алую руку к груди, словно вся её боль может найти себе оправдание.       Она смотрит на него серьёзно, такая же смешная и мягкая, как всегда.       — Если ты сделаешь это для меня, Санеми, — она протягивает руку, едва касаясь кончиками пальцев его сердца, обжигаясь, когда проводит по его груди и оставляет алые следы. — То разве оно уже не принадлежит мне?       Незуко обладала удивительной способностью подмечать мельчайшие детали: расходящийся шов на хаори, сорные травы, едва различимые в сумраке, хурму, растущую на склоне горы. Однако она никогда не замечала, каким взглядом он смотрел на неё. Она не видела явного проявления его симпатии, сдерживаемого влечения, которое он едва мог обуздать.       Незуко не была навязчивой, но её было удивительно легко полюбить. Настолько легко, что любая ответная симпатия не выделялась бы на фоне всеобщей любви, которую она вызывала. Санеми не осмелился бы даже произнести это вслух.       Теперь уже слишком поздно, и она вся в крови: кровь на полу, на матрасе, на губах и одежде. И он всё равно взял бы её, невзирая на всю эту кровь, грязь и скорбь. Ибо они едины навеки. Лишь кровь, грязь и бесконечная печаль.       В этом разрушении есть благоговейный трепет. Он вновь держит её лицо в своих руках, испачканных её кровью, и нежно поглаживает большим пальцем её нижнюю губу. В его глазах — обжигающее разочарование, которое разжигает желчь.       Он наклоняется всё ниже и ниже, пока не может прошептать её имя почти у самых её губ, где она ждёт с печально известным добродетельным терпением. В то время как он остаётся обессиленным и тонущим в неверии и глубоком сожалении, он наклоняется всё ниже и ниже, пока почти не целует её.       Незуко улавливает его смятение и стремление что-то сказать, но слова не идут у него с языка. Ибо смерть, словно тень, неотступно следует за ним, не оставляя ему шанса на жизнь.       Поэтому, это было медленное, осторожное движение, когда она преодолевает небольшое расстояние. Это было лёгкое прикосновение, одновременно сладкое и с привкусом крови, едва ощутимое, когда она касается его губ своими.       Санеми не изнежен даже в последние дни своего бытия. И хотя когда-то он был нестерпимо вспыльчив, теперь его нрав стал лишь немного мягче. Это подтверждает его властная хватка, которая сжимает её волосы на затылке и поясницу, притягивая её к себе с суровостью человека, привыкшего к потерям. Он притягивает её ближе, чтобы унять затянувшуюся тоску и облегчить боль. Вся её неоспоримая правота была прижата к его губам, словно она могла остановить боль, словно она могла остановить смерть.       Счастье — это ощущение, которое напоминает послевкусие от цветочных ароматов, смешанных с кровью. Оно подобно трепету рук, нежно касающихся шеи, и звучит как имя, произнесённое на выдохе.       Это счастье — единственное, что может дать ему жизнь, наполненная страданиями. Оно лишь слегка напоминает о том существовании, за которое он так отчаянно боролся, и представляет собой подобие удовлетворения, которое можно найти лишь в безоговорочной преданности.       В этот момент он чувствует его на своём языке, в этом удивительном сочетании ароматов глицинии и привкуса крови. Незуко притягивает его к постели, и в каждой израненной клетке его тела пульсирует порочное сердце.       Вечный огонь, который тлеет в каждой жилке, разгорается с новой силой, когда её руки ласково касаются его тела. И теперь ему мучительно больно от того, как сильно он хочет, чтобы она услышала его.       Санеми признаётся, что любит её, но это не помогает ему справиться с болью.