Часть 7. Эпилог

      В следующую ночь Незуко наконец-то перестаёт мучительно кашлять, но кровотечение не прекращается. Галлюцинации больше не беспокоят Санеми, а её перестаё тошнить лепестками. Дыхание Незуко затруднено, сопровождается хрипами, но всё же она продолжает дышать.       Метка на щеке Санеми становится более заметной, словно её покрыли чернилами. Вероятно, она проявилась в течение ночи. Когда Незуко косается её, она заверяет его, что всё не так страшно и не имеет значения.       Он аккуратно снимает повязки, которыми была перевязана его повреждённая рука, и не торопится накладывать их снова.       Они едят крайне мало — лишь бульон, который она может проглотить. Она рассказывает о своей матери, а он делится с ней своими немногочисленными воспоминаниями о братьях и сёстрах. Они говорят о Генье и Танджиро, о Мицури и Игуро. В их разговоре всплывают имена и места из прошлого, а также давние печали и сожаления, с которыми они сталкиваются в настоящем.       Затем она тихо напоминает ему через край своей чашки, что любит его.       Как будто он может забыть об этом.       В этот вечер он лежит на татами, раскинув руки и глядя на заснеженные деревья, которые виднеются вдалеке. Он вдыхает морозный воздух, чтобы сохранить ясность мысли и напомнить себе, что он всё ещё жив.       Возможно, именно это и позволяет ему продолжать дышать.       Санеми слышит, как Незуко что-то бормочет о пыльных татами и неопрятной печи. Её шаги легки, неуверенны и невесомы, несмотря на одеяло, накинутое на плечи. Она смотрит на него, лежащего там, лишь мгновение, прежде чем опуститься рядом с ним. Беззвучно, как привыкла, неестественно смело.       Она устраивается у него под боком, прижимая колени к полу. Распущенные волосы закрывают его лицо, когда она приподнимается, чтобы посмотреть на него.       Санеми осознаёт, что её состояние ухудшается. Она всё ещё испытывает жар, её лёгкие не поддаются лечению, а организм отравлен, несмотря на то, что виноградная лоза в её лёгких ослабла.       Он ясно видит признаки болезни, заметное ослабление её сил и неспособность принимать пищу.       Но её хрупкие руки осторожно прижимаются к его груди, а холодные кончики пальцев скользят по краю его самого старого шрама. И он лежит в её тени, его изуродованная рука находит подходящее место у её щеки. Она наклоняется к нему, прекрасное создание, сотканное из его потаённых страхов. И вся она по-прежнему пребывает в блаженном состоянии.       Он смотрит на её грудь, где глубокий вырез джубана открывает то, что обычно скрыто под одеждой. Он нежно проводит костяшками пальцев по ложбинке между её грудей, зная, что под её кожей скрывается неизлечимая, не поддающаяся исцелению рана.       Затем он задаёт вопрос:       — Это ведь не имеет значения, верно?       «Взаимность, вот она, горькая правда», — звучит в его мыслях.       — Нет, — отвечает она, беря его за руку. — Но я не против.       — Если это всё равно причиняет тебе боль… — он замолкает, останавливая себя. Ему не хватает самообладания, которое, кажется, вот-вот выйдет из-под контроля.       «Почему она пришла ко мне? Почему она не сопротивляется?»       Прикосновение к её груди становится едва уловимым, после чего его рука проникает под оби и подол, вызывая напряжение в конечностях и останавливая поток мыслей. Он наклоняется ближе, заметно краснея, и бросает трепещущий взгляд на её лицо.       — Мне дозволено быть эгоистом, — произносит он.       Он нежно обнимает её, и она оказывается под ним на смятом одеяле. Её волосы, словно ореол, рассыпаются по полу. Это напоминает ему самые чувственные сны, но он быстро понимает, что всё происходит наяву, когда её ноги обвивают его.       Реальность не уменьшает удовольствия от того, что постельное бельё ещё влажное после стирки. Он едва ощущает её рёбра, потому что благоговение ослепляет его. Его рука нежно касается её затылка, и она, приподнимаясь, встречается с его губами на полпути.       Её дыхание становится всё чаще, и он ощущает, как её тело расслабляется в его объятиях. Её глаза, полные нежности и тепла, смотрят на него, и он понимает, что этот момент — нечто особенное.       В тишине комнаты слышен только их шёпот и стук сердца, который, кажется, бьётся в унисон. Время словно остановилось, и он чувствует, как мир вокруг них исчезает, оставляя только их двоих.       Он снова испытывает чувство умиротворения, которое ощущается на кончиках пальцев и на краю сознания. Незуко признаётся ему в любви, и он отвечает ей тем же, обнимая за шею. В этот момент он ненавидит себя за то, что её грудь так странно вздымается. Он вновь заключает её в объятия, вдыхая последние отголоски её запаха, такого живого и родного.       — Прости, — шепчет она, ощущая, что не в силах дать ему всего того, чего он заслуживает. Ибо чувствует приближение конца. Её терзает нелепый, абсурдный страх проклятия, который, возможно, усиливается при виде метки.       — Я хотела бы остаться с тобой, Санеми, — говорит она. — И я хотела бы отправиться с тобой.       Даже после смерти он не останется равнодушным к тому, как она произносит его имя. От этого у него всё внутри сжимается.       Ты идёшь со мной, Незуко, — говорит он, его голос звучит решительно и уверенно. Ведь он должен был уйти из жизни ещё несколько дней назад, несколько недель назад, если бы принял неизбежное. Но он будет терпеть эту боль, пока она не исчезнет. Он будет бороться, несмотря на все преграды, потому что знает, что это единственный способ быть с ней, там, где они оба должны быть.       Они не знают, что ждёт их в конце пути, будь то ад или что-то иное. Но он говорит с такой возмущённой уверенностью, как будто его предположение о загробной жизни — это непреложная истина.       — А если я не смогу? — спрашивает она, её голос дрожит от страха и сомнений. Он смотрит на неё с глубокой любовью и уверенностью, и его глаза горят огнём, который невозможно погасить.       — Тогда я найду тебя, — обещает он, обдавая её своим дыханием. — Куда бы ты ни пошла, я последую за тобой и приведу туда, где тебе и следует быть.       Она нежно обнимает его за грудь, а он ласково проводит ладонью по её обнажённому бедру. И она снова едва слышно произносит его имя.

***

      На следующее утро ей нездоровится, и он тоже ощущает слабость. Однако она едва способна сохранять ясность сознания, её дыхание затруднено. Она выглядит хрупкой, всё ещё истощённой, её тело охвачено лихорадкой. Она что-то невнятно бормочет, не может пить, с трудом фокусирует взгляд и узнаёт его. Её сознание стремительно угасает, и вместе с ним начинает угасать и его воля к жизни.       Невзирая на все преграды, пробил час. Санеми осознаёт это, обнаружив своего отца, сидящего на краю энгавы и опирающегося локтями на колени. Тот продолжает созерцать линию деревьев — жалкий человек, каковым он и является, — и сообщает сыну, что время почти настало.       И он слышит, как Генья из соседней комнаты уверяет его, что теперь всё будет хорошо.       И потому он оставляет дневник Тамаё на краю поля, прислонив его к ножнам своего клинка.       У двери он оставляет послание для Танджиро, привязывая его к початку кукурузы, чтобы ворон нашёл его. В письме он не извиняется за своё упрямство, но признаёт, что должен был открыться Незуко раньше. Его слова звучат искренне, но в то же время он осознаёт свою вину и ответственность.       Затем он сообщает, что их можно будет найти немного западнее его дома.       Снега почти нет, только тонкий слой льда по краям дорог. Ещё слишком рано, и он наконец берёт её с собой. Незуко задаёт вопрос, куда они направляются. Он отвечает, что видел деревья хурмы где-то на склонах у горы. Её глаза загораются радостью, она улыбается и говорит, что он, вероятно, самый добрый человек в её жизни. Он отрицает это, зная, что это не так.       Санеми заботливо укутывает её в одеяло и, нежно переплетя их пальцы, осторожно поднимает её на свои плечи. Они начинают восхождение по тропе, и он ощущает, как замедляется биение её сердца.       Путь кажется не сложным, пока они не достигают последнего подъёма. Здесь земля становится скользкой, а снег продолжает падать. Ноги Санеми начинают болеть, грудь сдавливает, а Незуко едва может сохранять сознание.       Ещё месяц назад всё это не имело бы значения. Ещё месяц назад он должен был привести её сюда.       Но всё хорошо, и он не сдаётся. Он продолжает идти, чтобы доставить их туда, куда они направляются. Наконец они останавливаются и присаживаются у подножия деревьев хурмы, которые сгибаются под тяжестью ещё не созревших плодов. Он прислоняется спиной к коре, и его кожа горит от жара. Но даже несмотря на это, он крепко обнимает Незуко, медленно и глубоко вдыхая. Её дыхание едва заметно и прерывисто.       Здесь они отдыхают в тишине раннего утра. Тишину нарушает лишь их слабое дыхание и случайное щебетание далёкой птицы. Как в то утро, когда они оба не спали и она считала одуванчики до рассвета.       Затем она тихо признаётся ему в любви, как это было в минувшие дни, повторяя эти слова с нежностью и страстью. Ее любовь не угасает, она всегда цепляется за какую-то частицу его души и яростно треплет её, словно желая напомнить о своей истинности.       Незуко пристально вглядывается в хурму, растущую над ее головой, и её пальцы дрожат от воспоминаний. Затем она смотрит на него и дарит ему искреннюю улыбку, наполненную задумчивостью и лёгкой грустью. Эта улыбка, лёгкая и непроизвольная, но такая искренняя, что несмотря на все обстоятельства и волнение, радость наполняет его сердце.       И она спрашивает его:       — С тобой всё будет в порядке, Санеми?       Как и во всех её письмах, будто она уходит всё же без него.       — Я иду с тобой, — напоминает он, дрожит и с трудом сдерживается. — В порядке я или нет — это не имеет значения.       Лихорадка отступила, и её рука горит ледяным холодом, когда Незуко прижимает её к пульсирующей артерии на его шее. Она чувствует, как бьётся его сердце, как каждый удар становится всё медленнее и глубже. Незуко проводит ладонью по его щеке, осторожно касаясь большим пальцем глубокого шрама под глазом. В её прикосновении — вся её любовь, вся её решимость быть рядом с ним, несмотря ни на что.       Это движение делает его уязвимым, и в его груди нарастает знакомое чувство, разливаясь между сердцем и лёгкими. Горе, хорошо знакомое, но на этот раз — другое, более острое. Всё ещё несправедливое, незаслуженное, изнуряющее.       Он прижимает её руку к своим губам, не в силах подавить злость, которая адским пламенем разливается по его крови.       — Значит, ты всё равно пойдёшь со мной? — тихо спрашивает она, глядя ему в глаза.       Он усмехается, стараясь скрыть душевную боль, которая рвётся наружу.       — Я же сказал, что сделаю это, разве нет?        Глаза Незуко закрываются, и она тихо смеётся. Из его горла вырывается короткий всхлип, который он пытается сдержать, стиснув зубы.       Жизнь забирала её у него постепенно, но, по крайней мере, она подарила ему её.       Поэтому Санеми снова и снова повторял ей, как сильно он её любит. Он шептал эти слова, прикасаясь к её костяшкам пальцев, запястью и макушке. Он прижимался губами к её виску, чувствуя, как что-то глубокое внутри него начинает увядать, превращаясь в пустоту. Но он не сдавался, когда она слабо сжимала его руку, стараясь лучше обхватить её своими слабыми пальцами.       Санеми лишь заключает её в объятия, когда она начинает угасать. Он закрывает глаза, не имея сил сделать ещё один вдох.       Незуко произносит его имя на выдохе, он едва его слышит… и теперь всё хорошо.