Тьма

Темно. Он ничего не видит, не слышит и не чувствует. Значит, так и выглядит смерть, значит, он мёртв..? Олег глубоко вдыхает, но в ту же секунду тело пронзает такая боль, что не кричит он только потому, что горло тоже перехватывает судорогой. И вместе с болью приходят воспоминания. Взрыв. Хольт. Майор Гром. Экран с рядами фотографий. Выстрел. Ещё один. И ещё. Пять пуль — одна за другой. Пылающие жёлтые глаза. Серёжа. Серёжа! — С-с... Сер... ый... — свой голос он слышит глухо, как из бочки, каждый звук даётся с трудом. Олег силится открыть глаза, разогнать темноту, может, он ослеп от взрыва? Мысли бьются, как птица в клетке. Воспоминания накатывают с новой силой. Шок. Боль. Страх. Всё не так. Он не следует плану. Нужно что-то делать. Нужно защитить, спасти Серёжу! Хольт. Взрыв. Круг замыкается. Что было дальше? Чем всё кончилось? Где Серёжа? Что с ним? Ответов нет, только темнота. Олег отчаянно пытается прорваться сквозь её завесу — увидеть хоть что-то, хоть неясный силуэт, поймать хоть один, пусть самый отдалённый звук. Хоть что-то, что даст ответ. — Сер... ёжа... — отчаянно хрипит Олег. Может быть, он рядом, может быть, придёт..? До него и в самом деле долетает какой-то звук. Олег пытается подняться, придвинуться ближе к неясному его источнику, но каждое движение отдаётся во всём теле сокрушающей болью. Сдавленно застонав, он обессиленно опускается обратно. Темнота начинает полниться звуками — постукиванием, звяканьем, тарахтением, голосами. Слов не разобрать, но голоса Серёжи среди них нет. Сердце сжимается в отчаянной тревоге. Превозмогая боль, Олег старается пошевелиться. — Серёжа... — усилием воли он заставляет пересохшие губы сложить все слоги вместе. — Р-раз... Разум... — здесь всё не так гладко, но Олег заставляет себя договорить, несмотря на отчаянную боль где-то в гортани: — ...м-мовский... — последний слог получается нечётким — теряется где-то на выдохе. — Разумовский? — долетает до него откуда-то издалека. Первое слово, которое он может разобрать. Но дальше опять лишь неясное бормотание. Олег отчаянно тянется вслед за ускользающими звуками. Он должен, должен узнать! Он пытается разлепить губы, но новая судорога боли сковывает всё тело. Темнота, уже успевшая посереть, вновь сгущается, становится непроглядной. Олег чувствует, что начинает стремительно куда-то падать. Нет, нет, нет, не сейчас! Он тяжело, со свистом вдыхает, стараясь игнорировать острую боль где-то под рёбрами, и всеми остатками разума и воли хватается за эту серость, за шум за нею, за хриплые голоса. Не обращая внимания на боль, на изматывающую усталость, на отчаянное желание всего тела провалиться в спасительную темноту. Сначала Серёжа — потом всё остальное. И тьма начинает отступать. Серость расползается во все стороны неровным пятном, как акварель на мокрой бумаге, и смывает непроглядный мрак. Олег наконец может видеть. Вокруг всё ещё словно кто-то разлил жидкий предрассветный туман, но он всё же различает смутные человеческие фигуры рядом. Олег несколько раз моргает в попытке разглядеть их получше, но силуэты искажаются, подрагивают, как пламя свечи. Зато голоса становятся ярче — он может разобрать отдельные слова, даже целые фразы. Но все они всё равно обрывочные, ничего не значащие... Олег втягивает в себя воздух, собирая последние силы — всего одно слово. — Разумовский, — как можно чётче выговаривая каждый слог, хрипит он. Олег пытается поймать взгляд хотя бы одного из мельтешащих людей вокруг в надежде, что все вопросы можно прочесть в его глазах, но тщетно. Он не может разглядеть даже лиц — всё теряется в неверной серости. — Да говорят же тебе, — доносится откуда-то глухо, будто из-под земли. — Помер твой Разумовский. Умер..? Серёжа..? Два несовместимых слова. Олегу кажется, что кто-то словно выключает свет. Едва отбежавшая тьма вновь расползается откуда-то с периферии сознания, затопляет всё вокруг. Он хочет переспросить, убедиться, что ослышался, но не может разлепить губ. Не может говорить, не может видеть, не может слышать, не может шевелиться, кажется, не может даже дышать. Нет, Серёжа не мог умереть, конечно, не мог. Это всего лишь сон. Такой же, какие пачками мучили его в Сирии. Сейчас он неловко шевельнётся, и неясная зыбкость схлынет, холодным по́том прокатившись по всему телу, и оставит после себя только липкое послевкусие. Проснуться, проснуться, вернуться в реальность, вырваться из удушающих лап сна..! Но та часть рассудка, что ещё сохраняет подобие холодности, тихо шепчет на ухо, что во снах не было боли, не было воспоминаний, не было вопросов... Нет! — мысленно рычит Олег. Этого не может быть! Он зарывается лицом в ладони, сжимается в крохотный подрагивающий комочек и скороговоркой, словно какое-то нелепое заклинание из детской книжки, шепчет «не может, не может, не может быть..!» Он видел смерть. Последние несколько лет не было ни дня, чтобы он не тонул в ней, как в бездонном болоте, медленно засасывающим всё глубже и глубже. Он убивал — когда был дан приказ и когда не оставалось другого выхода. Он спасал и не мог спасти. Он умирал, но заставлял себя выживать. Он шёл по трупам и оставлял их за спиной. Он давно перестал чувствовать что-либо — удивление, отвращение, гнев, страх, вину. Он принял смерть, он привык к ней. Но не эту. Не здесь. Не так. Крохотный мирок сотрясается, и Олег чувствует, что начинает проваливаться в глубокую непроглядную темноту. Но сейчас она словно забирает его домой. Обволакивает со всех сторон, уносит тяжёлые, мечущиеся мысли, притупляет боль, разрывающую тело и душу, дарует долгожданное отдохновение. Может быть, он наконец умирает. Эта мысль, мелькнувшая на самом краю угасающего сознания, больше не пугает, не удивляет. В свою смерть он может поверить. Может понять её и принять. Лишь Серёжину — нет.