Свет

Игорь заходит осторожно. Волков сидит на кресле, в кандалах, со стальной скобой на шее, ноги к полу, руки к подлокотникам прикованы. Не шевельнуться. Дверь с шумом захлопывается, и Волков переводит взгляд на Грома. Тусклый взгляд, словно мёртвый. Игорь останавливается у дверей, смотрит на Олега тяжело, мрачно и с вопросом. — Проходи, не бойся, не съем. Волков делает как бы приглашающий жест рукой, но цепь издевательски звякает, не позволяя ему поднять руку. Гром не сдвигается с места. — Не хочешь — как хочешь, — бросает Олег бесцветно. — Что тебе надо? — голос Грома такой же как взгляд — угрюмый, угрожающий, каждое слово отдельно произносит. — Поговорить, — бесстрастно отвечает Олег. — Ты мне зубы не заговаривай! Нам с тобой не о чем говорить! — экс-майор делает угрожающий шаг вперёд и почти машинально поднимает руку. Губы Волкова кривятся в чём-то похожем на усмешку. — Ударить меня хочешь? Пожалуйста, — он приподнимает ладони, словно показывая свою безоружность, — бей сколько влезет, — его голос не выражает ничего. — Тебе позволят. Им, — он окидывает скучающим взглядом стены и потолок, большие, даже не пытающиеся казаться скрытными камеры на них, — нет дела до того, насколько хорошо я выгляжу. Даже спасибо скажут, что кто-то это за них сделал. У самих то руки чешутся, а нельзя. Игорь не двигается с места, разворачивается только. Поза становится чуть менее угрожающей. — Я только одно хочу спросить, — глаза Олега вдруг впиваются в фигуру Грома, взгляд становится живым, внимательным, быстрым. — Как он умер? Игорь, видимо, ожидал чего угодно, но не этого. В его взгляде мелькает изумление, немой вопрос. Пояснять, о ком идёт речь, не требуется — в списке их общих знакомых мертвецов значится только один человек. Но понятнее от этого не становится. Бывший майор внимательно смотрит на Олега, склонив голову набок. Затмевающей глаза ярости, проснувшейся от одного только вида Волкова, не остаётся. Взгляд Грома скользит по заросшему лицу, пустым серым глазам, неопрятным чёрным патлам, падающим на лоб, и невольно останавливается на правом ухе. Даже сквозь слой чего-то ядерно-розового он видит запёкшуюся кровяную корку, обожжённую красную кожу, яркими пятнами выделяющуюся на шее, кажется, не достаёт даже куска мочки. Игорь хорошо знает, откуда эта рана. Очень хорошо. Слишком хорошо. Олег это понимает. Дёргается резко и поворачивает голову так, чтобы не позволить Грому видеть красно-розовое месиво. Выражение его лица неуловимо меняется — челюсти сжимаются, губы сходятся в тонкую линию, взгляд тяжелеет. — Как? — повторяет Волков. — Ты его убил? — на едва уловимое мгновение в его голосе мелькает ярость, но тут же потухает вновь. Эмпат из Игорь, может, конечно, и никудышный, но отличить гнев от торжества он сможет. Одну долгую, очень долгую минуту экс-майор полиции смотрит на Волкова. Тот не отвечает, взгляд его направлен ниже, куда-то в грудь Грому. Взгляд пустых, словно мёртвых глаз. Игорь всё ещё не понимает. Два и два не складывается, как ни бейся. Но, кажется, способ разобраться только один. Он делает несколько шагов вперёд и медленно садится на предназначенный ему стул. Олег не спускает с него взгляда, но смотрит снова куда-то мимо — на кепку, что-ли? Выждав ещё несколько секунд, Гром качает головой. — Не я. Дрон. Последний. Весь заряд выпустил, падая. Я успел пригнуться, а он... — пальцы Грома глухо ударяются о грудь. Олег отводит взгляд. Он давно это придумал. Задолго ещё до просьбы. Не смотреть в глаза. Не показать эмоций. Не позволить торжествовать. — Мгновенно? — спрашивает он быстро, тихо, надеясь, что Гром не услышит, как подрагивает его голос. Игорь качает головой. — Быстро, но не мгновенно. Успел сказать несколько слов. Взгляд Олега вновь вцепляется в лицо Грома. В крупный, волевой подбородок. — Что..? — хрипит он. — Спросил, получилось ли у нас, — Игорь внимательно следит за реакцией собеседника. — Я ответил, что получилось. Суровое, ничего не выражающее лицо Олега вдруг освещает улыбка. Не отсутствующая, бесцветная полуусмешка, которую Гром видел в каком-то репортаже, а настоящая искренняя, детская почти. Но краткая. Проходит не больше секунды, и уголки губ Волкова опускаются, и лицо вновь закрывает маска безразличия. Теперь Гром знает — это только маска. — А потом... — начинает вдруг Игорь, но осекается. Он не знает, стоит ли сообщать это наполовину, кажется, безумному Волкову. Он вообще не уверен, что верно расслышал. Но эта мимолётная улыбка меняет всё. Странная, неуместная в сочетании с пустыми, ещё минуту назад потухшими глаза. Глазами, напоминающими глаза самого Разумовского. Мёртвого. Такие же холодные, не живые. И это тем более жутко, что смотрят они с лица живого пока ещё человека. Хотя бы физически. Если Гром и не понимает всё до конца, то хотя бы убеждается в верности мелькнувшей в голове догадки. — Он назвал твоё имя, — быстро, не давая себе передумать, заканчивает экс-майор. — По крайней мере, мне так показалось. Удивительный эффект производят на Олега эти слова. Он меняется в лице, весь подаётся вперёд, насколько позволяют оковы, и впервые за весь разговор смотрит Грому прямо в глаза. Не мимо него, на высокий лоб или привычную кепку на голове, а прямо, открыто. Глаза в глаза. И эти мёртвые, пустые как у черепа глазницы вдруг вспыхивают, загораются жизнью, светиться изнутри начинают, кажется. — И ещё взглядом так шарил по сторонам, — Игорь, сбитый с толку этим диким взглядом, делает какой-то явно неловкий жест. — Словно искал что-то. Или кого-то. Глазищи эти синие на пол-лица и так и шныряют по стенам. Он совершенно без понятия, зачем это добавляет. Но лицо Олега вдруг меняется. — Подожди... — Волков сбивается на свистящий шёпот. — Ты сказал «синие»..? Серёжа... — голос его дрожит и срывается, но Олегу плевать. — Умер собой..? Гром медленно кивает, надеясь, что правильно понял слова Волкова. Тот откидывается обратно на спинку кресла, и губы его трогает улыбка. Широкая, облегчённая, настоящая, долгая. И лицо его в ту же секунду становится совсем не похожим на лицо солдата, наёмника и убийцы. Это лицо человека. Во взгляде появляется какая-то удивительная мягкость, даже нежность, пусть и смешанная с отчаянной, почти неземной болью, из груди вырывается короткий вздох, и не разберёшь — горестный или облегчённый. Игорь наконец понимает. Олег знает всё. Олег знает, кто в него стрелял, и никакой Рубинштейн ему для этого не понадобился. — Никаких денег не было? — срывается вдруг с губ едва пришедшая в голову мысль. Гром не спрашивает, почти утверждает. Язвительное «из бескорыстной любви. К деньгам... Разумеется» повисает между ними и тяжёлой пылью оседает где-то за спинами. — Какие деньги?! — Олег вскидывает голову. — Какие деньги, Игорь?! У него и копейки за душой не было! А у меня в голове остатков разума, видимо, не нашлось... Оставить его там... — голова Олега обречённо опускается. — В этой отвратительной лечебнице, с психопатом врачом. Его бы самого в эту больницу упрятать! — внезапно почти рычит Волков и глаза его вспыхивают бешенством. — Пусть на собственной шкуре попробует свои методы! Игорь почти отшатывается от этой внезапной вспышки ярости. За время их разговора он уже как-то привык к полной бесстрастности Волкова. А тут вдруг такое. Но приступ проходит также внезапно, как и начался. Олег откидывается на спинку кресла, насколько позволяет ошейник, и прикрывает глаза. — Это я виноват, — звучит вдруг едва слышно. Едва слышно, но очень твёрдо. Привычно. Видимо, Волков свыкся с этой мыслью. И ему не в первой говорить это самому себе. — Ты? — вырывается у Игоря глупо и очень нетактично. Эти слова не были предназначены для его ушей. — Я думал, ты лишь исполнитель. — Я глупец, — веско откликается Волков и глаза его вновь вспыхивают. — Ты ведь слышал. Я приходил туда, я мог просто забрать его! — впервые за весь разговор Олег повышает голос. Но это не злость. Это отчаяние. — А я поверил этой... Этому... Жёлтоглазому, — в его голосе звучит отвращение, — что Серый действительно хочет... Отомстить тебе... — в голосе Олега не остаётся ни раздражения, ни даже отчаяния. Только глухая, тупая горечь. — Не надо ему это было, — шепчет он тихо и безразлично. Гром понимает — это опять не для него. Но кто же виноват, что комната такая маленькая? — Нужен был только покой и комфорт. А я... — Олег замолкает и продолжает разглядывать носки своих ботинок, словно вовсе позабыв о присутствии Грома. Что-то ломается между ними. И, глядя на Олега, Игорь больше не испытывает ни ярости, ни ненависти. Не видит за его спиной лицо Фёдора Ивановича, разгромленный полицейский участок, неотвратимо падающий Александрийский столп, дымящийся Петергоф, стакан с ненавистным отныне японским джином. На место безжалостного убийцы встаёт несчастный человек. Одинокий, запутавшийся, каждую минуту и секунду тонущий в густой, липкой вине. Разом потерявший всё. Олегу неожиданно легко. Он может говорить. Просто говорить, зная, что видит этого человека в последний раз. Пусть так, пусть занавеси открыты меньше, чем наполовину, пусть общение происходит на каких-то едва ощутимых полутонах, но от этого разговора, практически монолога, становится легче. Словно от той горы, что он держит на плечах, откалываются несколько камешков. Гром вдруг начинает шарить по карманам. Олег следит за ним краем глаза — привычка. В карманах у отставного майора много всего — на пол падают монетки, ключи от дома, какие-то чеки. Игорь всё спешно подбирает, негромко ругаясь, запихивает обратно, не глядя, и, дойдя наконец до нагрудного кармана куртки, извлекает что-то на свет. Что именно, Волков разглядеть не может, но Гром вдруг подаётся вперёд всем корпусом и быстро, одним движением запястья, передаёт ему то, что держит в руках. Олег принимает предмет машинально и только потом переводит на него взгляд. На его ладони лежит фотография. Маленькая бумажная фотография. Уголки её загнулись, белая когда-то бумага местами чем-то запачкана, но Олег не видит этого. С фотографии на него смотрит Серёжа. Улыбающийся, счастливый Серёжа. Такой, каким Олег его не видел. Где-то в промежутке между Сирией и канителью последних дней. Он смотрит и не может насмотреться. Незаметно, насколько позволяют кандалы, поглаживает краешек фотографии большим пальцем. Серый, Серёженька... Знакомый ласковый взгляд голубых глаз, словно Серёжа целый мир обнять хочет, ярко горящие на солнце рыжие волосы, будто из настоящего пламени, чуть смущённая, но гордая, довольная улыбка на тонких губах... Даже поза, и та знакома — защитная — Серый стесняется фотографироваться, одну руку к себе подвигает, будто заслониться в случае чего, а другой знак свой складывает — Вместе. Олег смотрит долго, кажется, целую вечность. Чтобы запомнить таким. Молодым, счастливым, здоровым. Живым. Пальцы Грома безжалостно разбивают волшебство. Светлый образ ускользает из рук Олега. Он инстинктивно сжимает ладонь, будто в отчаянной попытке удержать бесценное сокровище, лишь на мгновение доверенное ему в руки, но в следующую секунду пальцы его безвольно обвисают и Гром беспрепятственно забирает фотокарточку. Но почему-то не прячет обратно в карман, а сам начинает рассматривать. — Я такую же на мемориал памяти погибшем поставил, — говорит он глухо. — Только побольше. А это первый дубль, с принтером не разобрался. Олегу безумно хочется снова взять в руки фотографию, снова, хотя бы на мгновение увидеть знакомые черты. Больше всего он боится забыть. Боится, что проснётся однажды утром, а в голове только неясное рыжее пятно. И, как ни старайся, мучительница память не подкинет больше ни одного более чёткого воспоминания. Этого Олег боится больше, чем сойти с ума от одиночества. Больше, чем мучительно умирать где-то в далёком Соль-Илецке. Смерти он не боится вовсе, она сейчас кажется чуть ли не избавлением, а одиночество теперь неизбежно в любом случае. Если только он не сумеет всё же сохранить где-то глубоко в памяти этот образ. Единственное, что осталось у него — это воспоминания. Воспоминания, которые он так боится потерять. Словно бы вместе с ними потеряет себя. Их ведь некому больше хранить. Никто, кроме него, не знает правды. За образом Сергея Разумовского никто не видит худого болезненного мальчика в приютской одежде, испуганно прячущегося за стеллажом в библиотеке с альбомом и карандашами в руках, все видят страшную чёрную фигуру с пылающими жёлтыми глазами, видят маску Чумного Доктора, огонь и разруху за его плечами, и лишь Олег знает правду. Олег, да ещё вот Игорь Гром, сидящий перед ним. И до Олега наконец медленно доходит смысл его слов. «На мемориал памяти...» Наравне с остальными. Не преступник, лишь жертва. Жертва игры, в которой нет победителей. «На мемориал памяти...» Как герою. Как человеку, который спас город. Человеку, который смог, пусть в самый последний момент, победить себя. Это не для всех, конечно. Только для Олега и Грома. — Спасибо... — вдруг срывается с его губ. Игорь не переспрашивает, не удивляется. Он понимает. И Олег вдруг чувствует какое-то странное единение. Он ненавидел Грома. Ненавидел за всё, что случилось с Серёжей, и не желал признавать, что его вина в произошедшем не меньше, напротив — лишь больше. Глубже. Теперь же всё изменилось. И Олег каждую минуту помнит о своей вине. О том, что уехал, что позволил ему вырваться на свободу, что не оказался рядом, не смог помочь, что позволил манипулировать собой, играть, как марионеткой. И помнит, чем всё это кончилось. Ему часто снится Серёжина кровь на руках. Снится пронизывающий взгляд янтарных глаз и тихий шёпот «это твоя вина...» Снятся пять пуль и оглушающее осознание — он заслужил их. Игорь не виноват. Ни в чём не виноват. Он делал свою работу, он помогал людям. Так, как всегда хотел этого Серёжа. Делал их жизнь лучше. А настоящий виновник — вот он, прикован к креслу, возмездие настигло его. Ведь худшее наказание за ошибку — это сама ошибка. Дверь за спиной Грома неожиданно распахивается, внезапным звуком прерывая поток мыслей. — Ваше время вышло, — сообщает грубый мужской голос. Игорь кивает, в знак того, что услышал, и хочет уже убрать фотографию в карман, но рука его вдруг замирает. Ловить взгляд Волкова не нужно, тот смотрит на фотографию неотрывно. Игорь быстро и коротко взмахивает ей, а потом смотрит Олегу прямо в глаза, надеясь, что сможет объяснить всё взглядом. Глаза Волкова остаются бесстрастными, и не разберёшь — понял, нет? — Не думаю, что это может помочь тебе сбежать, — добавляет Игорь негромко и наконец убирает фотографию в карман. — Сбежать? — переспрашивает Олег и невесело усмехается. Взгляд его всё ещё прикован к карману, где исчез листок бумаги. — Сними с меня кандалы, открой все двери и убери охрану, я и шага не сделаю, — серые глаза потухают окончательно, в голосе опять не остаётся ни единой эмоции. Словно кто-то свет выключил. — Зачем? Ради чего? Ради кого..? — взгляд его скользит в сторону, слова сливаются в неясное бормотание. Игорь поднимается, Олег даже не поворачивает головы. Гром делает несколько шагов к дверям и, уже собираясь переступить порог, оборачивается. Волков так и не шевелится. Сидит, смотрит куда-то в сторону отсутствующим взглядом, и лишь пальцем так и продолжает водить по воздуху, словно в руках у него всё ещё лежит маленькая бумажная фотография. *** — Эй, фьюить! — по коридору проносится негромкий свист. — Почта для особо опасных преступников! Надзиратель подходит к камере Олега. Тот поднимает голову, и тень удивления мелькает в глубине его глаз. Почта? Ему..? Кривя лицо в отвращении, тюремщик пропихивает сквозь прутья решётки свёрнутый лист бумаги. Тот с шелестом падает на пол и расправляется. Олег наконец понимает, что это. Небольшой почтовый конверт. Ни адреса, ни имени отправителя, ни даже марки. Но Олегу этого не нужно. Он знает, что в этом конверте и от кого он. Хотя и такое чувство, будто бы с того света. Надзиратель уходит, не оглянувшись, и Олег тут же бросается к конверту. Падает на колени рядом, подбирает подрагивающими пальцами и осторожно, как величайшее сокровище, извлекает на свет фотографию. С неё по-прежнему смотрит Серёжа. Такой же, как вчера — светлый, ясный, лёгкий. Такой близкий и такой далёкий одновременно. Серёжа... Олег чувствует, как губы дрожат в горькой улыбке, ощущает, как вдруг какой-то жар приливает к глазам. Он прикрывает их и ещё сильнее вцепляется пальцами в фотографию, словно боится, что откроет глаза — и нет больше лёгкого листка бумаги в ладонях. С губ внезапно срывается тихое, едва слышное «прости». Срывается и растворяется в никем не тревожимой тишине. Олег приподнимает веки, словно проверяя, но нет, всё в порядке и Серёжа по-прежнему улыбается ему. Вот только теперь Олег почему-то видит его хуже, как через пелену какую-то... Или воду... В коридоре раздаются шаги. Олег быстро моргает и спешно накрывает фотографию ладонью, будто ему восемь и он в детдоме прячет конфеты от старших ребят. И сейчас также хочется — спрятать, уберечь от всей грязи, сохранить чистой и не запачканной. Хоть что-то, хоть какой-то обрывок памяти. Единственное, что осталось. А увидят — осквернят одним только взглядом. Презрительным, оскорбительным, ненавидящим. Всё равно, что плевок. Олег поднимается, крепко сжимая фотографию между ладоней. Не может сдержаться и смотрит чуть ни каждую минуту. Будто боится, что один раз взглянет — а всё исчезло, словно и не было никогда. Будто и не жил на свете Серёжа Разумовский. Но он на месте. Смотрит также ласково, улыбается гордо. Светится весь. Олег бережно проводит пальцами по бумаге. Этот свет может разогнать мрак даже в самой тёмной и угрюмой камере. И теперь у него всегда будет своё собственное солнце. Маленькое, напечатанное на грязной офисной бумаге, смущённое улыбающееся рыжее солнышко. И другого Олегу не надо.