Инкубация

— Гектор? Упоминание его имени отрывает его на несколько мгновений от записей и он поднимает взгляд на Лололошку — все в лаборатории переводят заинтересованные глаза, отвлекаясь от срочных своих дел. Парень — человек, едва ли редкое, почти невозможное явление во всем Арнире — чуть смущается всеобщему вниманию, стеснительно спрятав взгляд в сторону, приподнимает плечи и чешет в затылке. Тишина мягко оседает в светлой, но маловатой для стольких существ комнате — Гектор решает отодвинуть пергамент, почему-то ощущая, что вопрос их друга потребует много времени для ответа. Может быть, дело было в столь знакомом ему тоне, который часто используют его дети — осознающим тяготу слов, но уступающим болезненному любопытству, что терзает каждое мгновение незнания — что был ровен, но напряжен, и в котором сдерживалась тревога от тем страшного взрослого мира. Блэк, уловивший зоркими глазами смещение ученого, повторяет за ним, прекрасно зная, что подозрения друга всегда оказывались правдивыми, с некой толикой тоски смотря на чертежи будущих проектов, не забыв испустить тяжкий вдох. У них мало времени, которое они уделяют на вопросы, которые можно задать после — если это после настанет. На Лололошку были устремлены все глаза — тот поправляет позу, выпрямляется и смотрит на Гектора серьезно. — Что именно произошло в Арнире? — он мягко улыбается на этот вопрос, но уточнение Лололошки невольно превращает улыбку в натянутую: — Тогда, перед тем, как украли печать. Пришедшая тишина заменяется тонким, но столь ощутимым напряжением для знающих — Блэк прячет взгляд, невольно пройдясь им по чертежам, по картинам — которые тот понимает вдоль и поперек, начерченные лишь его рукой, что роднее некоторых существ, что мнили его друзьями. Лефтарион же сжимает ладони, тихо-тихо зарычав. Незнающие же просто смотрят с удивлением на такую реакцию тех, чья страсть делиться знаниями горело иногда ярче самих звезд — Изначальный переглядывается с Льянорой, те кто как Лололошка лишь слышал обрывками просеченные горем события охватившими Арнир хуже вечного пламени, забравшие чужие жизни и прожегшие сердца, но, в отличие от парня, помрачнели. Даже далеко в глубинах вод, и плотного воздуха пыли то событие имело свой громкий звон, что самыми темными ночами глухо звенел где-то там, на подкорке сознания. — Если… — голос Лололошки хрипнет от краткой минуты отсутствия ответа, что длится дольше вечности в эти мгновения, когда их оглушил шепот прошлого, и тот его прочищает: — Если это слишком… — он мычит, пытаясь аккуратно подобрать слова, что не сделают хуже, не заставят их замолкнуть и возненавидеть его — Гектор мягко хмыкает реакции ученика, покачав головой. Волшебник встаёт, подходит поближе и кладет руку ему на плечо. — Всё в порядке, Лололошка, — он подтверждает свои слова кивком головы и сжатием ладони. Парень немного расслабляется под его хваткой и осмеливается посмотреть ему в глаза. — Всё же, нам стоило сказать тебе об этом ещё до всего этого, — он садится рядом — Лололошка поправляет позу и собирает ноги, чтобы Гектору было куда сесть — и долго вздыхает, набираясь сил и воздуха, невольно вспоминая и вновь проживая тот ужас, прикрыв веко. Когда он открывает его, темные зрачки анализируют его беспокойно — он вновь улыбается, в этот раз стараясь придать улыбке твердость, но нежность и надежность — так он улыбался своим детям, когда их гнали из Арнира, после особо громких и острых ссор с Линдой и улыбается перед сном, читая им сказки и уверяя, что он точно останется с ними и никогда больше не посмеет даже подумать о том, чтобы их бросить. — Что именно ты знаешь? — Немного — после болезни ты совершил какое-то открытие и тогда Арнир погрузился в хаос, в надежде вернуть своих близких, — Льярона охает и прикрывает рот рукой, наклонившись поближе, а Блэк сжимает кулаки, словно сдерживая себя и свои возгласы, — затем, чтобы остановить всё это, Лефтарион с братом решили выкрасть Печать. Ну, и Варнер, — Изначальный смотрит на всех связанных с этой историй по-новому — никто не реагирует на то, что дракон в своей человеческой форме выдыхает пар и выпускает когти. — Но что конкретно тебя интересует? — задает вопрос Гектор. После секундной заминки, Лололошка отвечает: — Сама чума. Становится оглушительно тихо — все, кроме Лололошки, знающего, рисовавшего себе ту картину ужаса и вздора, что смогла задеть каждого даже в самых далеких измерениях, но никак не осознающего всего ужаса, страха и ощущения всего этого — и все стараются не сделать лишнего движения, не желая увянуть в столь тяжкой тишине. — Как она зародилась? Она действительно была настолько страшной, что от её одного упоминания содрогаются даже те, кто едва слышал об Арнире? Невольно, взгляд Гектора начинает блуждать по всей лаборатории и останавливается на Блэке — это было чудом, что его давний друг почти не был затронут последствиями всего этого, но выражение его лица все же говорило о пережитом горе. Когда он смотрит в сторону, Гектор видит как Лефтарион сдерживает желание взять перевоплотиться, взмахнуть крыльями и улететь отсюда — так, как он привык, так как он делал всю свою пока что краткую жизнь, не желая сталкиваться с душащим весом истины. — Чума. Или как мы прозвали её в Арнире — Лиловая Смерть. Безусловно она принесла нам ничего кроме страданий, ужасов и смерти, — с тяготой отвечает Гектор, схватившись за посох, вспоминая. Как некто мертвый зашевелился, вздохнул, закричал, и после умолк вновь и навсегда — никто, никто никогда не слушал его о том, что душу зажнила сама Смерть и никакая магия не может заменить её, и все обезумели, даже не поняв, что всё было ложью. — Никто до сих пор не может понять откуда же она появилась — чума не могла быть обычной болезнью, а значит не пришла из каких-то миров. Но поражала она ядра, — глаза Лололошки интенсивно разглядывают его выражение лица, что он пытается смягчить — выходит только гримаса. Льярона касается чуть выше груди, сжав пальцы на ней, пытаясь вспомнить, как же гудит ядро, как бьется сердце, и как легко всё это оборвать за жалкое мгновение, и кривит губы от осознания ужаса. — Ядра? — тон парня сквозит непонятливостью — иногда так легко забывалось, что Лололошка, герой, которому всякая преграда, неизвестность, всё бывает нипочем. Он им чужак, словно выпавший из страниц книг про самых могучих и бескорыстных героев, призванный защищать и помогать всем и каждому. Что сама Великая Цивилизация Арнир лишь просто название для него, лишь сказка звучащая из их уст, далекое, почти несуществующее место, а сам он глупее дитя этого мира, что только начало понимать происходящее вокруг. — Магические ядра — то, что делает нас живым, то, что есть у любого существа в любом мире, — вместо Гектора отвечает Изначальный, приковывая внимание парня к себе. — Именно благодаря ядру мы можем подчинить себе магию, — он поднимает ладонь и на ней вспыхивает синие пламя. — Оно такой же важный орган как, например, сердце? — Изначальный кивает головой и сжимает руку — искорки быстро исчезают в воздухе, чаруя Лололошку на пару мгновений. — Хоть не все в состоянии заставить его работать, ядро является приоритетнее сердца — именно там находится душа, — продолжает Гектор, потерявшись в воспоминаниях сильнее — потухшее ядро вновь заискрилось магией, ещё сильнее, чем было до этого, но глаза, глаза были такими же пустыми как у мертвеца. Он дышал, что-то говорил, старался понять — но ядро быстро потухло, а сам арнирский свет не смог заменить ушедшую душу. Но кому — тем, кто приобрел надежду, желание, что сгорало горем и страхом, пониманием, что сама магия, что воздвигла из всех на пьедестал самых разумных существ, является бесполезной — было интересно это? Кто захотел слушать то, что безумные теории Гектора никогда не будут доказательными, истинными, а лишь жалким желанием принять сказку за действительность? — А чума уничтожала само ядро, — предполагает Лололошка, и судя по опущенным плечам на которые давит это бремя оказывается правым. Изначальный начинает записывать — быть может пытаться вспомнить как во всех деревнях наказывали тех, кто даже пытался заикнуться об этом, возвышали высокие стены, замыкались в своих крошечных общинах всё сильнее, надеясь, что зараза не коснется их даже в помыслах — стараясь запомнить каждое сказанное слово. В груди пробуждается тогдашний страх, ощущается то гулкое молчание в ожидании неминуемого конца проникает во всего него, вспоминаются подозрительные взгляды, что пристально следили за каждым из них, громко захлопывались городские ворота и вой тех, кто остался на растерзание монстров их лесов — перо соскальзывает в сторону, а чернила перерисовывают всё на свой лад. Он решает, что лучше отложить это дело на потом, когда на сердце не будет так тяжело. — О могущий Тангароа, — вздыхает Льярона, соскользнув со своего положения сидя и махнув хвостом — большой резервуар с водой внутри немного шатается, а пару капель падают на белый пол. — Так вот что тогда творилось — мы с сестрами бежали так далеко, как могли, искали самые темные глубины, самые пустые скопление скал. А я могу-? — она тихо коротко пищит, прикрыв рот рукой — жабры на её шее вдруг раскрылись — и спиной касается бока резервуара. — Ох, прошу, не волнуйся, — тут же пытается успокоить сирену Гектор, привстав с места. — Признаю, чума была безжалостна даже к самым сильным существам, — Лефтарион естественно приходит на ум и он невольно переводит на него глаз, — но она не так могуча в воде. Ваша магия, хоть и схожая, имеет свою защиту — то же пение, что до сих пор оберегает вас, очень способствовало к быстрому выздоровлению, — мягкая улыбка скользит по губам. — Да и магия трудно проходит сквозь воды, я прав? — Магия? — Лололошка скрещивает руки на груди. — То есть, это только магическая болезнь? — Да. Но от этого она не становится менее страшной — ты не представляешь, как она уродовала людей лиловыми гнойными ранами, вытягивала жизни за какие-то пару дней, выливала крови больше, чем даже самые безжалостные войны, и не было от неё спасения, — горько говорит Лефтарион, мучительно поморщившись. Все смотрят на него тревожно. — При первой недели её появления погибло около трех сотен — и число всё росло и росло, чума мутировала, заражала всё больше и больше существ каждой расы без исключения, затронув даже драконов. К тому времени, как мы с братом выкрали Печать, умерло около трети населения, — он обращается к Блэку: — А сколько погибло в целом? — Две трети всего населения в главном мире. Никто даже не знает приближенных цифр, если включать все известные нам измерения, — отвечает тот, вдруг посмотрев на Лололошку тяжелыми глазами. — И чума убила почти всех людей, не оставив почти никого. Взгляды сосредоточиваются на парне — тот широко раскрывает глаза, метясь между всеми ними, словно пытаясь убедиться в правдивости слов. Гектор медленно выдыхает, крепко сжимает посох и смотрит с сожалением — таким, словно они все погибли именно от его прихоти, таким, что он слишком поздно пришел к мысли, что всё дело было именно в ядре — коим парня одаривают все в комнате. Становится тяжелее, и Лололошка удивляется этому — он даже не задумывался о том, что где-то далеко, в Арнире всего пару десятков лет назад были такие же как он люди, но теперь данная новость неприятно тянет его плечи вниз. — Ох, — лишь вырывается из него и он устремляет внимание на стерильно — почти, после стольких гостей и их шагов было трудно поддерживать такую чистоту — белый пол. Парень даже не знает, какие стоит подобрать слова, дабы не сделать всё хуже, и сожалеет о том, что посмел затронуть эту болезненную, а главное слишком тяжелую для всех, тему. — А вы… — он вновь прочищает горло, но продолжает: — Вы смогли найти лекарство? — А прок в нем, если уже было некого спасать? — горестно хмыкает Блэк, пальцами пройдясь по чертежам — тогда, бессонными ночами, в тенях которых блуждали чужие души не желавшие покинуть этот мир, и оглушающе тихими днями, когда умирали тысячи и тысячи такой же безмолвной смертью, боясь и не желая нарушать воцарившуюся настороженную тишину, он также проводил пальцами по исписанным формулами страницами размазывая чернила и не понимая почему. Почему столько уравнений всегда ускользали с самой сути, никогда не складываясь в цельную картину? Почему чума стремительно мутировала, охватывая всё больше и больше существ, всегда умудряясь превзойти их в скорости, силе, перехитряя их когда казалось, что оставалось лишь совсем немного в разоблачении её могущества? Почему они поняли, что дело в ядрах так поздно? — Создали. Правда, помогало оно лишь тем, чьи ядра ещё не были затронуты, — Блэк вздыхает. — Зараженных не удалось спасти, — качает головой Гектор. Он не выдерживает всей той нервозности, что вспыхнула в нем, и встает на ноги, начав беспокойно шагать по сторонам, спиной ловя взгляды. Людей, что составляли больше половины поселения Арнира, что построили эту цивилизацию своими руками, почти не зная о магии, но созидая великое, оставалось едва сотня. Едва сотня людей, что несли горечь и неимоверную скорбь на своих ослабленных от чумы плечах. Люди, чьи сердца всегда были самыми мягкими, глаза всегда горели желанием к жизни, и чьи ума всегда допытывались до самой сути всего, и те, под чьим руководством существа объединились в сам Арнир, чахли хуже хрупких цветов под сухим и знойным солнцем. Они сгорали за часы и на глазах у, казалось бы, бессильных магов и волшебников под руководством которых магия обязана была повиноваться даже самым мелким прихотям и осуществлять самые сокровенные мечты. А после людей, гибнуть начали и остальные. — Но лекарство все же было создано, хоть и слишком поздно, — Гектор глухо хмыкает — в тоне прячется и настораживает то, что Лололошка никогда прежде не слышал и даже не был уверен, что услышит именно от него — и чужое глумление гулко пробегается по ним. Над чем же он насмехается — болезнью, для которой все их усилия были лишь детской забавой, за которой было интересно наблюдать? Над народом, что не желал вникать слишком глубоко, считал, что эта хвора станет лишь мимолетным кошмаром в истории, и не искал лекарства так, как следовало? Или же над собой, над тем, что он понял причину и осознал, что все было на самой поверхности слишком, слишком поздно? — И что оно делало? — задает резонный вопрос Лефтарион, не поднимая глаз, гадая, скольких погубило его с братом решение, или скольких они могли бы спасти, просто не пойдя на отчаянный шаг совсем ещё детей по меркам людей. — Как оно спасло оставшихся? — Гектор останавливает свои беспокойные шаги, но отвечает: — Зелье. Я создал зелье, что защищает ядро и дает ему иммунитет. Правда, я до сих пор не знаю всех последствий и точно ли оно помогло на все сто процентов — мне попросту не дали времени и шанса изучить всё до конца, — смирение оседает на его плечах, давит вниз, обнажает его истинный возраст, измученный всеми испытаниями, что холодно были даны жизнью. Тон становится совершенно глухим и тихим: — Если бы я, дурак, не грезил желанием перехитрить Смерть, то всего бы этого можно было избежать, — он качает головой и насмехается. — Тогда бы не было бы всех тех ужасов, что произошли в Арнире и… — И не было бы лекарства для оставшихся, — перебивает его Изначальный, опередив возмущения Блэка, что вот-вот готов защитить друга. Гектор переводит потерянный взгляд на него и смотрит в щелочки маски, в которых горят глаза. Льярона сводит брови к переносице и ищет у них ответы, всматриваясь в их мрачные лица — что именно сделал Гектор, раз он произносит о себе такие тяжелые слова? Блэк замечает как мечется кончик хвоста сирены. — Да, Льярона? — она смущенно опускает глаза от своего незнания, кладет локти на край резервуара и опирается подбородком на согнутые предплечья — там, на самых глубоких водах, в которые не осмеливаются заглядывать многие виды рыб, или в пустоши морей трудно было найти что-то разумнее дельфинов, и им почти никогда не удавалось поговорить с магами на равных даже на берегах суши. И это поистине глупо, чувствовать себя так, словно она не существо, рожденное в далеких от цивилизаций водах, а та, что являясь жительницей земель никогда даже не стремилась узнать, что именно заставляло бежать всех существ от этих же великих цивилизаций без оглядки, но всё же румянец украсил её бледные щеки. — Что же натворил Господин Гектор, раз ему не дали завершить такую важную работу? — она приподнимает глаза. — Что-то… ужасное? — выжидающие внимание охватывает волшебника, что сжимает посох и смотрит в радужки Лололошки — он невольно выпрямляется, стопами коснувшись пола и готовясь встать. Гектор на мгновение задерживает дыхание, но отвечает: — Я создал воскресающий ритуал, — волшебник качает головой, опускает плечи и словно всем телом опирается о свой посох — середина камня загорается слабым огоньком магии — готовясь услышать злость, презрение и гнев со стороны других во второй раз. Тогда тишина была ещё более ужасающей, с устремленными столькими глазами такими же важными магами и волшебниками, которые просто не знали как на него смотреть — как на великого ученого, привнесшего неимоверный вклад в развитие ритуалов, которого искренне уважал каждый хоть косвенно связанный с магией в Арнире, и на которого смотрели снизу вверх сам Совет, или как на безумца, что воплотил свои лихорадочные мечты и смог обмануть саму Смерть? Лололошка не выглядит особо удивленным — конечно, тот хватается ладонями за голень скорее от желания хоть как-то двинуться, не дать затечь конечностям, что никогда не находили покоя, нежели от шока сказанных им слов, и смотрит просто внимательно, словно осознавая всё бремя, что он молчаливо и раскаянно тягал на своих плечах долгие годы, будто видя его насквозь, при этом умудряясь сохранить ту самую невинность в глазах. — Всё это безумие в Арнире началось именно из-за меня. Лефтарион резко взмахивает крыльями, что громко отражаются от пустых углов и пугают своей неожиданностью — Гектор не желает взглянуть на него, прекрасно слыша резкое дыхание и кончиками пальцев начав ощущать тонкий мороз инея, начавшего медленно покрывать пространство вокруг дракона. Тот шагает назад, не отводит пристального внимания и больше не двигается, пытаясь усмирить весь свой гнев, копившийся слой за слоем целое одинокое десятилетие, и взять под контроль всё свое юношеское безрассудство под глубокие и длинные вдохи. Гектор ожидает хоть каких-то слов, жеста или действий от дракона, тщательно всматриваясь в его величественную фигуру, что теперь так старалась не вести себя также, как ведут себя его дети — идя на поводу сильных эмоций, громко восклицая и топая ногой, выражая, что не устраивает или какие слова показались слишком резкими, и давая знать, что именно творится и гремит в душе. И честно, он ему готов позволить такое незрелое поведение, не упрекнув его в этом. Как никак, даже по меркам людей, тот едва считался взрослым — а ему не было и тридцати, едва младше Блэка, которому прибавляют возраст тяготы их жизни, едва ли старше Лололошки, что до сих пор изучает этот мир с неподдельным интересом, что иногда казался просто ребенком, недавно покинувшим кров отца и объятия матери. Что эти тридцать лет для магов — и что эти три десятилетия для драконов? Лефтарион поступает благоразумно даже для себя — не повышает тона, не улетает вдаль от таких бурлящих в нем эмоций, и даже не смотрит на него с вполне заслуженным обвинением, которым его одаривал едва ли не каждый оставшийся житель в Арнире, а просто делает долгий, протяжный вдох и медленно поднимает подбородок, посмотрев ровно в его глаз. Гектор слабо улыбается — фальшиво, по привычке, так, как ему надо — а Лефтарион просто отворачивается в сторону, скрестив руки и сгорбив плечи, словно становясь меньше всех в этой комнате, несмотря на свой высокий рост. — Оно прекратилось — это главное. Остальное не имеет значение, прошу помнить, что наша цель — Варнер, — волшебник слабо кивает в подтверждении и нерешительно смотрит на всех оставшихся вне их гляделок — глаза Льяроны едва выглядывают из-за резервуара и мгновенно опустились вниз, стоило ей ими словить изумруд, Блэк, сам того не замечая, сжимает их столь драгоценные чертежи по краям, невольно их мня. Лололошка, не изменяя себе, смотрит на них заинтересованно, наклонив слегка в бок голову, не давая внезапно возникшей скорби по погибшим полностью проникнуть в выражении лица, невольно напомнив совят, которых ему как-то удалось увидеть в дупле, что смотрели на него схоже. Изначальный просто качает головой, гадая, когда их вечные разговоры подойдут к концу и они вновь приступят к тому, ради чего они не спят месяцами — он наклоняется над столом, на котором расположились фрагменты, вновь пройдясь по теориям о том, сколько именно осколков им осталось найти. — А по-моему, Гектор здесь никак не виноват, — Гектор вздрагивает, мгновенно посмотрев на него, и невольно удивляется неожиданному возгласу паренька, который в этот раз ни разу не дрогает под их озадаченными взглядами, и переводит более нежный взгляд на Лефтариона. Он отпускает голень и опирается локтем о ногу, расположив подбородок на кулаке, все же поерзав, ища более удобную позу. — Волшебник, создавший целый ритуал воскрешения? — тихо, почти безэмоционально но с толикой издевки, фыркает Лефтарион. Лололошка кивает. — А сколько из них ходят по арнирским улицам? Сколько из них живут полной жизнью, не страдают от последствий? Сколько из них удивляются чудесам света, и сколько из них страдают под гнетом Варнера? Лололошка, в отличие от того мгновения, когда он задавал самый первый вопрос, не ощущает себя скованным смущением, настороженностью излишний раз тронуть глубокую рану, а был спокоен и тверд, никак не пугаясь злых глаз дракона. Тон ровен, а радужки глаз светились уверенностью и намерением задать именно те вопросы, на которые ни он, ни Блэк, ни сам Лефтарион зачастую не могли дать четкого ответа. — Гектор, — парень обращается к нему, и маг невольно ухмыляется его поведению и кивает, — а что с тем самым первым воскресшим? Как он? — Никак, — пожимает плечами Гектор, почему-то только сейчас ощутив, как у него онемели ноги. — Никак? — повторяет Лефтарион. Гектор вновь кивает под ошеломленное выражения лица его друга. — Да, никак — я смог вернуть его к жизни лишь… на пару часов, — вздыхает он. Льярона вдруг громко вдыхает, прерывая тишину и напряжение покидает её тело — все же, все те ужасы, сказанные ей средней сестрой, что у маленькой её вызвали кошмары, так и остаются лишь страшилками, и живых мертвецов у них пока не наблюдается, и те ещё долго не будут трогать её. Она ойкает и извиняется за свое поведение: — Мне очень жаль, Господин Гектор, я не хотела как-то вас- — Всё хорошо, — качает головой он. — Не только ты была напугана этим, и реагировали на это порядком хуже, — сирена неуверенно кивает, но больше не смотрит на него из-за стыда, вновь спрятав лицо за бортик. Из всех тех из многих, многих реакций, полные ужаса, страха и ненависти, самой запоминающейся была у его жены — она отшатнулась от него словно от огня, уставилась в ужасе, видя перед собой не мужа, которого она выбрала за его мягкое сердце и светлый ум, а чудовище, которого она впервые увидела в лице Гектора, и ударила по протянутой руке, не давая коснуться. Её тихий шепот, осторожные шаги назад и страх в глазе надолго отпечатались в памяти, плотно засели под веком и до сих пор мучают его долгими и бессонными ночами. — Пару часов? Но как мы тогда воскресили тебя?! — вскакивает Лололошка, чуть пошатнувшись от резкости — Гектор вздыхает от очередных гляделок и попыток рассмотреть, найти что-то новое на его лице кроме свежих морщин. — Тогда у… усопшего, — прочистив горло и посмотрев на волшебника, осторожно подбирает слова Блэк, ловя благодарный взгляд — он не уверен, что сможет дать хорошее объяснение в данный момент, измученный фантомами того периода, — было повреждено ядро — то бишь, душе негде было храниться, а соответственно, существо не могло жить. В случае с Гектором, его душа схватилась за книгу и мы смогли вернуть ей физическое тело, однако в случае с труп… усопшими, их души уже ушли, — Лололошка медленно кивает и словно пробует каждое слово, воспринимая информацию. — И когда Гектор пытался воскресить — или точнее, заполнить ядро магией вновь — кого-то, то магия лишь временно заменяла душу, затем уничтожая ядро окончательно. Блэку было… легко говорить об этом — не он был свидетелем, как умирают дважды, возвращаются назад все язвы, а кровь начинает литься вся, и не от него отворачивались и не в его глаза боялись заглянуть. Ему строго настрого запретили приближаться в крыло, в котором это всё произошло, как и остальным ученым, и иметь хоть какой-то контакт — Блэк всё узнал лишь потом, в общих чертах, когда остатки Великого Совета точно изгнали его, спрятали, если не уничтожили, все его работы и написанные им книги, и от многих-многих уст, которые также не ведали, что именно и каким образом натворил Гектор. Кто-то вынес черновики ритуальных символов — народ не знал, что отобранная ими схема была такой же бесполезной, коими были бесчисленные молитвы обращенные к равнодушному Богу, что оставил их тысячелетия назад. Блэк до сих пор прятал ту копию, которую Гектор смог передать ему. — Арнир, — ученый морщится, — не ведал, что творил, и не желал знать, что ритуалы бесполезны. Но- — …кто хотел слушать нас? Те, ослепленные горем и своими пустыми надеждами? — продолжает Гектор. Тишина губит уши, как и то, что цвело утром — желание и вера в победу. — Мне жаль, — тихо шепчет Лололошка. Гектор позволяет себе искренность будто впервые за вечность: — Ничего, Лололошка, правда должна была всплыть, — ему неуверенно кивают и он подходит ближе, положив замерзшую ладонь на плечо парня под пристальный взгляд Лефтариона, незнающий, что сказать. — Эта информация была необходима для того, чтобы понять, ради чего мы столько стремимся. Арнир, как цивилизация существующая целую тысячу лет, не может пасть от гнета Варнера — мы не должны допустить того, чтобы она рухнула. Ведь так? — он смотрит в глаза Лололошки, которые загораются решительностью — в груди волшебника таким же образом просыпается уверенность, которую парень привносит с собой где бы он не был. Воин кивает и Гектор кивает в ответ — обратив взор на всех, он видит как все выпрямляются, как уверенность словно вдыхает новую силу во всех них, и как гнев Лефтариона тает под их решительностью и стремлением. — Мы справимся, особенно, — он вновь поворачивается к парню и улыбается ему, — когда ты с нами. Лололошка сияет. Льярона стеснительно поднимает ладонь. — Да, Льярона? — Э-эм, а что за воскрешение? — тихим голосом спрашивает Льярона. Гектор вспоминает, что единственной невеждой в их планах и прошлом Лололошка не был, и вздохнув — сегодня им не до исследований — он начинает всё с самого-самого начала.