✨ Красавица для чудовища

      Римус вышел из гостиницы продышаться, не в состоянии находиться долго в четырёх стенах. Он чувствовал не горе — с горем, по крайней мере, можно спорить, — а пустоту, которая постепенно побеждала. Вечер откровений должен был подарить исцеление, но вместо этого оказался на краю внутреннего распада.       Пить не хотелось, курить — означало пропахнуть табаком, да и замечание Доры о жёлтых пальцах не осталось незамеченным, а в дёсны втереть не оказалось ничего под рукой. Хемингуэй велел бы отведать устриц с белым вином. Бёртон предложил бы пройтись по «Анатомии меланхолии» и послушать музыку, войти в весёлое общество или сменить образ жизни. Можно было бы поиграть на музыкальном инструменте, если бы Римус, во-первых, прихватил его с собой, а во-вторых, не разнес недавно в щепки на нервной почве. Поэтому ему только и оставалось, что волком в лес смотреть да глубоко дышать полной грудью.       Дора… наивная, прекрасная душа, верящая, что человека его возраста ещё можно перекроить. До сих пор не осознала — а может, не приняла, — что он прогнил настолько, что в его раю пожухлые плоды сочатся ядом, а Мерлин и Моргана живьем разделили змея и обсасывают череп. Неспроста его Лунатиком назвали, и дело было вовсе не в хождении во сне. И всё же его грело. Невероятно грело, что Дора не поставила на нём крест, боролась за него. Ему отчаянно хотелось поверить в её версию себя: принять иллюзию за правду, сыграть себя таким, каким она его придумала по ошибке или милости, стать хотя бы на каплю достойнее её взгляда, но…       «Я подставил её». Да, вынужденно, что не отменяет самого факта. Люпин всё убеждал себя, что иначе было нельзя: ещё шаг, и хрупкая видимость мира угрожала рухнуть, обнажив противостояние, к которому он не был готов. Решение дилеммы оказалось донельзя элементарным: протокол. Да-да, именно прописные правила аврората избавили его от решений, которых он не смог бы себе простить. Одно анонимное письмо в офис с намёком на знание личности их тайного агента — и запустился процесс срочной эксфильтрации. Теперь, убрав Дору из-под удара, он мог без опаски возобновить жестокий отпор мракоборцам. Ведь, как он выяснил одним неудачным столкновением, среди законных исполнителей скрывались и продажные — те, кому поручили не арест, а убийство Сириуса.       «Если бы Дора только знала, сколько грязи замешано в этом мракобесии». Грязь. Сколько грязи он нахлебался ради Доры, и всё равно подле неё он оставался самым сытым волком.       Пока Римус обдумывал своё положение, уставившись в покачивающиеся на ветру рога елей, внутри него сработало шестое чувство. Он насторожился, ноздри раздулись, зрачок полностью поглотил радужку, делая глаза практически безумными. Сердце вдруг гулко ударило, а следом дёрнулось так сильно, что на мгновение вселило тревогу в Люпине. Зверь первым осознал происходящее, пришел в ажиотаж, в то время как мозг всё силился догнать. Прошли мгновения, как Римус почуял дивную смесь дурмана и сладкого женского аромата, взгляд тут же вперился в то место сквозь стены, где должна была спать Дора.       Он не понимал ни происходящего, ни причин, но чувствовал потребность: если не окажется рядом с ней здесь и сейчас, то потеряет остатки своего и без того расшатанного рассудка. В теле билась энергия, а возбуждение становилось всё напряжённее. Он шел обратно напролом, широкими шагами, перескакивая через три ступени разом; кого-то задел плечом и сбил с ног, но даже не оглянулся, когда вслед полетели проклятия.       Он распахнул дверь, вошёл и сразу же захлопнул, прислонился, чтобы хоть как-то обрести опору и не съехать прямо на пол, когда аромат Доры ударил по ноздрям в полную силу. Она не пахла — она мироточила. Очертания её нагого тела были подсвечены тусклым светом едва работающего ночника. Замерев хищником перед прыжком, Римус смотрел на незнакомку, метавшуюся на кровати, с трудом узнавая в ней Дору. Кожа, почти вишнёвая, стала насыщенно-яркого цвета, как после солнечного ожога. Неужели её изнутри жгло так невыносимо, что этот жар проступил наружу? Она вся покрылась испариной, пальцы приютились между ног в настойчивой ласке. Разбросанные волосы по простыням удлинились до пола, набухшие, блестящие от влаги соски вздрагивали от малейшего колебания воздуха, лихорадочные глаза метались по сторонам в поиске того, что могло помочь. От этого вида рот Люпина налился, захлебнулся слюной, язык будто распух. Римус не оставлял попыток понять, какого она вида, но одна мысль становилась всё навязчивее: она была девушкой из его мечтаний, способной читать его испорченное подсознание, принимать форму его тайного идеала.       — Ты вернулся… в комнате было темно, а я хотела пить…       Он сопоставил, что происходит: Дора выпила оставшуюся амортенцию, накачала себя лошадиной дозой афродизиака. Перед глазами проплыли строчки о редких побочных эффектах передозировки.       — Чем ты думала, куда подевалось твоё чувство самосохранения? Вышвырнула в окно другой страны? А если бы там яд был?       — Римус, пожалуйста, отставь нотации. Мне невыносимо.       А ему-то насколько невыносимо. «Дора, что же ты делаешь, ты же меня в гроб сведёшь, Мерлина ради, как ты не понимаешь!» Пульс бешено шкалил, конечности одеревенели. Чем дольше он смотрел на нее, чем дольше дышал её возбуждением, тем стремительнее его покидали остатки разумности, оставляя нечто примитивное и голодное. Он неторопливо приблизился, встал у её рёбер и смотрел. В его взгляде читался напускной укор: будто она пала по собственной вине, сама довела себя до этого состояния и теперь не имела права ждать сочувствия. Склонив голову, Римус оценивающе скользнул пальцем по её дрожащей плоти плеча, прислушался к симфонии желания Доры. Он в очередной раз признал себя мерзавцем — ведь у него всё ещё имелось противоядие, но он не отыскал в себе добродетели, чтобы тотчас облегчить её страдания. Его жадная, садистская часть упивалась видом, а собственническая требовала, чтобы он был единственным утолением Дориного голода.       — Чего ты ждёшь? — прохныкав, Дора брыкнула ногами и потянулась к волшебной палочке, но его рука тут же перехватила запястье и резко отбросила в сторону — нет, он не позволит ей удовлетворять себя так. Возбуждение постепенно отнимало у него способность мыслить, уменьшая его до существа из эгоистичных потребностей.       — Посмотри на меня, — попросил сиплый голос. Обиженная Дора артачилась, показно отворачивалась. — Посмотри на меня, — повторил он, огладив кожу. Холодная ладонь скользнула от плеча к ребрам, вернулась к вершине соска.       Римус так и не опустился к Доре, всё возвышался над ней, оттого его прикосновения сверху казались отчуждёнными. Дора встречала его скудную подачку со всей жадностью: нетерпеливо постанывала и выгибалась навстречу. Но головой всё мотала, жмурилась, сопротивляясь его просьбе, граничившей с приказом. Потеряв терпение, Римус сжал её щеки в тиски пальцев и мотнул лицо к себе.       — Смотри только на меня, — наказал он. Он хотел Дору всю без остатка, только чтобы она стала его навсегда.       — Взгляну, когда будет на что! — рыкнула она, потянувшись к его ремню, как он снова грубо отбросил её руки.       Тело Люпина отзывалось, порывалось взять её здесь и сейчас, извести на крик. Да что знали Блэки о безумии, когда Дора действует на него так? Медлил лишь потому, что отказывался брать её в съёмной комнате, что она непременно должна быть в его доме, в его спальне. Яростное желание защитить и сокрыть её сжимало грудь так, что дыхание вырывалось с хрипом. С ругательством он завернул ее в плед, спрятал от чужих глаз и взвалил на плечо как пленницу. Притворство и выдержка были отброшены. С каждым толчком шага Дора постанывала, её жар доходил до его ладони даже через слой ткани и пуха. Она извивалась и брыкалась, вопила от несправедливости.              К удаче Римуса — или, скорее, к удаче окружающих, потому что он был готов прострелить «Конъюктивиктусом» любого, — никто не вышел на её ор, а в общей зоне глубокой ночью заведовал лишь дежурный. Он приобрёл вёдра порошка для переноса через треть Англии за баснословные деньги, и в несколько каминных прыжков оказался у себя дома.       Едва Римус поставил Дору на ноги, как она выбралась из тугого плена покрывала и пинком отбросила в сторону, а следом огрела его оплеухой.       — Совсем спятил? Ещё бы на Трафальгарскую площадь меня вынес! Разве не видишь, насколько мне невыносимо? — взвыла она, замахнувшись повторно.       На этот раз Римус поймал её кисть, поднёс ко рту и вобрал губами пальцы, пропитанные её интимными ласками. Он сосал их с таким увлечением, облизывал, водил языком по перепонкам, что колени подгибались. Дора отпрянула, вырвав ладонь из извращённого поцелуя, а он лишь захохотал её прыти, хотя внутри сам весь изнывал.       — Я не хотел вгонять в тебя член в гостинице. Получишь его, когда дойдешь до нашей кровати, — задал он не то условие, не то наказание.       Дора тут же развернулась, чтобы вбежать наверх, как Римус толкнул её, прижал собой к стене и впился губами в шею.       — Я не говорил, что буду честным. — Губы Римуса изогнулись в жестокой усмешке.       Она возопила, стоило чувствительной груди счесать холодную шершавую поверхность:              — Да трахни меня уже наконец!       — «Да трахни меня уже наконец», — передразнил он, пройдясь языком по её ушной раковине. Роли поменялись: обычно Дора перечила Римусу, но сейчас он не упустил возможности вернуть должок.       — Изверг, — прохныкала она, однако нашла в себе силы оттолкнуться от стены и проследовать к лестнице, где Римус снова её атаковал, навалившись сверху.       Он вынудил её повалиться на четвереньки и ползти наверх, в то время как мешал ей, распалял имитацией полового акта, сужая её мир до фрикций и жара. Тело Доры искрилось, поясница выгибалась в желании большего. Сдавленное мычание переросло в стон, как только Римус прижался пахом к ягодицам. Его ласки становились всё смелее и требовательнее, делая с ней всё, кроме проникновения.       — Ну же, дорогая, — посмеивался он, хотя сам находился на последнем волоске разумности. В нем всё кипело, он захлёбывался и тонул в кипятке адского котла. — Разве тебя так плохо учили в академии? Разве тебя так плохо учил я? Тебе всего-то лишь нужно отбиться и пройти в другую комнату, совершить меньше двух десятков шагов.       Она взревела в ответ на его издёвку, выкрутилась ужом и понеслась в спальню. С лица Римуса сошла улыбка, он посмотрел ей вслед с неким ожесточением. Да, это он приказал ей вырваться — и тут же возненавидел себя за это, потому что не мог терпеть, как она убегает от него. Хотелось не просто догнать, а приковать. Невыносимо. Римус поднялся, и теперь ему было не до смеха. Он не спеша двинулся по её следу со сформировавшимся намерением, шаг за шагом. Однако весь его внутренний мрак рассеялся в ту же секунду, когда он увидел: она ждала его. Римус обнаружил её на своей кровати в услужливой позе: сидящей на пятках с разведенными коленями, прямой спиной, опущенными глазами и руками на бедрах ладонями вверх. Дора держалась стойко, однако всё её изнывающее тело так и била дрожь, бёдра сияли влагой.       Теперь всё встало на свои места. Теперь всё наконец было так, как должно. И даже если сейчас дверь щепками слетит с петель и в комнату ворвутся мракоборцы, Люпин встретит конец с оскалом самого счастливого подлеца и самого счастливого безумца, которому принадлежала Дора. Он позволил себе секунду насладиться ей, восхитительно выдыхавшей сиплым голосом благословенные стоны.       — Ты обещал… — напомнила Дора. Она выразила лишь единственную форму протеста, невербально лишив его одежды: ткани слушались её всегда, даже бред не лишал её этой власти.       И Римус сам пал на колени, подтянул её к себе так, чтобы лицом оказаться между её ног. В ногах Доры он обрёл свой дом — он всегда был с ней. Дора не дала ему оставаться внизу надолго, требовательно потянула к себе за волосы. Её возражения сорвались бесплодным вздохом, когда Римус поднялся ей навстречу, легко скользнув внутрь. Бёдра дёрнулись вперёд, загоняя член глубже, и Дора откинула голову, издав невнятный громкий крик. Теперь они были кожа к коже, зубы к зубам, одно суматошно колотящееся сердце возле другого. Она затряслась, крепче обхватила и сцепила лодыжки, сжала его с такой силой, словно желала досуха испить. Дора оставляла жгучие борозды на его спине, бессвязно лепетала, молила не останавливаться. Ему льстило занимать это место — место её бога. Он повёл ладонью по низу её живота, прямо поверх того места, где он двигался внутри неё, и надавил. Дрожащий голос в голове твердил, что любящие люди себя так не ведут, но животное вновь поднималось изнутри и клеймило засосом скользкую от слюны кожу, когда она прокричала свой первый оргазм. До чего же ему хотелось забыться прям так, но сегодня он желал её иначе.       — На живот, — наконец смог прохрипеть Римус, оторвавшись.       Дора так и изнывала угодить ему. Обиженно простонав, она встала на широко расставленные колени для полной открытости и упёрлась лицом в подушку. Это была классическая позиция полного подчинения. Член Люпина жадно дёрнулся, и всё стало только хуже, когда Дора, бесстыжая в своей нужде, потянулась к припухшим половым губам, обвела их пальцами и проникла внутрь.       — Идеально.       Римус прислонился к ней пахом, повёл членом по влаге, собирая её движениями, одновременно намотал волосы на кулак. В нём всё пульсировало, и он не представлял, сколько ему потребуется, чтобы унять голод. Но Дора лишь прижималась сильнее, приподнимая бёдра навстречу так, чтобы он наконец-то вернулся в неё. Римус откинул голову, сдаваясь во власть наслаждения, а после навалился на неё, пропустив руки подмышками, не давая выбраться. Дора изнывающе тёрлась спиной по его груди, отдавалась поцелуям и укусам, дрожала под его напором. Принялась шептать что-то горячо, но Римус не слышал её, наслаждался звучанием её трелей. Он сходил с ума, брал, не останавливаясь, приглушённо стонал. В какой-то миг его окончательно повело, и он тоже начал твердить в бреду, как ему хорошо, хорошо, до невозможности хорошо. Только с ней, только так, навеки.       Зарывшись в волосы на затылке, Римус погрузил зубы в нежную плоть. Ему до смерти хотелось оказаться ещё ближе. Бёдра грубо толкнулись под ласку клитора, и Дора гортанно простонала, выгибаясь навстречу. Он запульсировал и содрогнулся, мошонка поджалась до боли, уводя в бесконечную волну наслаждения.       Римус не представлял, сколько времени прошло. Волосы липли ко лбу влажными прядями, а грудь поднималась так тяжело, словно каждый вдох давался через силу. Он не покинул её даже когда они улеглись на бок, а в телах разлился удовлетворённый гул. Размякшая Дора, прижавшись к нему спиной, время от времени елозила бёдрами, вызывая очередную волну неспешного и ленивого секса. Казалось совершенно правильным лежать с ней в объятиях, измотанными, но связанными воедино.       «Господь, пожалуйста, — зародилась внутри молитва. — Пожалуйста, оставь нам это».       Его трепет сменился леденящим ужасом, когда, проснувшись раньше Доры, он узрел засохшую кровь на её холке. Когда полотно её кожи, изменившись, явило все скрываемые отметины — старые и новые. Когда она хныкнула сквозь сон, стоило ему выскользнуть из её саднящей плоти.       Римус отшатнулся, весь побледневший, прижал трясущуюся ладонь сначала к губам, потом к глазам. Самоотвращение вспыхнуло с прежней яростью, забурлило, запузырилось кипящей пеной. Он обречённо провёл пальцами по волосам, вспорол когтями скальп. На лицо потекли струи крови, заполняя глаза. С кровавыми слезами на глазах он решил всё за них обоих: Доре нельзя оставаться рядом.