🌔 Да она любит тебя!

      Едва открыв глаза, Доре показалось, что она угодила в лазарет. Кровать под ней напоминала облако, заботливо замотанное в пышное одеяло. Чувствовала она себя, впрочем, подозрительно хорошо, но количество бинтов, ватных подушечек и едкий запах настоек побудили откинуть сонливость и судорожно вспомнить, что именно вчера могло закончиться настолько травмоопасно.       Рядом на тумбочке ровным строем лежали её украшения, палочка, несколько флаконов с зельями и такой ассортимент завтрака, будто она заказала всё меню от шефа в пятизвёздочном отеле. Тонкс даже зарделась, силясь понять, чем она заслужила такую роскошь, а потом память прошедшей ночи всё-таки догнала её.       — Мордред, Пенни… — простонала она, прикрывая глаза ладонью. — Когда я просила настойку «Сна без сновидений», то подразумевала стандартный рецепт, а не личную интерпретацию бессонной ночи в бутылке. Буду знать, что нельзя заказывать зелья у хиппи.       Воспоминания о последствиях афродизиака вспыхнули слишком ярко, и Дора вместе с ними. Она уткнулась лицом в подушку, одновременно пытаясь спрятаться и сдержать довольную улыбку. «Ладно… один-один, — мысленно рассудила Тонкс, — поделом нам было грабить Снейпа».       Впрочем, довольно быстро её начало смущать другое обстоятельство: второго соучастника этого стихийного бедствия рядом не отыскалось. После такого марафона ей полагались как минимум утренние объятия, ленивые поцелуи и уютные разговоры. Хотя французские тосты с джемом тоже считались достойным подношением. Тонкс потянулась за едой и принялась за поздний завтрак, прислушиваясь к собственному телу, которое ощущалось непривычно. Не плохо — скорее наоборот. Внутри разливалась приятная, тягучая усталость, мышцы гудели, кожа оставалась слишком чувствительной, даже к прикосновениям простыней. Но было и что-то ещё. Какое-то странное ощущение, которое она никак не могла уловить и определить точно, а подобное с метаморфами случалось редко, ведь собственное тело было им предельно понятным.       «Душ. Мне срочно нужен душ», — решила Дора, не желая тратить время на самокопание.       Тонкс шустро скользнула в нужную комнату — которая, к слову, могла похвастать красивой плиткой, ванной на витых кованых ножках у панорамного окна с видом на безмятежное озеро. Она задержалась у зеркала, недовольно прищурилась на бинты. Те выглядели совершенно неуместно, будто её собирали по частям после миссии, а не после ночи, о которой совершенно нельзя сожалеть. Одна повязка за другой была содрана и отправлена в мусорную корзину. Без них картина выглядела не сильно лучше: теперь вместо мумии она напоминала поганку в лиловую крапинку — спасибо белоснежной коже, которая ухитрялась покрываться следами от малейшего прикосновения.       — Даже ирландцы не мучаются с подобной чувствительностью, — пробурчала Тонкс себе под нос, торопливо маскируя особенно заметные отметины.       Затылок оставался единственным саднящим местом. Поморщившись, Дора осторожно отлепила повязку, после чего растёрла между пальцами остатки лечебной кашицы, пытаясь определить состав. Рыбий запах и сияние навели её на растопырник и серебряную пыль, стандартную первую помощь при ранах, оставленных проклятым существом. В её случае — при укусе оборотня.       Тонкс приподняла волосы, подхватила переносное зеркальце и повернулась к основному так, чтобы видеть себя со спины. Укус выглядел припухшим, но чистым: кожа не была рваной, воспаление не расходилось, а значит, заживёт без проблем. Дора не удержалась, провела по проколам кожи подушечками пальцев, проверяя чувствительность. Реакция тела оказалась настолько внезапной, что она резко втянула воздух сквозь зубы, ощущая, как вдоль позвоночника прокатывается горячая дрожь, а грудь напрягается от возбуждения.       — Моргана милостивая!.. нужно попросить Римуса кусаться так почаще, — пробормотала она, усмехнувшись, после чего поспешно залезла под бодрящий душ, искренне надеясь, что холодная вода хоть немного приведёт её в порядок.       Однако, быстро разобравшись с утренними делами, самого Римуса она так и не обнаружила. Более того, стоило Доре пройтись по его угнетающе пустому дому, как внутри начало медленно нарастать неприятное чувство, будто он покинул его второпях и не собирался возвращаться.       Тонкс слишком хорошо разбиралась в нём, чтобы не упустить очевидное. Она остановилась посреди комнаты и схватилась за голову, ошарашенно оглядываясь по сторонам.       «Мордред… Он опять спасовал, увидев последствия».       И ведь самое раздражающее заключалось в том, что Люпин был прав насчёт опасности, но неправ в способе их разрешения. У умных людей был один крайне мерзкий порок: мнительность. Они слишком многое просчитывали, слишком далеко заглядывали вперёд и в какой-то момент начинали верить, что придуманные ими сценарии уже неизбежны. Римус именно так и действовал: бесконечно прокручивал в голове все возможные развилки, а затем пытался предотвратить неугодные ещё до того, как кто-либо успевал сделать выбор самостоятельно. Судя по всему, в его версии событий Дора обязательно должна была сломаться, а самоизоляция — лучшее проявление заботы.       — Спокойно, Тонкс, всё под контролем, — пробормотала она, пытаясь сдержать хлынувшие эмоции.       «Так теперь называется «под контролем»?» — немедленно отозвался внутренний протест.       — Силенцио, — шикнула она самой себе. — Это просто его очередной временный заскок, который нужно переждать.       «И тебе совсем не жалко своих стараний?»       А этот вопрос бил куда больнее. Ей бы встряхнуть Римуса хорошенько, провести очередную воспитательную беседу о построении крепкого союза на разговорах, а не на исчезновениях. Но Тонкс попросту не нашла в себе сил пуститься по его следу. Её гордость была задета, а задетая гордость любит дистанцию. Жаль было и себя, и старания, которые уходили на нескончаемую борьбу со страхами оборотня. Его бесконечные внутренние метания крайне изматывали.       «Столкнём его дом в озеро? Может, устроим ураган? О, придумала! Давай шарахнем по нему серией молний?» — не унимался внутренний голос, стремительно раздувая обиду в полноценный акт возмездия. Дора очнулась только тогда, когда окатила маслом всю кухню, явно заходя в своих фантазиях слишком далеко.       — Отставить разрушительные реакции, Тонкс! — скомандовала она, отбрасывая пустую бутыль в рукомойник. — Порубить с плеча мы всегда успеем, как насчёт найти в ситуации что-то хорошее?       «Терпила».       Тонкс недовольно цокнула языком, но всё-таки была вынуждена признать: при всей бесячести поступка Люпин невольно оказал ей услугу. Исчезнув с её горизонта, он оставил Доре свободу действий: поговорка про то, что в любви всё как на войне, в их случае приобретала буквальный смысл, поэтому Тонкс не собиралась упускать открывшуюся возможность. Тем более что формально она находилась на больничном, а значит, временно выпала и из поля зрения аврората. Впервые за долгое время она могла вести собственное расследование без надзора, приказов и непрошенных попыток направить её в безопасную сторону.       Одна лишь мысль об открывшихся возможностях придала Доре сил. Вернуть оборотня к своим ногам она ещё успеет, сейчас же ей самое время сосредоточиться на дяде.       Переборов горькую обиду, заперев её где-то глубоко внутри себя, Тонкс покинула место поражения и переключилась на работу. Ей предстояло проанализировать пополнение улик, а в качестве штаба выбрала самое безопасное место из возможных — собственную спальню в родительском доме. Мама и папа были удивлены её внезапному возвращению, но радость перевешивала любые вопросы, которые они пока благоразумно не задавали.       Рабочее пространство Доры, впрочем, отказывалось ограничиваться одним столом. Расследование постепенно расползалось по всей комнате вместе с ней самой. В какой-то момент Тонкс улеглась на пол и закинула прямые ноги на стену, рассудив, что прилив крови к голове обязан положительно сказаться на мыслительном процессе.       Палочка быстро замелькала в воздухе, выводя на потолке один магический «слайд» за другим. Схемы, пометки, имена, даты и маршруты постепенно перетекали по комнате. Разумеется, вскоре появилась и традиционная стенка расследования с фотографиями, заметками и вопросами, картами и красными нитями, соединяющими подозреваемых, события и её собственные догадки в единый клубок паранойи. Но чтобы действительно собрать картину воедино и не утонуть в хаосе собственных мыслей, Дора начала вести записи и последовательно конспектировать всё, что ей удалось выяснить.

      Запись первая.

      Упрямый журнал мародёров по-прежнему отказывается сотрудничать. Я уже и так и эдак пыталась его разговорить, но страницы остаются пустыми. Новость, мягко говоря, дрянная.       Зато отметины на стенах хижины в Хогсмиде всё-таки дали результат. Я сопоставила паттерн с картой и смогла восстановить примерную траекторию передвижения дяди. Судя по всему, команда Шарпа неплохо прижала его и вытеснила на юг — сейчас Сириус почти у границы Англии. Правда, предугадать следующий ход всё ещё сложно: он постоянно петляет, предугадывая, где его будут искать.       Мама тем временем решила, что лучший способ помочь расследованию — не давать мне работать ни секунды спокойно. Постоянно заглядывает в комнату с хитреньким прищуром, всё намекает, что во мне что-то изменилось. Но во мне всегда что-то меняется! Теперь она причитает, что порой не верит, что я её дочь. Замечание только на первый взгляд обидное, но она это любя. Ей нравится, что я пошла в папу, ведь она считает его человеком лучших качеств.       А вот словить жалящее заклинание за пререкания всё равно обидно!       Планирую время от времени наведываться к Римусу, вдруг меня всё-таки осенит именно в доме мародёра, и я замечу нечто, что упускала раньше. Ладно, кого я пытаюсь обмануть. Конечно, мне просто хочется подкараулить его для выяснения отношений.       Но дом он от меня не закрыл. А значит, надежда остаётся тоже открытой…

      Запись вторая.

      У меня ничего не получается. Неудачница я, ходячее недоразумение. Не понимаю, как я вообще до сих пор дожила…

      Запись третья.

      ДА Я, МЕРЛИН, САМАЯ УМНАЯ ВЕДЬМА ЭТОГО СТОЛЕТИЯ! Пялившись и экспериментируя с журналом, должно быть, бесконечность, я заметила заметные вмятины на бумаге. Выходит, сами записи невидимы, но они всё еще существуют! Тогда я достала мягкий грифель, заштриховала одну из страниц, и под серым слоем начали проступать буквы. А затем и предложения! Записи всё ещё там!       Да, читаются они пока как предсмертные каракули человека в трясущейся телеге, но это уже что-то. Эврика! Теперь мне нужны все энергетики магической Британии, чтобы расшифровать как можно больше и быстрее.       Что касается Римуса… от него по-прежнему ни слова. Дверь в дом всё ещё открыта, но сам он изменился. Будто потускнел — сделался мрачным, пустым, если не заброшенным.       Нравится ли мне это ощущение? Нет.       Остановит ли оно меня? Ха, тот же ответ.

      Запись четвёртая.

      Расшифровка идёт бодро, у меня явно талант к штриховке. Журнал постепенно поддаётся, мне удалось вытащить из записей несколько заклинаний и трюков, которыми Римус и дядя сейчас водят за нос мракоборцев.       Как ведьме на службе, мне полагается немедля отправить всё это в аврорат, но я не стану. Потому что, как бы отвратительно это ни звучало с профессиональной точки зрения, я люблю этих идиотов и хочу помочь им. И, раз они меня не подпускают добровольно, значит, придётся нагонять их самостоятельно и навязываться силой. Ждите меня, упрямцы.       Мама тем временем продолжает свою собственную спецоперацию. Теперь ей срочно понадобилось познакомиться с Римусом за семейным ужином, причём она давит так сильно, будто он уже сделал предложение. Пока удаётся отбиваться рассказами про экзамены в Хогвартсе и занятость профессоров, но, зная маму, это лишь временная отсрочка.       Чую, долго скрывать его не получится. И… до чего же я сильно скучаю по Римусу.

      Запись пятая.

      Дом Люпина определённо чудит. Грюмий глаз даю, у него характер! Чем чаще я в нём появляюсь, тем менее депрессивным он выглядит. Скрип половиц стихает, комнаты будто становятся светлее, а сам дом снова начинает походить на жильё человека, а не на логово тоскующего призрака. Но стоит мне пропасть на пару дней, как всё возвращается: пыль, холод и ощущение, будто здесь давно никого не ждут.       Отражение хозяина, не иначе.       Сегодня я решила остаться здесь на ночь, и дом опять преобразился почти до неузнаваемости — стал таким же уютным и гостеприимным, каким был в самом начале нашего знакомства. Даже радужные солнечные зайчики заплясали по коридорам! И, если честно, мне ужасно хочется верить, что это я возвращаю ему жизнь, потому что его владелец ко мне неравнодушен… а не потому, что я окончательно свихнулась на почве недосыпа и расследования.       Что касается самого расследования, журнал оказался куда полезнее, чем я ожидала. Большую часть записей, судя по стилю и содержанию, вёл Питер, и это просто кладезь компромата на мерзавца. К моему облегчению, на Римуса и Сириуса в нём ничего не нашлось, кроме как перебора с розыгрышами, которые, в принципе, были ожидаемыми. Но ничего криминального.       Разве что мне теперь понятно, почему Снейп так недолюбливает Поттера…

      Запись шестая.

      Устроила себе небольшой перерыв от расследования. Вернее, попыталась.       Мама настолько активно взялась за мою личную жизнь, что мне пришлось спасаться бегством в дом Римуса. Причём у меня не отпускает подозрение, что именно этого она и добивалась: чтобы я перестала киснуть у них и поскорее вернулась к своему «молодому человеку». Знала бы она, насколько всё на самом деле сложно.       Ничего особенного сегодня не произошло. Я просто сижу в столовой Римуса, делаю записи и внезапно понимаю, насколько сильно скучаю по нему. По его теплу, по его спокойному, сиплому голосу. Да Мерлин, даже по его дурацкой привычке пихать в меня шоколад после любого намёка на стресс.       Я всерьёз думала, что если с головой уйду в работу, то тоска постепенно отступит. Сработало же когда-то с Чарли. Но с Римусом всё оказалось иначе. Уизли я стёрла без желания вернуть прошлое. Без Римуса я совершенно не представляю будущего.       Хочу сладкое.

      Запись седьмая.

      Что. За. Неделя. Для начала — журнал оказался куда страшнее, чем я предполагала. В нём велись записи не только о школьных шалостях мародёров, но и о событиях после выпуска. Вот где собака зарыта, началось самое интересное и жуткое. Питер играл на два лагеря, его список должников рос экспоненциально. Пока что я дошла до свадьбы Лили и Джеймса в семьдесят восьмом, но мне нужно поднажать и как можно скорее добраться до восемьдесят первого. У меня плохое предчувствие.       Хотя это ещё не всё: Римус приходил. Я не видела его, но чувствовала его присутствие. Да кто не почует приближение оборотня? Сдаётся мне, он был под дезиллюминационным заклинанием и, вероятно, рассчитывал остаться незамеченным.       Не вышло. Этот невозможный человек оставил мне заготовки в холодильнике, поставил стирку и расставил цветущие ветки деревьев по вазам по дому, после чего снова исчез. Всё это, конечно, ужасно трогательно, но больше мне хочется съесть его самого… Глупый. Продолжает терзать себя и меня.       А еще у дома распустились весенние цветы, яркие брызги на фоне темной земли. Первыми появились голубые гиацинты, такие шишечки. Следом — фиолетовые крокусы с желтой сердцевиной. А потом и вовсе повыскакивали разноцветные тюльпаны. Нежно зацвели и какие-то дикие плодовые деревья, чьих названий я не знаю. Теперь двор выглядит так, будто кто-то рассыпал разноцветный попкорн, особенно когда поднимается ветер и срывает лепестки.       И, Мерлин, как же это радует глаз.

      Запись восьмая.

      Римус продолжает скрываться в доме и, судя по всему, всерьёз полагает, что если я его не вижу, то не замечаю его присутствия.       Наивный. Я могу сколько угодно критиковать его — и имею на это полное право, между прочим, — но проблема в том, что этот невозможный человек одновременно ведёт себя и ужасно мило. Он продолжает тайком оставлять мне маленькие подарки: то свежий шоколад рядом с записями, то свежие выпуски моих любимых журналов, то ассорти самых вкусных фруктов и ягод, то идеально заваренный имбирный чай именно в тот момент, когда меня начинает мутить от расшифровок.       И… мне приятно. Настолько, что я только сейчас осознала одну крайне неловкую вещь: у нас ведь толком не было периода ухаживаний. Я ведь отобрала его у нас, запрыгнув на Римуса — в прямом смысле. Пока он пытался действовать осторожно, красиво и романтично, я упорно тащила наши отношения вперёд так, будто это соревнование на скорость и кто-то должен вручить мне кубок за самое стремительное соблазнение оборотня.       А теперь… теперь за мной впервые в жизни по-настоящему ухаживают, правда, в стиле крайне эмоционально подавленного эльфа, но всё же.       Я всё ещё злюсь на него, но ненавидеть не могу — как ни стараюсь. И как же мне хочется, чтобы Римус наконец нашёл в себе смелость выйти ко мне, а не прятался по теням собственного дома. Но нет. Ему по-прежнему кажется, что для меня будет лучше, если его не станет рядом.       Чёртов лицемер.

      Запись девятая…

      Дора продолжала вести дневник страница за страницей, день за днём. Процесс записей помогал ей удерживать мысли в порядке и не захлебнуться в происходящем окончательно. Негодование никуда не делось, её до сих пор болезненно задевали действия Римуса «Сам Решу» Люпина. Он посчитал её недостаточно сильной, чтобы позволить самой выбирать, с чем она готова справиться, а с чем нет. Он снова всё решил за неё, снова попытался защитить ценой собственного исчезновения.       Но вместе с тем в ней начала прорастать надежда. Надежда на то, что их отношения еще подлежат спасению. Надежда появлялась в мелочах. В размытом силуэте Римуса, который иногда удавалось уловить краем глаза, когда он подходил слишком близко и дезиллюминационные чары на секунду подводили. В едва слышимом скрипе половиц среди ночи. В том, как матрас осторожно прогибался под весом, и родное тепло устраивалось за её спиной. И тогда Тонкс, продолжая изображать спящую, сама придвигалась ближе и устраивалась на нём, как на подушке, чувствуя, как он замирает на мгновение, будто до сих пор не верит, что ему это позволено.       Надежда жила в его осторожных прикосновениях, в тысяче ночных объятий и ещё большем количестве невысказанных извинений. Даже увязнув в болоте собственных страхов и сомнений, Римус всё равно продолжал тянуться к ней, желал называть её своей. И именно поэтому Дора не сдавалась.       Чего она совершенно не ожидала, так это ужаса, который накрыл её, когда она добралась до последней записи журнала мародёров одной апрельской ночью. Тонкс тогда была в доме одна и, устроившись на диване, одновременно похрустывала яблоком и заштриховывала последнюю продавленную страницу журнала мягким грифелем.       За окнами бушевал настоящий потоп. В глуши непогода слышалась особенно громко: дождь с остервенением бил по озеру, тарабанил в окна и крыши так, будто пытался пробраться внутрь дома. Не обращая внимания на яростный шум вокруг, Дора целиком отдалась работе. Даже когда особенно сильные раскаты грома прокатывались по дому такой вибрацией, что отзывались где-то в рёбрах, Тонкс продолжала сосредоточенно вести грифелем по странице, пока под серым слоем постепенно не начали проступать буквы.       Как вдруг скрип карандаша мгновенно оборвался. «31 октября 1981 года». Дора застыла, будто дата обожгла её прямо через бумагу, по спине пробежал холодок. Она слишком хорошо понимала, что именно скрывается за этими цифрами.       Журнал захлопнулся и отправился на столик. Тонкс уставилась на потёртую обложку, не решаясь открыть её снова. Ей внезапно стало страшно — по-настоящему страшно — потому что она чувствовала: эта страница изменит всё. Не просто добавит новую улику или подтвердит догадки. Нет. После неё уже ничего не останется прежним. Дора натянула плед до подбородка, притянула колени к лицу, будто пряталась. Замотала головой, серьёзно подумывая о спиртном напитке для храбрости.       «Так, давай без этого, ты справишься, Тонкс», — настроила она себя. Она несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя собраться, и всё-таки потянулась обратно к журналу. Но стоило пальцам коснуться обложки, как за окнами полыхнула молния, а в следующую секунду весь дом погрузился во тьму.       Дора сглотнула, хоть и никогда не считала себя трусихой.       — Прекрасное совпадение. Просто великолепное.       Тонкс прождала несколько минут в надежде, что магия дома стабилизируется и свет вернется, но нет. Искушение бросить затею давило как никогда, ну или хотя бы отложить её до утра… или когда мама будет рядом. Но в глубине души Дора уже понимала: она не сможет уснуть, пока не узнает правду — а значит, придётся читать. Чтобы хоть немного взять себя в руки, она подтянула к себе рамку с колдографией молодых мародёров. В тусклых вспышках молний знакомые лица казались живыми. Вздохнув, Дора провела пальцем по дяде.       — Сириус Блэк, Сириус Блэк, Сириус Блэк, — трижды повторила она в надежде, что он явится перед ней. — Я не подведу тебя.       На всякий случай она перебрала известные молитвы (в том числе Мерлину, Моргане и основателям), и только тогда пересилила волнение и подступилась к финалу. Кончик палочки вспыхнул тусклым, дрожащим светом.       «Убежище Поттеров всё ещё не раскрыто, но я работаю над этим. Мне удаётся притворяться настолько безупречно, что даже Бродяга начал подозревать Лунатика в предательстве. Идеально. В его глазах я жалкое ничтожество, какой из меня помощник Пожирателям? А вот Римус… Римус тихий, замкнутый, кто знает, что у него в голове. Впрочем, по этой причине идиот спихнул ребёнка именно на меня, а не на Лунатика. Клянусь, я оказываю Сириусу величайшую услугу в своей жизни…»       Дора резко подняла голову.       — У дяди есть ребёнок?..       Вопрос потонул в стихии и страхе: полыхнувшая молния вспорола темноту и на краткий миг осветила силуэт незнакомца в дожде за окном, а последующий гром вверг Дору в такую трясучку, что палочка выпала и укатилась в кромешную темноту.       Тонкс застыла. За спинкой дивана медленно, с протяжным скрипом, открылась входная дверь. Это был не Римус, его присутствие она бы узнала мгновенно. Но самое жуткое заключалось в другом: дом всё равно впустил незнакомца.       Внутри у Доры будто всё перевернулось: сердце тяжело отбивало секунды где-то под рёбрами, дыхание стало поверхностным, а слух обострился до предела. На фоне её оцепенения мужчина двигался пугающе быстро. Он вихрем пронёсся через комнату в кухню, распахнул холодильник и начал судорожно рыться внутри. Банки и контейнеры летели через плечо на пол, разбиваясь и раскатываясь по полу, пока он не нашёл оставленный Дорой ужин. Сгорбившись над столешницей, незнакомец жадно вгрызся в тарелку, не доставая приборов. Тонкс ничего не оставалось, кроме как сжаться, пока её пробивала дрожь под изголодавшееся чавканье мужчины.       Она сползла с дивана и пробралась на кухню на трясущихся ногах, придерживаясь за стену, чтобы не упасть.       Со спины он напоминал большого чёрного пса, вставшего на задние лапы: длинный силуэт настороженно дёргался, тёмные волосы спадали до лопаток тяжёлыми волнами, и даже без света они отливали серебром редких седых прядей. Под поношенным пальто угадывались окрепшие плечи; худоба оставалась, но уже не выглядела болезненной. Ошибки быть не могло.       — Дядя… — позвала Дора, собираясь произнести это лишь мысленно, но писклявый, почти детский зов всё равно предательски вырвался наружу. Её внешность поплыла вслед за эмоциями, воссоздав версию той девочки, которую он когда-то оставил.       — Малышка? — прохрипел Сириус, повернувшись к белоснежной, кучерявой Доре. — Нет, это Азкабан мне окончательно мозги выжег, я уже невозможное вижу.       Дора часто-часто закивала, прижимая ладони к губам, словно иначе просто не удержала бы рвущиеся наружу эмоции. Она не плакала из-за Римуса даже когда было больно, даже когда хотелось. Но стоило увидеть Сириуса живым посреди кухни с крошками на лице и диким взглядом загнанного человека, как внутри что-то окончательно надломилось. Слёзы хлынули, она осела прямо на пол, пытаясь вдохнуть сквозь рыдания, а Сириус оказался рядом так быстро, будто испугался, что она исчезнет, если тотчас не дотронется до неё. Он подхватил её под руки, поднял и усадил на высокий кухонный стол.       — Дора, милая моя, — выдохнул Сириус и сгреб её в объятия в порыве наверстать все пропущенные годы разом. Он прижал её к себе почти душа, раскачивая их из стороны в сторону, оставил на её виске крепкий поцелуй. — Да как же… да что же… — вопросы никак не формулировались до конца, застревая в горле в горькой радости воссоединения.       Дядя, мокрый и холодный, запачкает и её грязью, но Доре всё равно, потому что он самый долгожданный, самый родной.       — Я верила, — лихорадочно шептала, уткнувшись лицом ему в плечо. — Всё это время верила, что мы увидимся… Ты обещал вернуться.       Сириус судорожно выдохнул ей куда-то в макушку.       — Обещал, — глухо отозвался он, чувствуя, как его сжирает вина. — Ох, довелось же тебе довериться самому безответственному человеку, которого только видел этот свет…       — Я всегда тебе верила. Безоговорочно.       — Наивная глупышка, — хрипло усмехнулся он.       Они проговорили до самого рассвета. Сначала сбивчиво и жадно, перебивая друг друга вопросами, потом всё спокойнее. Тонкс смеялась сквозь остатки слёз, слушала, прижавшись к дяде боком, и никак не могла перестать проверять реальность происходящего. Она то цеплялась за рукав, то касалась ладонью его руки, опасаясь, что он снова исчезнет, стоит ей отвернуться. Постепенно гроза начала стихать. Компанию им вскоре составил чёрный пряный ром «Кракен», и беседа потекла не просто рекой, а бескрайним океаном. И без того болтливая Дора ограничилась парой глотков, а Сириус, забивший на понятие границ, со смаком нажрался в хлам сорокапроцентной крепкостью. Дом, ещё недавно казавшийся холодным и тревожным, теперь был наполнен голосами и почти забытым ощущением семьи.       В некое предрассветное время вернулся Римус. Ему поплохело, едва он увидел Сириуса и Дору, замечательно проводящих время. После очередного приступа хриплого пьяно-усталого смеха, Сириус заметил его и поманил:       — А-ха-а! Лунатик! — радостно протянул он, размахивая бутылкой. — Ты чего там застыл как беспризорник? Иди сюда. Кстати, познакомься с моей племянницей — Дора. Представляешь, выросла!       — О! О! Так у нас парад «Ревелио»? — захлопала Тонкс в ладоши. Прежде чем Римус успел хоть как-то отреагировать, она подскочила к нему, повисла на руке и с абсолютно счастливым видом потащила к Сириусу. — Дядя, я кручу роман с твоим Лунатиком. Ну скажи, семейные ужины теперь станут куда интереснее?       Из Сириуса изверглось лающее «ха», после чего он зашелся истерическим смехом до срыва голоса.       — Конечно-конечно, а я тогда министр магии. Дора, чудо ты моё, всегда знала, как рассмешить старика! — отмахнулся он, отказываясь допускать даже подобную вероятность.       Сириус открыл рот, собираясь отпустить очередную шутку, как постепенно начал замечать, что никто кроме него не смеётся. Тонкс стояла с самым оскорблённым видом на свете, Римус же никак не мог найти свой голос, обрабатывая ситуацию и новые вводные об их родстве.       — Вообще-то, это правда, иначе что я забыла в его доме в глуши под «Фиделиусом»?       Смех Сириуса сошёл на нет, он мрачно уставился на друга исподлобья.       — Ну а ты чего молчишь, Лунатик? — тихо спросил он с опасной спокойностью. — Это моя племянница сейчас бредит, или ты решил добить меня после Азкабана?       Римус наконец-то решился пошевелиться и мысленно шагнул под «Аваду». Он сплёл их пальцы в замок и, взглянув на Бродягу решительно-тоскливо, кивнул, подтверждая её слова.       Только тогда все иллюзии Сириуса рассеялись. Последние остатки веселья исчезли с его лица вместе с красками. Он видел перед собой не взрослую девушку, а кучерявую малышку, коей она была двенадцать лет назад, которую совратил серый волк, у которого с клыков стекала похотливая слюна.       — Кастрирую ублюдка! — рявкнул он так, что стены дрогнули, однако встать с дивана так и не сумел, удерживаемый щупальцами «Кракена». — Мало тебе было втюриться в мою сестру, так ты ещё растлил племянницу, пока я в тюряге гнил?!       Римус напрягся, готовый ревностно обозначить границы своей личной жизни, но Дора его опередила, лениво отмахнувшись от дяди в щи:       — Ой, да прекрати. Я вела половую жизнь еще задолго до Римуса, дядя.       Сириус был поражен в самое сердце, каждое предложение било его по больному. Восприятие реальности сломалось: маленькая племянница из его памяти внезапно оказалась своенравной взрослой леди со своей личной жизнью, характером и — Мерлин упаси — предпочтениями в мужчинах. Дора, почувствовав слабину Римуса и Сириуса, вошла во вкус и продолжила наносить удар за ударом:       — И, к слову, он со мной порвал, — сладчайшим голосом добавила она, всё так же не отпуская руку Римуса. — Ну… или как это назвать. Вышел за хлебом, запаниковал и не вернулся.       — Дора, я… — дёрнулся было он оправдаться.       — Совсем зазнался, волк плешивый?! — с новой силой взревел Сириус. Он предпринял повторную попытку подняться с дивана для немедленного акта возмездия, но алкоголь и гравитация заключили против него временный союз, поэтому всё закончилось тем, что он опасно перекосился набок. — Да как ты смеешь отказать моей племяннице?! Потоплю как щенка, глазом не моргну. — С каждым новым рывком он умудрялся принимать всё более нелепую позу на диване, пока наконец не выдохся окончательно. Несколько секунд Сириус тяжело дышал, мрачно глядя то на одного, то на другую, после чего неожиданно устало махнул рукой. — Ладно… — буркнул он, проваливаясь глубже в подушки. — Я тут это… тихо посижу, переведу дух, пока вы выясняете свои отношения.       — Отличная идея, дядя. Ведь это у тебя лучше всего получается: сидеть, — нахамила Дора.       Сириус оскорблённо приоткрыл рот, но, судя по тому, как его качнуло, и достойный ответ временно покинул поле боя вместе с координацией и трезвостью.       Тонкс тем временем перевела взгляд на ошарашенного Римуса, который, кажется, только сейчас в полной мере осознал, что умудрился влюбиться в племянницу своего лучшего друга. Выглядел он так, будто ему только что сообщили сверху о существовании нового персонального круга ада.       — Чего стоишь? — вздёрнула она подбородок. — Не слышал, что гость велел? Пошли, поговорим. — Она выразительно указала в сторону лестницы.       — Я буду здесь. Зови, если что, я его обработаю! — бойко крикнул Сириус вслед, которого ноги не держали от слова «совсем».       — Себя обработай сначала, дядя, — проигнорировала Дора пьянчугу, внезапно вставшего на защиту её чести.       С мрачной целеустремлённостью пастуха, загоняющего особо проблемного барана обратно в стойло, она проследовала за Римусом на второй этаж. Тот, после короткого колебания, выбрал небольшой кабинет в дальнем конце коридора.       — Я должен объясниться.       — О, ещё как, — Дора облокотилась лопатками на закрытую дверь, придавив её ботинком согнутой ноги, и скрестила руки на груди.       Люпин не спорил, более того, выглядел так, будто смирился с любым исходом разговора. Вся его привычная собранность куда-то исчезла; перед ней стоял человек, болезненно уставший от самого себя. Слишком долго он нёс эту ношу, слишком долго жил с ощущением, будто под рёбрами застряла заноза, до которой невозможно дотянуться, словно в черепной коробке невозможный зуд, который не унять ничем.       — Я поступил отвратительно, — тихо сказал он после паузы. — В тот момент мне казалось, что уйти будет правильным решением. Что так я хотя бы избавлю тебя от… себя. Но это было трусостью. — Он отвёл взгляд и устало скрыл лицо в ладонях. Потом он вспомнил резолюцию и отбросил руки, переставая прятаться, являя себя. — Мне тяжело признавать подобное, Дора. Я испугался, и своим страхом я унизил тебя куда сильнее, чем любой правдой, которой боялся. Мне до сих пор страшно, — признался он почти шёпотом. — Но сейчас я хотя бы нашёл в себе мужество не убегать, а встретиться с последствиями лицом к лицу.       Тонкс молчала, оценивающе смотря на Люпина. Если уж быть честной, она простила его гораздо раньше этого разговора. И вовсе не из-за слепой влюблённости, как, возможно, решил бы кто-нибудь со стороны. Просто все эти дни она слишком ясно чувствовала его раскаяние: в каждом ночном возвращении, в осторожных объятиях, в маленьких подарках, оставленных по всему дому, в его невозможной привычке любить её исподтишка, будто даже на это он не имел права. Хорошо, что он всё-таки пришёл сам, потому что ещё немного, и Дора отправилась бы ловить его серебряной цепью.       В оправдание Римуса, раскаяние выглядело искренним: он не произносил заученных фраз и не пытался выгородить себя красивыми словами. Наоборот, всё его напряжение и затравленность в глазах выдавали признание поражения. Собранный облик пошёл трещинами, обнажив выпотрошенное нутро. Помнится, в одно из их противостояний в школе, Тонкс в шутку задалась вопросом: а проигрывает ли хоть когда-нибудь этот гениальный и хитрый профессор? И если да, то как выглядит в такие моменты? Теперь она знала, и его раздавленность совершенно не приносила ей сладость победы, отнюдь. Не тогда, когда проиграли они оба.       Шли минуты, Люпин всё озвучивал накопившееся. Дора слушала его… и одновременно и нет, потому что эта пластинка успела прокрутиться уже сотню раз. Что он ей не подходит, что рядом с ним опасно, что он причинит ей боль, что ей будет лучше без него. Мерлин, да она уже могла сама закончить за него половину этих речей. Заевший граммофон. Игла снова и снова проходилась по одной и той же борозде, вспарывала Римуса изнутри. Тонкс отчаянно хотелось снять эту заевшую пластинку и разбить об стену, чтобы они перестали ходить кругами вокруг одного и того же, чтобы вместо бесконечного скрежета прошлого у них наконец появился шанс написать что-то своё. Новую мелодию — неидеальную, местами хаотичную, но живую и полную надежды.       — Говори прямо и без лишних слов: ты хочешь быть со мной? — жёстко оборвала Дора его поток самоедства.       Вопрос выдернул Римуса из собственных мыслей, он резко вскинул голову и сразу кивнул.       — Да, — поспешно добавил он, твёрдо и без колебаний, словно это была единственная вещь в мире, в которой он никогда не сомневался.       Тонкс тяжело выдохнула.       — Тогда у нас проблема, Римус. Большая. Огромная, — она развела руками, подчёркивая масштаб катастрофы. — Ты относишься ко мне как к хрустальной вазе, которую надо поставить подальше, беречь от всего мира и желательно вообще не трогать. И да, это по-своему трогательно, но пойми одну вещь: когда ты уходишь ради моей безопасности, ты меня не сохраняешь, а разбиваешь на осколки.       Он заметно дрогнул.       — Когда я увидел тебя тогда… — голос его сел, брови свелись к переносице страдальческим изломом. — Мне стало отвратительно от самого себя.       — Я догадалась. Но в этом есть и моя вина тоже.       — Нет, Дора, вина полностью на мне…       — Неверно, — отчеканила она и подняла ладонь, заставляя его замолчать. — Я виновата в том, что слишком долго держала тебя в неведении. Ты испугался, потому что не знал всей картины. А не знал ты её потому, что я была слишком занята поцелуями с тобой, чтобы нормально объяснять важные вещи. — Она раздражённо скрежетнула зубами. — До чего же я ненавижу говорить о своих слабостях… — С этими словами Дора закатала рукав кофты, обнажив руку. Даже при тусклом освещении были видны бледные следы старых синяков, тонкие отметины от самых обычных столкновений и прикосновений, которые у другого человека давно бы исчезли бесследно. — Без метаморфомагии у меня самая хрупкая кожа из всех возможных, — уже спокойнее продолжила она. — Серьёзно, самая. Для примера: однажды я сходила на баночный массаж и потом неделю выглядела так, будто меня пытались убить в тёмном переулке. — Уголок её губ дёрнулся в кривой усмешке. — Но это не означало, что я умирала, верно? И уж точно не означало, что мастера стоило посадить в Азкабан. — Она опустила рукав и уже мягче посмотрела на него. — То же самое было и тогда, Римус. Да, выглядело всё жутко, но со мной всё было в порядке, даже если внешне казалось, что это не так.       Римус молчал. Он смотрел на неё с немой мольбой, будто она и только она может положить конец его метаниям. Его вело что-то упрямое и властное, даже древнее, побуждая защищать и беречь. Дора видела, что он усваивает новую информацию, но этого не было достаточно, чтобы пересилить установку.       — Когда мы познакомились, я была для тебя ученицей, девчонкой, которую нужно обучать, опекать и оценивать баллами, — Дора провела ладонью по волосам и устало вздохнула. — И мне кажется, этот образ так глубоко засел у тебя в голове, что ты до сих пор не можешь увидеть меня настоящую. Давай я расскажу тебе, чем вообще занимаются в академии мракоборцев. И нет, это не только пробежки по утрам и красивые дуэли под героическую музыку. — Тонкс начала загибать пальцы. — Нас гоняют через леса в ливень такой силы, что вода хлюпает даже в лифчике. Нас заставляют сутками не спать, чтобы проверить, как мы работаем на истощении. Мы ползаем по грязи, по щебню, по битому камню, пока брюхо не начинает гореть. Нас учат снимать проклятия с ограничением по времени, предварительно эти же проклятия на нас и накладывая. — Её голос оставался бесстрастно-спокойным. Да, звучало жутко, но это был её пройденный путь. — Нашу выносливость проверяют не тестами на листочках. Нам ломают концентрацию, нас бьют, швыряют, провоцируют. Пресс проверяют ударами палок. Учат держаться под болью. Учат сопротивляться «Круциатусу», пока тебя буквально выворачивает изнутри. И если кто-то ломается, то ему просто говорят подняться и продолжать. Это работа мракоборца, Римус. Нас готовят не к уютной жизни, а к тому, что нас однажды попытаются убить. Поэтому если ты правда думаешь, что я рассыплюсь от жёсткого секса — который, между прочим, был офигеть каким приятным, — и пары укусов, то ты очень, очень недооцениваешь и меня, и мой болевой порог. — На этих словах у неё даже мелькнула тень улыбки. — Более того, мне однажды на девичьем гадании вообще предсказали мужа-вампира. Да, со сверхъестественным видом вышла небольшая накладка, но сам факт остаётся фактом: морально к тому, что меня будет кусать суженый, я готовилась уже давно.       — Дора…       — Я не договорила! — рявкнула она так резко, что грохнула ботинком по стене. Римус тут же умолк. — Я пытаюсь донести до тебя простую мысль, — продолжила Тонкс, тяжело дыша от накопившихся эмоций. — Я понимаю риски отношений с оборотнем, понимаю последствия и готова рискнуть. Ты того стоишь. Мы того стоим, Римус. Но я не собираюсь быть одной, кто борется за отношения, и все твои приступы начинают порядком поднадоедать. Я считаю, будет справедливым, если я отвечу тебе тем же.       Римус сжал челюсти, предположив, что она хочет покинуть его на время. Он даже не успел закончить смиренный кивок, как Дора стремительно оторвалась от прохода, преодолела расстояние между ними и врезалась в него всем телом, после чего вгрызлась в его шею. Её порыв нельзя было назвать поцелуем — это была и расправа, и метка — но оттого она была не менее чувственная. Она будто пыталась впустить под его кожу одну-единственную мысль: «Хватит от меня бежать». Конечно же, жадность Тонкс не обошлась одним разом: она присасывалась к его коже снова и снова, нарочно заострив зубы, нанося ему раны и зализывая их, обсасывая — пока вся его шея от ключиц до ушей не приобрела воспалено-багряный цвет.       Римуса кусала и боль, и тревога, но сквозь всё это пробивалось другое чувство: почти невыносимая сладость. Полнолуние было совсем близко, зверь внутри мог ощетиниться, взреветь, воспринять напор Доры как вызов и ответить агрессией на её попытку доминировать. Но вместо этого волк довольно урчал и принимал её клеймо. Только ей позволено удерживать зубами его оголённую шею, только ей. Римус всё переживал из-за своего внутреннего чудовища, что только сейчас осознал, что его выбрала девушка с не менее хищным сердцем.       — Ну вот, теперь мы квиты, — хрипло выдохнула Дора. — Ты ведь знаешь, я влюбилась в тебя в Хогвартсе. Не потому, что ты весь из себя такой загадочный и матёрый, нет. Ты источал комфорт и тепло, уют и безопасность. Мне казалось, что рядом с тобой можно пережить что угодно, что ты заслонишь меня от любых ветров, убережешь от любых опасностей. Мне не нужен молодой и красивый — красивой буду я за нас обоих. Я ищу верного и надёжного. — Дора подняла взгляд на него, и в этот раз за её привычной дерзостью слишком проступила уязвимость. — Пожалуйста, Римус, перестань уходить от меня. Я просто этого не выдержу. Я так скучаю по тебе.       Он прикрыл глаза от невыносимого удушья вины. Но Дора всё ещё давала ему шанс, и он готов за него бороться.       — Я приложу все силы, чтобы стать достойным тебя, дорогая, — пообещал он.       Они потянулись друг к другу и почти скрепили примирение долгожданным поцелуем, как вдруг снизу раздался оглушительный грохот, будто кто-то с размаху шарахнул метлой по потолку. Вместе с тем послышалось глухое, рассерженное замечание: «Не вздумайте трахаться находясь со мной под одной крышей! Будете спать в раздельных комнатах!»       — Мерлин, Сириус, — мученически простонал Римус, мысленно подсчитывая, сколько дерьма ему предстоит выслушать, прежде чем Бродяга смирится с существованием их романа — причём в собственном доме.       Дору же выходка не смутила.       — Игнорируй его, — фыркнула она. — Он сейчас вырубится быстрее, чем успеет придумать нам новые правила совместного проживания.       Она продолжала прижиматься к груди Римуса, слушать его щемящее сердце, и Римус снова потеплел, возвращаясь в её любовь. Они стояли, вжавшись друг в друга комочком, пока Дора внезапно не встрепенулась.       — Погоди минуту.       Она резко отстранилась, метнулась к двери и, бросив ему через плечо ободряющую улыбку, скрылась в коридоре. Спустя пару минут Тонкс вернулась обратно с внушительной и опасно покачивающейся стопкой книг, журналов и каких-то исписанных тетрадей в руках.       — Вот! — торжественно объявила она, сгружая всё это богатство на комод рядом с ним. — Смотри, что я насобирала в твоё отсутствие. Мне было над чем подумать, и меня осенило, что для серьезных отношений с оборотнем мне следует закрыть все вопросы теории. Тем более ты у нас, профессор, любишь говорить на языке разума и требуешь деликатный подход…       Уголок губ Римуса дрогнул.       — Дора…       — Нет, дай договорить, — ткнула она в него пальцем. — Я серьёзно. Я поняла, что часто была упрямой и лезла напролом, уверенная, что смогу вытянуть всё чисто на энтузиазме. Но этого оказалось недостаточно, и если мы действительно хотим быть вместе, то мне нужно научиться понимать не только тебя-человека, но и звериные тонкости. Поэтому я хочу, чтобы ты ознакомился с собранными мной пособиями по отношениям с ликантропами — а их нашлось довольно много в честь года оборотня — и отметил то, что может касаться нас.       — Ты… — потерял речь Римус, переводя взгляд с Доры на стопку и обратно. Она хотела узнать его. Она готовилась жить с ним. Для Римуса её жест был красноречивее тысячи слов. Он взял её руку и поднёс к губам, поцеловал её пульс — будто бы пытался поцеловать сердце. — Ты чудо из чудес.       Дора тут же просияла, ведь именно такой реакции она и добивалась. Их жизнь всё равно обещала быть сложной — ссоры, страхи, полнолуния, упрямство с обеих сторон никуда не исчезнут. Но впервые за долгое время в Римусе зародилась твёрдая уверенность, что они справятся.       Когда эмоции между ними немного улеглись, Римус позволил себе задать вопрос, который крутился у него в голове с самого прихода.       — Раз уж мы договорились узнавать друг друга лучше, можно и мне проявить любопытство к твоему виду? — осторожно спросил он. — Ты сегодня выглядишь иначе, я никогда не видел тебя в подобной форме.       — А, этой?.. — стыдливо осеклась Тонкс.       Пока она демонстрировала ему кожу рук и увлечённо читала лекцию про стержень, метаморфомагия полностью рассеялась. Сейчас перед Римусом стояла не привычная яркая Тонкс, а её копия с молочно-белой кожей, светлыми, почти серебристыми кудрями и прозрачно-розовыми глазами. Настолько бледная, будто её нарисовали лунным светом.       — Такой меня задумала природа, — пробормотала она, неловко дёрнув плечом. — Но потом я решила, что лентяйке не хватило фантазии, и додумала за неё.       — Почему? — искренне озадачился Римус, ведь впервые за всё время знакомства Дора впервые проявляла нечто, похожее на комплекс.       — Ну как же, Римус, ты не видишь разве? Самая яркая волшебница лишена и капли цвета. Даже глаза у меня не эффектные, не какие-нибудь вампирские, а просто настолько бесцветные, что в них только капилляры и видно. Жутковато выглядит, не смотри слишком долго.       — Глупости, — мягко возразил Римус. — В твоих глазах можно заблудиться. — Он провёл большим пальцем под её нижним веком, заворожённо изучая необычный цвет, который распространялся и на мутно-алые зрачки. — Ты похожа на лунный свет, Дора, на первый снег. Я без ума от тебя любой, но мне бы очень не хотелось, чтобы ты принижала то, что тебе дано.       Тонкс смущённо поморщила нос.       — У меня даже губы бледные…       Он прижался к её лбу своим, потёрся носами.       — На этот случай я знаю весьма действенный способ заставить их покраснеть.       Он медленно наклонился к ней, и от одного только взгляда Римуса у Доры предательски перехватило дыхание. Моргана! Он действительно смотрел на неё так, будто она была красивой. Не на её яркие метаморфозы, не на цветные волосы или же на придуманные образы, а на неё настоящую: бледную, бесцветную, странную — и был совершенно очарован.       Их губы почти соприкоснулись.       — Алло, вы чего, под «Оглохни» там? — вновь прогремел снизу Сириус, не переставая стучать.       Дора застонала и уткнулась лбом Римусу в плечо, он же издал досадный, клокочущий звук. Да, их семейная жизнь будет сложной, но отнюдь не скучной. Не с такими родственниками уж точно.