🌛🌕🌜 Смирение

      Едва разошлась экзаменационная комиссия, Дора тут же отыскала Римуса и вцепилась в его рукав:       — Ты расстроился? Что я вернулась без предупреждения?       — Нет, конечно нет, — заверил он, в одночасье рассеив её беспокойство. — Признаюсь, в последнее время я начинаю нервничать, когда мы надолго остаёмся порознь. Не представляю, чем вызвана подобная зависимость, граничащая с манией, но я скорее рад, что ты нашла меня первой.       Сказав это, он вдруг выдал настолько нехарактерный для себя жест, что у Доры перехватило дыхание. Наклонившись, Римус по-звериному потёрся щекой о её плечо, будто ластился. Внутри всё растеклось мурашистым теплом, а сердце набухло от нежности — до чего же Доре нравилось, когда они вступали в гармонию и удивительным образом попадали в одну волну!       Увы, школа — место не только публичное, но и точка обитания занудных старост, которые считали своим священным долгом вмешаться в чужое счастье. К Доре подступили два крайне напористых гриффиндорца, которые так и привлекали внимание к себе выразительными покашливаниями, переходящими в туберкулёзный хрип.       — Грюм, — строго позвал Перси, поправляя очки в роговой оправе. За этот год он заметно вытянулся, окреп и, что особенно опасно, начал верить в собственный авторитет. — Ты пропустила подготовку к экзаменам.       — И тренировки по квиддичу, — немедленно добавил Оливер. Вот кто за год не изменился ни на йоту.       — Привет, ребята, я тоже рада вас видеть.       — Не заговаривай нам зубы.       Момент препираний, и вот уже каждый из них подцепил Дору под локоть и поволок по школьным делам, игнорируя её торможение пятками. Обернувшись через плечо в поисках поддержки, Дора наткнулась на глумливый взгляд Римуса и тут же поняла, что помощи ждать неоткуда. Этот предатель не только не собирался её спасать — он откровенно наслаждался зрелищем. В зелёных глазах плясали смешинки, а улыбка балансировала на грани наглости, которая некогда одновременно выводила её из себя до дрожи и заставляла влюбиться ещё сильнее. «Ну что, мисс Грюм? — словно дразнил его взгляд. — Неужели вы подведёте собственный факультет?»       Почувствовав, как начинают гореть уши, Дора наградила его самым красноречивым прищуром из своего арсенала, пообещав сразу несколько разновидностей мести, после чего позволила утащить себя на обсуждение экзаменов, соревнований и прочих повесток выпускников, которые, судя по напору Перси и Оливера, были важны ничуть не менее спасения магической Британии.       Финал мая закружился своим чередом. Старшекурсники корпели над раскрытыми книгами, над пергаментами, исписанными до дыр, над колбами почти иссякших чернил. Сидели тесным кружком, словно вокруг невидимого костра, и смеялись вполголоса, потому что серьёзность экзаменов была вещью важной, но не настолько важной, чтобы не ткнуть друг друга локтем под ребро и не спросить:       — А ну, угадай, который час. Только без «Темпуса»!       Кто-то отвечал:       — Час. Ну, может, два.       Другой, зевая над конспектом, прибавлял:       — Полтретьего, самое позднее.       И тогда кто-нибудь, торжествуя, отодвигал штору, за которой наливался рассвет:       — Полпятого, ребят. Полпятого.       И все замирали на миг, поражённые тем, что время, оказывается, летит. А утром, когда экзамен сдавался, школа становилась одним огромным сердцем. Оно билось в коридорах, под лестницами, у дверей кабинетов, возле окон. Все ждали результатов — и не только своих, нет. Не менее важно было, как сдали друзья. Кто выйдет первым? Кто побледнеет? Кто рассмеётся? Кто сделает вид, что всё равно, а сам будет держать в руке палочку так крепко, будто только она удержит над пропастью.       Но не только экзаменационной порой славилась школа в мае. Едва бил колокол окончания занятий, как из дверей с визгом свободы высыпали ученики. Не шли и не выбегали, а именно высыпали на зелёные поляны, сбрасывая мантии и галстуки.       Кто-то падал прямо в траву и лежал, раскинув руки, словно хотел обнять весь небосвод. Кто-то запускал воздушных змеев, и те, шурша яркими крыльями, поднимались к облакам. Другие играли и сбегали в Хогсмид, окончательно переставая бояться выговоров.       А по ночам — после того, как Дора, разумеется, приструнила кальмара — они выплывали к каменистым островкам озера, где разводили костры. Огонь сперва капризничал, кашлял искрами, притворялся слабым, а потом вдруг вспыхивал, лица вокруг становились медными и живыми. Тени прыгали по камням. Одни протягивали руки к жару, другие молчали, пристально глядя в пляски языков пламени. Кто-то начинал вспоминать первый курс, и все тут же перебивали друг друга:       — А помните, как?..       — Нет, подожди, всё было иначе!       — Я свидетель!       Они вдыхали дым, щурились, кашляли, смеялись снова — и смех взлетал к звёздам.       А потом осыпались последние цветы с деревьев. Было жаль расставаться с их хрупкой красотой, но лепестки уходили не напрасно. Там, где произошёл невидимый поцелуй пыльцы, уже зарождалась новая жизнь под сердцем самого лета. И казалось, что так устроено всё на свете: что-то прекрасное должно осыпаться, чтобы дать место чему-то ещё более зрелому. Так и старшекурсники. С них слетала прежняя «школьность»: привычка ждать разрешения, бояться каждого результата, мерить жизнь семестрами и каникулами. Под ней обнаруживалось что-то новое, только еще неизведанное.       Любимые гриффиндорки Доры — Анджелина, Алисия и Кэти — вытаскивали её творить воспоминания, потому что чувствовали: всё происходящее уже становится прошлым. Вскоре началась пора съёмок для выпускного колдоальбома, и Криви оказался нарасхват, уделяя особое внимание Доре, Оливеру и Перси. Оливер же загорелся идеей сделать безумную фотографию всей команды, и спустя полчаса споров, перестановок и попыток убедить Макгонагалл не смотреть в сторону башни Гриффиндора у них родился шедевр.       Охотницы Вуда с помощью липких подошв непринуждённо шагали вверх по отвесной стене башни. Анджелина, зам. капитана, возглавляла процессию: одна рука упёрта в бедро, другая прижимает к боку квоффл, подбородок гордо вздёрнут, а взгляд устремлён куда-то вдаль, будто впереди её ждёт очередная победа.       Чуть ниже Кэти звонко смеялась, придерживая ладонью подол форменной юбки, который ветер пытался превратить в знамя свободы. Алисия, наоборот, воспользовалась ситуацией, удерживая мяч на кончиках пальцев и демонстрируя такое мастерское чувство баланса, будто всю жизнь ходила по башням боком.       У Доры же бита лежала на плече коромыслом, свободная рука покоилась в кармане мантии, а ухмылка обещала неприятности каждому бладжеру в радиусе ста ярдов.       Вокруг них кружила мужская половина команды на мётлах. По мнению Криви, вышел лучший снимок года.       А однажды Дору настиг самый настоящий сюрприз в лице Пенни и Кьяры.       — Наша очередь, — заговорщически постановили пуффендуйки, хватая её под руки и уволакивая прочь раньше, чем она успела возразить. — Так как свой настоящий последний год ты бессовестно пропустила, мы обязываем тебя сделать штрафное колдо.        Отведя её за угол, они, весело шушукаясь, выудили из сумок комплекты чёрно-жёлтых мантий барсучьего факультета.       — Не одной же тебе играть в ролевые игры старшекурсницы, — подмигнула Пенни.       Кьяра солидарно фыркнула, а следом проворчала:       — Я совсем не против переодеваний, но у меня совершенно нет идей для снимка.       Девчонки покосились на Дору — в конце концов, они затеяли событие для неё, и ей решать, какой момент воссоздать.       — Ай да прикинемся, будто мы на первом уроке Травологии! — решила она. — И непременно с деканом Стебль.       Декан оказалась настолько рада увидеть своих бывших учениц вместе, что сперва расцеловала Пенни и Кьяру, а потом сгребла в объятия Дору и долго не отпускала её, успев заодно пожурить шёпотом за то, что эта негодница столько времени не показывалась в её владениях. Через несколько минут вся компания уже стояла в теплице, окружённая знакомым запахом влажной земли и магических растений. Профессор Стебль собственноручно выдала девушкам рабочие фартуки, перчатки и пушистые защитные наушники, а потом, подумав, вручила такие же и Криви. Дора, Пенни и Кьяра ухватились за толстый стебель особенно крупной мандрагоры. Пенни от усердия даже высунула кончик языка, Кьяра размяла плечи.       — Готовы? — прокричала Тонкс сквозь наушники.       — Что? — проорала в ответ Пенни.       Кьяра показала поднятый большой палец.       — Скажите «А-а-а!» для фотографии! — скомандовала профессор. — На счёт три!       Троица дружно рванула стебель на себя, и ровно в момент, когда мандрагора покинула горшок, вся теплица дружно завопила.       — А-А-А-А-А-А!!!       Полыхнула вспышка, навсегда сохранив момент, в котором три выпускницы Пуффендуя, Помона и крайне оскорблённое растение вопили в унисон, совершенно счастливые от происходящего. Позже Дора будет долго рассматривать это колдофото и всякий раз улыбаться, потому что на нём было запечатлено не просто воспоминание: сколько бы факультетов она ни сменила, её дом оставался именно на Пуффендуе.       И кажется, кажется, Дора наконец-то получила завершение своей главы в Хогвартсе, которое так не хватало ей всё это время — и обрела душевный покой. Даже самая беспокойная девушка находит момент, когда может опустить плечи и сказать: всё.       Теперь можно было двигаться дальше… и непременно вместе с её профессором.       Таким же чутким, добрым и лохматым, каким он предстал перед ней в их первую встречу, но теперь словно сбросившим с плеч невидимый груз. В Римусе окрепла некая новая внутренняя решительность. Он больше не оглядывался на собственное счастье с опаской, не отступал на шаг назад всякий раз, когда судьба протягивала ему что-то хорошее, и Дора с тихой радостью наблюдала за этой переменой. Вопреки её бездельной занятости, Люпин постоянно находил Дору в замке и проявлял знаки внимания, что льстило ей, распаляло её внутреннее солнце радости — ведь до этого главным образом инициировала встречи именно она. Он похищал её у хихикающей своры подружек, под школьные шепотки и взгляды, но ему было всё равно на школьные условности. Ровно как и ей.       Дора окончательно выдохлась от секретов и вывалила Римусу всё как есть — про Министерство, план Фаджа со Скримджерем. Зелень его глаз сменилась с безмятежно лесного на штормовой. И хоть он оставался подле неё — всегда с любовью, всегда с заботой — мысли его постоянно пускались в расчёты. Его построение планов теперь работало на повышенных скоростях и сложности, пытаясь придумать, как обхитрить аж три группы спецагентов. Он был умён, на грани гениальности, но не всесилен.       Однажды они выбрались на один из холмов, с которого открывался вид на Хогвартс, где устроили пикник. День выдался тихим и сонным. Стелился туман, а в воздухе кружило столько пуха, что казалось, будто лето решило попробовать себя в роли зимы. Белые пушинки цеплялись за траву, за рукава одежды, за волосы, а замок за этой полупрозрачной завесой выглядел непривычно далёким, размытым силуэтом из сказки, который мог раствориться в любой момент.       Дора полулежала на расстеленном Римусом плаще, опираясь на локти и щурясь на светлое небо. Рядом тихо шелестела листва, а сам Римус стоял поодаль, докуривая сигарету. С недавних пор он почему-то окончательно уверился, что обязан беречь её от всех вредностей мира, включая собственные привычки, и теперь неизменно отходил в сторону, как бы Дора ни ворчала, что дым её совершенно не беспокоит.       Она наблюдала за ним из-под ресниц. За тем, как ветер треплет его волосы, как он задумчиво смотрит вдаль, как замирает между затяжками, прислушиваясь, как стряхивает пепел. Дора залюбовалась, временами ей казалось, что волк в Римусе живёт не только в полнолуние.       Когда он наконец вернулся, то не устроился рядом сразу. Вместо этого опустился на траву и подкрался к ней по-звериному плавно. Было в его движениях нечто неуловимо волчье, так не похожее на человека, но при этом нисколько не отталкивающее. Добравшись до неё, он улёгся между её ног, обвил ладонями бёдра и, словно найдя самое правильное место на свете, уткнулся лицом ей в живот.       — Почему дядя оставил нас позади? — не переставала задаваться вопросом Дора, рассеянно вглядываясь в белёсые очертания Хогвартса сквозь туман.       Римус ответил не сразу.       — Срыв был неминуем, — с тяжестью признался он. — Я почти год пытался уравновесить, убедить его не рубить с плеча и смотреть дальше собственного гнева. Всё повторял, что теперь у него есть ты, есть Гарри, есть люди, ради которых стоит дорожить свободой, а не выбрасывать её дар ради одной-единственной мести. Питер отнял у него двенадцать лет жизни. Отнял друзей, будущее, доброе имя. Но, если уж на то пошло, тем самым сам обрёк себя на самое жалкое существование из всех возможных. Будь я на месте Сириуса, то не подарил бы ему быструю смерть, а запер его в теле крысы навечно.       — И изъял бы его у Уизли и бросил в Азкабан, или алхимику на испытательный материал, — внесла важное уточнение Дора. Её до сих пор воротило, что Петтигрю использовал звериную форму, чтобы спать с мальчиками.       Римус весело хмыкнул, одобряя её жестокость, но всё же тоскливо-задумчиво продолжил рассуждать о Блэке:       — Я почти был уверен в своём успехе. С недавних пор Сириус наконец-то начал внимать, почти оставил свою одержимость… как… — он нахмурился, будто пытался ухватиться за объяснение, которое так и ускользало от него. — Что-то изменилось после твоего возвращения на службу. Он стал раздражителен, ругался по малейшему поводу, срывался на мне чаще обычного. Несколько раз мы серьёзно поссорились. Он перестал обсуждать свои намерения, отказался действовать сообща и всё больше замыкался в себе. Сейчас мне кажется, что Бродяга воспринимает свою вендетту Питеру как нечто исключительно личное, как кровный долг, который не должен касаться ни тебя, ни меня.       Тонкс было неспокойно, её веки дрожаще зажмурились. Где Сириус? Неужели он сорвался, когда она отказала ему в «Обливиэйте»? Она до сих пор помнила, как исказилось его лицо, стоило ей испугаться блока на память и скрыться за спиной Римуса в поиске защиты.       — Мне кажется, я в очередной раз всё испортила, — призналась она, сжав руки в кулаки. — Питер теперь практически неуловим — ведь я ему передала карту Мародёров. А Хогвартс… сама того не зная, я предала его, повинуясь Министерству…       — За школу не беспокойся, — сухо оборвал он её, боднув в рёбра. — Правительство и Дамблдор воюют друг с другом уже много лет, Дора. Это началось задолго до тебя и продолжится ещё долго после нас. Ты выполняла работу, которую тебе поручили, и делала это честно.       — Да… дело не в этом, о Дамблдоре я даже не думала, — без особого раскаяния призналась Дора. — Меня выводит из себя другое. Это гадкое чувство, будто меня водили за нос, а я ещё и помогала. Неосознанно, конечно, но какая разница? Результат-то тот же, и ведь не впервые. Сначала я носилась за Сириусом, свято веря, что ловлю убийцу. Теперь выясняется, что половину года поставляла Министерству удобные отчёты, даже не задаваясь вопросом, кому и зачем они нужны. — Она раздражённо сорвала пушинку с травинки и запустила её в туман. — Самое мерзкое даже не в ошибке. Ошибаться я умею, практикую регулярно. Это моя глупость, мои последствия и мои шишки. Меня задевает другое: когда мной играют втёмную. Не люблю быть использованной, Римус. Не люблю быть инструментом. Мне нравится быть мракоборцем, обожаю гоняться за чудовищами и лезть туда, куда здравомыслящий волшебник не сунется даже за премию. Но быть чьей-то пешкой в политических разборках? Да ни за что.       — Всё будет хорошо, — неустанно повторял Римус в её живот. — Всё скоро закончится, и если вдруг возникнут проблемы, я разберусь с ними, Дора. Тебе не нужно ни о чём волноваться.       — Обещаешь?       — Клянусь, — самоотверженно заверил он.       До чего же просто было довериться Римусу, позволить сильным рукам и спокойному голосу забрать все страхи себе, спрятаться за его уверенностью хотя бы на один вечер. Только книззлы на душе продолжали скрестись когтями. Последние месяцы научили её одной неприятной истине: беда никогда не предупреждает о своём приходе. Каждый день ощущался как судный, и Дора с внутренним содроганием всё дожидалась, когда нагрянет Сириус, а вместе с ним — мракоборцы.       — Ты придёшь ко мне ночью? — оборвал Римус её мрачные мысли.       Дора тут же шипяще втянула воздух сквозь зубы — именно так она поступала всякий раз, когда успевала где-нибудь набедокурить, но ещё не придумала, как об этом рассказать.       Римус поднял голову и выжидающе посмотрел на неё снизу вверх, призывая сознаться как есть.       — Я… эм… полагала, что с фарсом повторной сдачи экзаменов наконец покончено, но меня недавно перехватил Перси и…       — И?..       — И напомнил, что за мной до сих пор числится зачёт по Астрономии. А я ведь не посетила ни одного занятия!       — Уход за Ночным садом Синистры добавил тебе баллы, — закончил за неё Римус. — Учитывая твою ситуацию, не проще ли проигнорировать зачёт?       Астрономия отнюдь не была профильным предметом Тонкс, и, как правильно заметил Уизли, она была динамщицей. Да и с чего её должна была волновать какая-то липовая сессия, ведь свой аттестат она давным-давно получила!       — Ну… какая-то совесть во мне всё-таки имеется, — неохотно призналась она. — Перед Синистрой неудобно. Она всё пыталась поговорить со мной, а я просто исчезну без объяснений.       Римус понимающе кивнул.       — Тогда приходи после зачёта.       — Хм-м… Не скрою, я подумывала провести эту ночь в гриффиндорской гостиной, — подразнила Дора, хитро прищурившись. — Посидеть среди старых гобеленов, доспехов и прочих исторических ценностей.       — Мне купить доспехи и гобелены в наш дом?       Она рассмеялась, а после тепло улыбнулась, устроилась на локтях поудобнее. «Наш дом» — всего два слова, но звучали они как самое заветное обещание.       — Да приду я, как разберусь с Астрономией. Не сомневайся.       Едва Хогвартс накрыли сумерки и на небе вспыхнули первые звёзды, Тонкс, с видом страдалицы, поплелась на проверку знаний по предмету, в котором она, признаться, ни черта не понимала. Профессор её пропуски, очевидно, тоже не забыла и встретила невпечатлённым:       — Напомни ещё раз, кто ты?       Синистра даже не подняла головы от журнала наблюдений, а Дора так и замерла в арке.       — Ха. Ха. Очень смешно, профессор. А я думала, у звездочётов нет чувства юмора.       — Кто сказал, что мне смешно? — Синистра наконец подняла холодный взгляд. — Мне любопытно, мисс Грюм — или как ты называешь себя в эту ночь. Возможно, поэтому я выгляжу несколько оживлённее обычного. Но смешно мне не было ни секунды.       — А, — тут же захлопнула рот Дора, смутившись провалу налаживания контакта. — Ну так я тут это, за оценкой. — Она подошла ближе к телескопу и рассеянно заглянула в окуляр, так ничего и не увидев. — Можешь мне сразу «Тролля» влепить. Будет честно, быстро и избавит нас обеих от лишних мучений.       — Верно, — согласилась Синистра. — Но совершенно непродуктивно. Скажи, ты торопишься куда-нибудь этой ночью?       «Ого, с этой фразы обычно начинаются либо приключения, либо неприятности».       — Профессор, я польщена, конечно, но, во-первых, я не по Морганам. А во-вторых, предпочитаю получать оценки честным путём.       — Прости? — Сжатые в алую нить губы Синистры едва заметно дёрнулись.       Дора же продолжила нести раздражающую чушь:       — Нет, есть один профессор, которому я бы с удовольствием оказала некоторые услуги вне учебной программы, но это не вы.       Теперь Синистра уставилась на неё как на полнейшую дуру, будто не понимала, с чего решила, что «мисс Грюм» может воспринимать хоть что-то серьёзно в первую очередь.       — Я тоже любительница жезлов, а не кубков, выражаясь на языке таро, — процедила она.       — Так и знала! — победно ткнула в неё пальцем Дора.       — Но вообще-то, — невозмутимо продолжила профессор, проигнорировав грубый жест, — я собиралась предложить проверить твою связь со светилами, о которой упоминала во время нашей первой встречи.       Дора медленно опустила руку.       — А.       — Именно.       — Оу.       — Именно.       — То есть романтическое свидание под звёздами отменяется?       — Оно и не предлагалось.       — Неловко вышло. А как проходит проверка? Карты? Гадание? Жертвоприношение?       — Ритуалом, основанным на настоящем имени.       Черт. В прошлый раз, когда одна ведьма предложила ей «всего лишь небольшой ритуал» — Морри, если быть точной, — всё обернулось фиаско, и потому Дора не особо спешила идти на встречу задумке Синистры. Тем более та, очевидно, не жаловала её — будто Тонкс была досадной кляксой на звёздной карте Блэков.        Однако Дора была бы не Дорой, если бы просто так отступала.       — Допустим, я вся внимание. Имя «Нимфадора Вульпекула Тонкс» тебе о чём-нибудь говорит?       Весь холод и формальность разом схлынули с Синистры, стоило ей признать Дору со школьной скамьи. Щёки её порозовели, взгляд вспыхнул, движения стали живыми и порывистыми; выглядело это почти комично, учитывая её объёмные формальные мантии в пол.       — Забудем о звёздах! — провозгласила она и тут же захлопотала у рабочего стола. — Для тебя у меня есть нечто куда более грандиозное. Ты носишь кровь Блэков, а Блэки никогда не выбирали имена случайно. Нимфадора — греческий «дар нимф», «дар божественного»; след эллинской традиции, даже если твоя мать вряд ли мыслила в таких категориях.       Дора пожала плечами, совершенно равнодушная к тому, как её некогда назвали.       — Как по мне, твоя тёзка звучит покруче моей. Аврора — богиня утренней зари, как-никак, да и под стать твоей профессии.       Она намекнула на миф, согласно которому от брака Астрея и Авроры произошли все звёзды, что горят на тёмном ночном небосводе.       — Вот именно, Тонкс, вот именно. — Синистра резко обернулась к ней, и в голосе её зазвенело торжество. — Я связана с утром и небом, а потому не могу сама обратиться к подземью. Но с тобой… Я хочу воззвать через тебя к верховной богине чародейства.       — К Гекате? — Дора сомнительно поскребла подбородок. Обычно британские волшебники ставили превыше всего Мерлина и Моргану, но некоторые астрономы обращали внимание и на греческую Гекату. — Не уверена, что имею хоть какую-то связь с хтонью.       — По моим расчётам, ты — идеальный проводник. Гекату часто изображали с тремя лицами или тремя телами, — Синистра говорила уже тихо и быстро, чиркая пером какие-то вычисления на пергаменте. — Её облик подчёркивает власть над временем и возможностями. Уже один тот факт, что ты метаморфомаг, перекликается с Гекатой как с покровительницей превращений. — Будто этого было мало, Синистра добавила: — У Гекаты есть верный пёс, проводник в загробный мир. А едва ты вернулась в Хогвартс, здесь начал виться гримм.       Несколько секунд они молчали. Тихо вращалась напольная модель небесной сферы: медные кольца скользили одно сквозь другое, планеты мерцали холодными искрами, а маленькая серебряная луна ползла по своей орбите.       Тонкс всё никак не могла понять: Синистра делала ей комплимент, подшучивает, или пыталась заманить в ловушку?       — Ладно, Синистра, звучит звездец как красиво, и я притворюсь, что наши сходства не притянуты за уши. Дальше что?       — Геката — владычица порогов, лунного света, который показывает, сколько дорог на самом деле существует. Я принесу статую богини и, благодаря тебе, запущу ритуал перекрёстка путей.       — Что это значит? Это как заглянуть в будущее для правильного выбора?       — Если очень упростить, то да.       — Амбициозно. Кстати, ты так и не ответила на мой главный вопрос.       — Слушаю?       — Зачёт проставишь?       — Нимфадора, если ты поможешь мне прикоснуться к хаосу Гекаты, я буду трижды тебе должна.       Тонкс удивлённо приподняла брови. Итак, её попросили быть всего-то проводником странного ритуала, в котором ей всего лишь требовалось быть собой, и при этом она получит выгоду в виде закрытого должка перед Перси и еще двух поблажек от Синистры. Звучало подозрительно выгодно.       — Ну, тогда… поехали?       Синистре не пришлось повторять дважды. Она стремительно удалилась в смежную комнату и вскоре вернулась с левитируемой статуей Гекаты во весь рост. Она была высечена из чёрного камня, настолько тёмного, что свет словно не отражался от него, а тонул в глубине. Три женских лица смотрели в разные стороны: одно — невинное и юное, другое — спокойное, материнское, третье — старое, с провалами теней под скулами и веками. В сплетённых волосах возвышался гребень, в форме серпа месяца. У ног богини лежали псы, а множественные руки сжимали разные артефакты: змею, череп, факел, ключ и хлыст.       Дора присвистнула.       — Уютная вещица.       — Не мешай, — отозвалась Синистра, но в голосе её не было прежней резкости.       Она установила статую в центре площадки и принялась поворачивать её, пока лунный свет не упал на неё под особым углом, разделяя тень на три полосы. Потом достала мел, серебряную нить и чашу с чем-то тёмным, нашептала что-то. Доре не поступало никаких инструкций. Она просто… присутствовала.       — И помни, Нимфадора, — сказала Синистра, оторвавшись. — Всё последующее может оказаться явью — или нет, в зависимости от твоего решения.       — Потому что мы примем что-то галлюциногенное? — с подозрением дёрнула подбородком Дора на чернильную поверхность чаши.       — Нет.       — Тогда что?       — Всё.       — Как понимать, «всё»?       — Так и понимать. Мы закончили, Нимфадора.       Синистра начала собирать свои принадлежности, показывая, что Тонкс свободна. Та даже стушевалась. Столько пафоса, разговоров о высших силах и судьбах — и никакого результата. Ни тебе вспышки, ни видения. Неужели ритуал провалился, а Синистра из профессорской гордости решила не подавать виду?       — Тогда я пошла? — неловко уточнила Дора, шаркнув ножкой в сторону выхода.       — Не смею задерживать.       «Так и знала, что вся эта мутотень с именами Блэков — полная чушь», — не без разочарования подумала она, удаляясь прочь. Она даже не заметила, что идёт точно по центральной полосе тени, отбрасываемой Гекатой.       Уже на винтовой лестнице Дора, скорее по привычке, взглянула в небо. До полнолуния оставался всего день. «Может, мы просто не в ту ночь провели ритуал? Синистра ведь всё талдычила о важности правильной фазы цикла…» В следующее мгновение Дору прошибло озарение, да так резко, что она едва не споткнулась на ступени.       Люпин. Ей нужно было как можно скорее добраться до Люпина. Она летела к нему, проклиная архитектурный замысел Хогвартса, ворвалась без стука.       — Римус! — И тут же виновато поморщилась. — Прости. Прости, что потревожила твоего волка внезапностью.       — Дорогая, ты же знаешь: мы всегда рады тебе. В любое время дня и ночи. — Он поднялся ей навстречу. — Что случилось? Что тебя встревожило?       — До меня дошло, Римус! — Она схватила его за рукав. — Сириус нападёт на Питера завтра!       Римус непонимающе смотрел на неё, мягкий выгиб брови призывал продолжить и объяснить всю мысль от начала до конца.       — Ты говорил, что дяде осточертели твои ограничения, помнишь? Что он решил действовать по-своему. А когда именно ты не сможешь ему помешать?       — В полнолуние, — заключил Римус несколько обречённо, поняв, что к чему.       — Мы… мы должны подготовиться, — Тонкс заходила по комнате, отбивая ребром кулака по ладони ритм собственных мыслей. — Уверена, он опять уговорит Живоглота выманить Петтигрю. Или сам полезет в Хогвартс. Или…       — Мы? — переспросил Римус.       — Да, мы.       — Дорогая, неужели ты не выполнишь последнее наставление Сириуса?       Которое сводилось к одному: держаться как можно дальше от разборок двенадцатилетней давности.       — Да как, Римус? — возмутилась она. — Это уже давно наше дело. Наше! Общее!       Римус отвёл взгляд и направился к барному шкафу. Он достал бутылку, два стакана и принялся смешивать что-то с хмуростью, которая всегда появлялась у него перед неприятным разговором.       — Мне будет спокойнее, если ты позволишь мне перехватить Сириуса в одиночку, — произнёс он, не оборачиваясь. — Уже сейчас задействовано слишком много переменных.       Он поставил стакан перед ней, и Дора осушила его одним глотком. Ноль алкоголя, только яблочный сок с мятой и свеже-терпкими нотками приятных успокаивающих трав.       — Да? И как ты себе это представляешь? — фыркнула она. — Или ты окончательно подчинил трансформацию и собираешься разнимать двух мародёров волчьими лапищами?       — Нет. Я постараюсь успеть до заката. До летнего солнцестояния осталось совсем немного. Ночи сейчас короткие, следовательно, и время действия обращения…       — Так себе план, — безжалостно рубанула Дора.       — Единственный возможный.       — А как насчёт…       Она тут же предложила другой вариант — который целиком и полностью игнорировал видение Люпина. Потом ещё один, и ещё. Римус выслушивал каждый до конца и не спорил. Вероятно, Доре стоило обратить внимание именно на его покладистость, на то, как редко поднимал на неё глаза, как сжал челюсти, отчего на скулах заходили желваки.       — Есть ещё кое-что, — запоздало заметил он, поднимаясь из кресла и направляясь к письменному столу. Порывшись в одном из ящиков, Римус извлёк сложенную бумажку, развернул её и вложил Доре в ладонь. — Возможно, тебе стоит ознакомиться с содержимым.       Она вопросительно уставилась на белиберду из букв «сукифимнос».       — И что это?       — Анаграмма-перевёртыш. Палочкой будет быстрее.       Тонкс не стала тратить время на расспросы, если существовал способ расшифровать подсказку прямо сейчас. Вытащив палочку, она навела её на бумажку и послушно произнесла:       — Сомнификус…       Язык тут же неприятно распух, а мир вокруг начал растекаться. Буквы на листке сложились в чары сна, и лишь тогда до неё дошло. Не сразу, мучительно медленно, но дошло, что она повелась на элементарный розыгрыш. Подняв взгляд на Римуса, она не смогла произнести ни слова, но её отчаяние было столь красноречивым, что никакие слова и не требовались. «Ты обманул меня», — кричали её глаза, пока тело всё сильнее отказывалось подчиняться.       Римус успел подхватить её прежде, чем она съехала на пол.       — Прости, дорогая, — пробормотал он, устраивая её удобнее у себя на руках. — Иначе ты бы не согласилась остаться в стороне.       «Я же верила, что мы семья, команда, а ты…» Мысль так и не успела оформиться до конца. Темнота накрыла как раз тогда, когда Римус покровительственно поцеловал её лоб под тихое «прости».       Последующее пробуждение ей далось тяжело, ощущения отходняка были наисквернейшие.       — Без десяти полночь, — прохрипела она, сверившись со временем. — Странно, днём я никогда не ложилась спать.       Кто именно её потоптал: тролль, великан или стадо взбесившихся гиппогрифов — оставалось загадкой, но ощущала она себя именно так. Жажда мучила неимоверно, и потому прикроватный графин был осушён до последней капли. А потом её догнало воспоминание о предательстве.       — Ну, погоди у меня!.. — Сонливость мгновенно уступила место праведному возмущению. Дора поднялась с кровати, морщась от ломоты в мышцах, и поковыляла к двери с самым мстительным видом, на который была способна в нынешнем состоянии.       Впрочем, её настрой на возмездия продержался недолго. Если быть точной, ровно до того момента, как в коридоре она услышала обрывок разговора двух привидений о том, что профессор Люпин обернулся оборотнем и в настоящий момент терроризирует окрестности замка, а Гарри Поттер столкнулся с дементорами и теперь восстанавливается в больничном крыле. Ужас мгновенно вытеснил обиду. Да, её давно сняли с задания, но чувство ответственности за мальчишку никуда не делось, а потому уже через несколько секунд она воспользовалась камином Римуса для переноса к Помоне. Пламя выплюнуло её к входу в лазарет как раз тогда, когда из него выходил Дамблдор, аккуратно прикрывая за собой дверь.       — Директор! А Гарри? — только и сумела выдавить Дора, ещё не до конца проснувшись.       — Всё хорошо, мисс Тонкс, — успокаивающе улыбнулся Дамблдор. — Думаю, мистер Поттер сам с удовольствием введёт вас в курс дела.       Словно по заказу, со стороны лестницы послышался топот.       — Он свободен! — радостно выкрикнул Гарри, подбегая вместе с Гермионой. — Директор, мы успели!       — Успели что? — прикинулся тот дурачком, старичком совершенно ни при чём. — Боюсь, я совершенно не понимаю, о чём вы говорите. Однако уверен, мисс Тонкс с удовольствием вас выслушает. Ну а мне пора спать. Завтра меня ожидают о-очень долгие беседы с Министерством.       И, пребывая в самом превосходном расположении духа, он удалился по коридору, негромко напевая что-то себе под нос. Гарри проводил его недоумённым взглядом.       — Мисс… Тонкс?       — Гарри, не сейчас! — шикнула Гермиона, когда запустился бой часов. — Нам нужно срочно вернуться в лазарет, мы должны оказаться в точке отправления до полуночи.       Все трое поспешили внутрь и как раз застали удивительное зрелище: Гарри и Гермиона из прошлого исчезали в вихре времени, отправляясь навстречу событиям, которые уже успели пережить.       — Кровавый ад! — возопил Рон со своей койки, едва не подпрыгнув вместе с загипсованной ногой. — Это что сейчас было?!       Друзья бросились к нему, как вспомнили, что не одни, и притихли. Тонкс поняла: сейчас самое время развеять недопонимание.       — Я, гм… — она неловко размяла шею. — Наверное, стоит представиться ещё раз. Дора Тонкс, лучше просто Тонкс, и у меня есть привычка меняться. — Она показала значок, после чего мельком явилась собой-Грюм, чтобы всем было легче соотнести её личности. — Мы бы познакомились раньше, но разминулись на курс. Сейчас я работаю мракоборцем и до недавнего была нанята в твою охрану, Гарри. Мне жаль, что я не смогла быть с тобой в самый ответственный момент. И ещё… я племянница Сириуса. Поэтому мне очень, очень важно узнать, что произошло этой ночью, — с надеждой призналась она.              Гарри переглянулся с ребятами, но у него не было причин не верить Доре — за неё же замолвил слово сам Дамблдор! — поэтому встрепенулся и взахлёб просветил её в детали. О разоблачении Питера и трансформации Люпина, о прыжке во времени, чтобы уберечь самого себя от налёта дементоров и спасти Клювокрыла и Сириуса. Гермиона тоже пребывала в состоянии куража, она дополняла историю Гарри своими деталями. Узнав, кто Дора на самом деле, девочка заметно оттаяла и теперь говорила с ней почти как со своей.       Тонкс слушала, не перебивая, обо всех событиях, произошедших за день, что пробыла в отключке. Слушала и радовалась, что всё обошлось, и при этом ощущала небывалый приступ тоски, что её вмешательство ничего бы не изменило. Она могла бы не мчаться в Хогвартс, могла бы проспать ещё сутки. Могла бы вообще не существовать в этой версии событий. От этого открытия становилось почему-то больнее всего. Ведь Дора привыкла быть ведьмой действия, привыкла бросаться в самую гущу событий, привыкла верить, что способна что-то исправить.       — … а на прощание Сириус напомнил мне одну важную вещь! — продолжал Гарри, сияя. — Сказал: «Те, кто любят нас, всегда рядом с нами. Ты можешь найти их вот здесь» — и указал на сердце. Я сразу подумал о маме и папе. А потом он пригласил меня жить с собой и взмыл в небо на гиппогрифе!..       «Пригласил жить с собой», — эхо неприятно отозвалось где-то под рёбрами Доры. Наконец-то дядя сумел подпустить кого-то достаточно близко, только этим человеком оказалась не она и не Римус.       Ребята ещё долго шумели, перебивали друг друга и возвращались к самым невероятным моментам своих приключений. В какой-то момент Гермиона незаметно отделилась от них и подошла к Доре.       — Полагаю, теперь твоя очередь, — улыбнулась она, передавая ей маховик времени, а потом вернулась в обсуждения Золотого Трио, в котором совсем не было места для Тонкс.       Дора ещё немного постояла рядом, слушая их смех и возбуждённые голоса, а потом незаметно ушла, ноги её сами повели бесцельно бродить по замку. Отчего-то Доре вспомнилась самая первая речь Люпина, во время знакомства после распределения Шляпы: «Уверяю, рано или поздно каждый сталкивается с опасностью, а вместе с тем и с выбором: сразиться, отсидеться, сбежать или сдаться. Я лишь надеюсь научить вас делать этот выбор правильно».       Что ж, теперь выбор предстояло сделать ей самой. Дора остановилась у высокого окна и посмотрела на маховик времени, лежавший в ладони. Золотые кольца поблёскивали в лунном свете, песчинки внутри медленно пересыпались из одной колбы в другую, обещая возможность всё исправить, всё увидеть, всё проконтролировать… Как осознала, что ей это всё больше неважно. Что стоит расслабиться и отпустить обиды, ведь все значимые события состоялись, дядя в безопасности, а Министерство осталось ни с чем. Тонкс подотпустило. Все её переживания в одночасье потеряли вес, даже ссориться расхотелось.       Некоторые дороги люди проходят без неё, и это не делает её менее нужной. Впервые за долгое время Доре больше не хотелось ни за кем бежать и ни с кем сражаться, к ней снизошло не поражение и не усталость — скорее тихое смирение с тем, что не каждую битву необходимо выигрывать лично.       И пускай за ней закрепится клеймо доверчивой дуры, от Римуса она отказываться не собиралась. Осталось только дождаться своего волка.       Наутро её ждал ещё один неприятный сюрприз: полностью собранная спальня Римуса, готовая к отсутствию профессора на лето. Настороженная, она отправилась искать профессора.       Чары поиска привели её к кабинету Защиты от тёмных искусств. Ещё из коридора Дора услышала шум волшебства в работе. Дверь была приоткрыта; внутри происходили трансформации. Кабинет словно разбирал сам себя на части. Пустые клетки складывались одна в другую и исчезали в раскрытом саквояже. Приборы снимались с полок и аккуратно укладывались в футляры. Книги разлетались по двум направлениям: одни отправлялись в чемоданы Римуса, другие — обратно на школьные стеллажи. Даже стены выглядели непривычно голыми, словно класс уже начал забывать своего хозяина.       Сам Римус разговаривал с Гарри. Он был настолько поглощён сборами, что не заметил Дору сразу, а может, свежий ветер из открытых окон не донёс до него её аромат.       — …теперь, когда моя природа перестала быть тайной, я не могу остаться, — спокойно объяснял он Поттеру. — И дело не в том, что думает директор. Дело в родителях — никто не захочет отправлять ребёнка к преподавателю, которого считают опасным. Какими бы прогрессивными и толерантными они ни были.       Он произнёс это без горечи, буднично, свыкшись со своим положением в обществе. От этого становилось только печальнее. Римус продолжал собирать вещи, пока говорил, будто давно научился одновременно вести беседу и покидать очередное место, ставшее ему домом.       — Но мы ещё обязательно увидимся, Гарри. А пока… поскольку я больше не твой профессор, могу без зазрений совести оставить тебе одну вещицу. — Он навёл палочку на последний пергамент на столе, которым оказалась Карта мародёров. — Шалость удалась! — произнёс он, огласив окончание своих приключений в Хогвартсе, и чернила с их шагами и именами растворились.       А Дора вся обмерла. Не в первый раз она заставала, как втихую от неё мужчина куда-то собирался. Дежавю сбегающего из Норы Чарли парализовало её, а послужной список Римуса делал уход по-английски слишком похожим на правду. В какой-то момент она даже перестала вслушиваться в разговор с Гарри, потому что собственное воображение уже рисовало картины одна хуже другой: вот он покидает Хогвартс, вот снимает комнату где-нибудь на другом конце Британии, а может и другой страны, вот находит работу, где никто не знает его имени, и постепенно растворяется в новой жизни, оставляя старую позади так же аккуратно, как сейчас убирает книги со стола.       Когда Гарри попрощался с ним и вышел из кабинета, едва не столкнувшись с ней в дверях, Римус поднял голову и сразу понял, что именно творилось в её голове. Он тут же оказался рядом, начиная что-то объяснять, оправдываться, но Дора слушала вполуха. Все его слова тонули где-то на заднем плане, пока взгляд вновь и вновь возвращался к чемоданам, словно именно они говорили правду громче любых объяснений.       — Так это конец, Римус? — наконец спросила она.       — Если ты о моём долге Сириусу, то да, он исчерпан. Я больше не связан с ним обещанием.       Она дёрнула головой. Конечно же он понял её неправильно, потому что дело было абсолютно не в дяде.       — Я не об этом. Ты снова всё решил за меня и сбегаешь, да?       — Дора…       — А когда ты собирался сообщить мне, м? Или думал тихо свалить, пока я вижу десятый сон?       — Нет. Ты должна была проснуться к нашему отъезду.       — Нашему? — растерянно моргнула она.       Римус неожиданно улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая всегда делала его моложе и заставляла биться её сердце чаще.       — Нашему.       Он потянулся к её чокеру и осторожно снял кольцо, которое всё это время висело на цепочке. То самое кольцо, подаренное ей перед схваткой с инферналами. Камень, до этого свободно покачивавшийся в оправе, под тихим шёпотом заклинания и последовавшим поцелуем дрогнул и встал на своё место, вспыхнув всеми цветами сразу, словно наконец дождался нужного часа. Римус несколько секунд смотрел на него, собираясь с мыслями.       — Дора, я старомоден. Для меня любовь никогда не была чем-то временным. — Римус медленно опустился на одно колено без какой-либо театральщины, скорее как мужчина, который прекратил спорить с самим собой. — Я хотел это сделать ещё у нас дома, но надеялся на более подходящий момент. Полагаю, он настал. Я слишком долго убеждал себя, что не имею права связывать твоё будущее со мной. Что мне достаточно просто знать, что ты счастлива, что тебе будет лучше без меня. Но каждый раз приходил к одному и тому же выводу: мне не нужен мир, в котором тебя нет. Ты ворвалась в мою жизнь без предупреждения, перевернула её вверх дном, поссорилась со всеми моими страхами и, вопреки здравому смыслу, осталась рядом. Ты стала моим домом, Дора. Тем местом, куда мне хочется возвращаться, каким бы тяжёлым ни был путь. — Он поднёс её руку к губам и оставил на костяшках долгий поцелуй. — Поэтому позволь мне наконец перестать искать причины, почему мы не должны быть вместе, и начать строить жизнь, в которой мы будем вместе всегда. — Его голос дрогнул лишь самую малость. — Дора из рода Тонксов, любовь моя… окажешь ли ты мне честь стать моей женой?       Горло Тонкс сжалось от распирающей нежности. Она не могла поверить, что он уже давно считал её невестой, а она, слепая, сколько бы не смотрела в зеркало, не догадалась, что висюлька на чокере — не просто полезное и изящное украшение, а самое настоящее помолвочное кольцо. Она едва не разрыдалась маленькой девочкой, ведь её розовые мечты о замужестве наконец стали явью, однако взяла себя в руки и напустила дерзкий вид.       — Ох, Римус… — она рассмеялась сквозь слёзы, фыркнула и счастливо запрыгнула на него сверху, так, что они повалились на пол. — Да. Конечно да, я принимаю твою запоздалую капитуляцию. И между нами? Ещё немного твоих метаний, и предложение пришлось бы делать мне, причём не факт, что добровольно. Я уже прикупила серебряные цепи и присмотрела подходящую церковь для похищения жениха.       Римус с улыбкой принимал собственнические объятия Доры, позволив ей едва ли не задушить себя от счастья. Где-то глубоко внутри всё ещё саднило чувство вины. Он слишком часто решал за неё, слишком часто выбирал её безопасность, и даже сейчас ему было стыдно за свои поступки, совершённые из лучших побуждений. Он пообещал себе, что поступил так в последний раз, и теперь сосредоточится исключительно на счастье будущей миссис Люпин… покуда она не подвергнет себя опасности.       Будущее потекло своим чередом. Дора и Римус рука об руку помогали Сириусу возвращать Гриммо к жизни, а вскоре узнали, что ждут ребёнка. Тедди родился под голубой луной и перенял мамины таланты. Семья прожила в идиллии до тех пор, пока не началась череда раскола волшебного мира.       Потери рушили их миры изнутри. Один за другим они лишились близких: Шарпа, Грюма, Сириуса, папы Доры и матери Римуса. Каждое надгробие оставляло после себя боль и горе. Живые снова спрашивали себя, что могли сделать иначе. Они искали момент, в который ещё можно было всё изменить.       Любовь Доры и Римуса была глубокой и преданной, только ночь обмана не прошла бесследно. Они понимали друг друга с полувзгляда, но стоило наступить настоящему кризису, особенно в делах Ордена Феникса, как между ними возникало тяжёлое несогласие. Каждый оставался при своём. Их упрямство не было равнодушием, их споры не отменяли любви, и всё же разобщённость мучила их обоих. Можно было бы сказать, что в любом браке бывают разногласия, усталость и резкие слова. В мирное время это, возможно, было бы правдой.       Но не на войне.       Римус пришёл в ярость, когда Дора самовольно отправилась на операцию «Семь Поттеров». За её храбростью он видел готовность умереть раньше него. Дора едва не сорвалась, когда Римус кинулся сопровождать Золотое Трио в лесном побеге. В его решимости она узнала старое желание уйти туда, где опаснее всего. Он снова был готов оставить её ждать и бояться.       А потом состоялась Битва за Хогвартс. Римус ушёл воевать и взял с жены твёрдое обещание, что она останется с сыном. Возможно, он уже тогда понимал, что просит у неё невозможного. Дора не послушалась, она оставалась верной своему бунтарству, любви и праву быть рядом с ним до конца.       Осада началась. Люпины сражались с приспешниками Волдеморта отчаянно и безрассудно, так, как умели только они. Но даже в гуще битвы они продолжали искать друг друга взглядом, не доверяя суждениям. Дора боялась, что Римус снова примет весь риск на себя, Римус, в свою очередь, не мог допустить мысли, что с его женой что-то случится.       Эта любовь, пропитанная беспокойством, стала их последней ошибкой. Они хотели спасти друг друга и на мгновение забыли о себе. Когда оба одновременно заметили угрозу, направленную на другого, они бросились наперерез. Смертельные заклятия настигли их со спины. Дору убила её же кровь, Беллатрикс. Римус пал от руки Долохова. Они почти успели добежать друг до друга, почти успели встретиться в последнем движении. Но рухнули рядом, так близко, что их пальцы всё же нашли друг друга. Переплетённые мизинцы стали последней безмолвной просьбой о мире, которого они так и не достигли при жизни.       Говорят, умирая, мы видим свет в конце тоннеля. Тонкс же видела факел, который всё вёл и вёл её назад, к перекрестку…       — Ух ты ж срань! — вскинулась Дора с судорожным вздохом и побелевшими волосами.       Она вновь оказалась на вершине злосчастной астрономической башни в ту самую ночь перед майским полнолунием девяносто четвертого. Центральное лицо Гекаты было расколото, остались два по бокам.       — Согласна, вышел короткий путь, — подтвердила Синистра. — Что произошло?       — Да не помню я, — всё судорожно дышала Дора, никак не в состоянии унять колотящееся сердце. — Но, кажется, я умерла.       — М-м, досадно. Постарайся в этот раз не повторить подобный исход.       — Ой, Синистра, да завались, — отмахнулась Дора от тошной назидательности, в то время как её всю потряхивало от ритуала Гекаты, вернувшей её на перепутье. Ощущение было самое мерзопакостное, будто сама костлявая огладила её тело, оставив прикосновением слой призрачной эктоплазмы.       — Ты же помнишь, что я сказала минуту назад?       Дора вылупилась на Синистру, как на умалишённую. Её, видите ли, вывернули наизнанку хтонические чары, а она что-то там помнить должна. Приехали.       «Так, Тонкс, полежала — и вперёд. В руки взяла себя», — твёрдо наказала себе Дора, хрустнув каждой косточкой при подъёме.       — Чтобы я еще раз принимала участие в чьём-то ритуале, — всё не переставала она ворчать, ковыляя на выход в намерении свалить из башни как можно скорее да подальше.       В этот раз тень Гекаты падала влево.