🌛🌕🌜 Гнев

      Дору так и прошибало адреналином, будто её только что выдернули с поля боя. Она ворвалась к Римусу, и одного взгляда на неё хватило, чтобы он испугался: случилось худшее. Взъерошенная и бледная, разбитая, в глазах мелькало нечто между агонией и ужасом. Она говорила о Сириусе слишком отчаянно, а взгляд, устремлённый прямо на Римуса, был полон обвиняющей горечи. Речь рассыпалась на обрывки: факты, догадки о появлении Блэка, поспешные выводы. И сквозь всё это рушилась попытка не потерять над собой контроль.       Тонкс однозначно забыла, что пришла к Римусу перед полнолунием. В такие дни он воспринимал людей острее, чем обычно, и не столько слышал их, сколько чувствовал. Он не перебивал её, хотя тревога уже складывалась в несколько неприятных версий: либо Доре поступила угроза, либо Питер успел навредить ей. Иначе что могло так вывести её из равновесия?       Римус попытался подавить животное беспокойство. Необходимо разобрать всё по порядку, что требовало усилия. Паника любимой действовала на него хуже воя военной сирены, она обостряла чутьё и побуждала зверя искать источник угрозы.       — Дора, прошу, присядь и расскажи всё с начала, — произнёс он как можно деликатнее.       Просьба далась ему сквозь сжатые зубы, через силу. Знал ведь: попросить ведьму успокоиться — почти то же самое, что спровоцировать «Бомбарду».       — О какой передышке может идти речь, когда мы в проигрышной позиции? — выпалила Дора. — Аврорат нагрянет в момент твоей уязвимости. Дядя сам идёт навстречу смерти. Нам всем крышка, Римус. Все-ем.       Она не могла уняться. Её трясло, голос срывался.       — Выходит, ты так просто обесцениваешь мой опыт, мою способность предсказать поведение Сириуса?       — Да какой от тебя толк в полнолуние! — огрызнулась Тонкс. — Не дай Мерлин тебя ещё скрутят как незарегистрированного оборотня. Не хочу даже думать о последствиях.       Его ранило её недоверие. Пальцы напряглись до побелевших костяшек, до вздувшихся вен. Паника Доры удавкой натягивала нервы, запускала злость под кожу. Рациональная часть отключалась, оборотень внутри рыскал врага вместо доводов. Только врага не существовало. Не было запаха чужака у двери, не было осады за окном. Не было видимой цели, на которую можно было направить ярость — только страх Доры и его унижение, что в её глазах он недееспособен.       Пульс шкалил, в ушах резали всплески голоса Доры. Мысли не могли ни на чём сосредоточиться — всё вокруг пульсировало вместе с кровью в висках: провал. Его паре плохо. Она не видит в нём защитника. Этого было достаточно, чтобы звериная часть сознания приняла бескомпромиссное решение: устранить источник её беспокойства любым путём. Римус заставил себя вдохнуть медленнее, и именно тогда заметил отблеск пота на её лбу и глубокие трещины на губах. А вдруг ей плохо? Вдруг она скрывает боль из гордости, потому что боится показаться слабой именно сейчас?       — Следуй за мной, — отрывисто скомандовал он. — Ты не в состоянии сражаться. Сначала я удостоверюсь, что ты здорова, потом ты продолжишь излагать свой… план.       Тонкс поддалась, пройдя с ним к ближайшему камину, но не сразу, проклиная некий ритуал. Сопротивление укоренилось в ней, будто она заразилась паранойей собственного наставника. Римус перенёс её в лазарет и настойчиво уложил на кушетку, крепко прижимая её плечи, пока она не успокоилась.       Помещение встретило их стерильной тишиной. Белые ширмы стояли вдоль стен, на металлических столиках лежали чистые инструменты, над шкафами тускло горели лампы. В воздухе держался запах спирта, зелий и выстиранного белья. Кроме них пациентов не было, что наводило дурное предчувствие: будто всё плохое, что может случиться, произойдёт только с ними.       Люпин шёпотом попросил мадам Помфри провести полный осмотр и отошёл к окну. Целительница занялась Дорой, а он принялся ждать результатов, отсутствующе глядя на надвигающуюся грозу за стеклом. Вскоре начался ливень, и стоять спокойно становилось всё труднее.       Осмотр тоже прошёл не без сопротивления. Дора спорила, отводила руки, требовала объяснить, сколько времени это займёт, и несколько раз порывалась уйти. Умудренная опытом мадам Помфри действовала спокойно и методично, но её терпение быстро подходило к концу. В какой-то момент она поднесла к лицу Доры смоченную эфиром салфетку и коротко велела дышать. Через несколько секунд её тело обмякло.       Римус дёрнулся, чудом не кинулся сворачивать Помфри шею, убедив себя, что принудительное успокоение — во благо Доры. Он вцепился в подоконник, удерживая себя на месте, и то и дело беспокойно зыркал на целительницу, проверяющую зрачки, пульс, давление, следы повреждений. Каждый металлический щелчок инструмента отдавался гневом в ушах. Когда мадам Помфри наконец вышла к нему, Римус порывисто потянулся к планшету с результатами, но она отстранила его и покачала головой.       — Боюсь, информация конфиденциальна и обсуждаема исключительно с пациенткой или же с её родственниками.       — Я её семья.       В леденящем утверждении не было место для просьбы, и мадам это услышала. Несколько секунд она осторожно оценивала пограничное состояние Римуса.       — Сначала я не выявила физических повреждений, — наконец поделилась она. — Но мисс Тонкс отмечала шум в ушах, мелкий тремор пальцев, тошноту, сухость во рту, чувство нереальности происходящего. Помимо этого я отметила выраженное психомоторное возбуждение.       Римус медленно выдохнул. К несчастью, состояние было ему знакомо по военному прошлому.       — Острая реакция на травматическое событие.       — Обычно у мракоборцев со временем формируется устойчивость к психотравмирующим воздействиям. Но я допускаю, что на предыдущем задании был фактор, который резко снизил её порог.       Помфри развернула к нему планшет.       — Полагаю, вас можно поздравить.       Римус без промедления опустил взгляд, графа «Беременность» стояла в верхней части заключения. Громыхнул гром. На несколько секунд лазарет исчез из его внимания, остались только ровное дыхание Доры за ширмой, собственный пульс и новое обстоятельство, которое перечеркивало все остальные. Места для страха попросту не осталось, его затмила потребность действовать: в одночасье пала вся ответственность перед Сириусом, отныне Римус отвечал лишь за свою семью. Дора клеймила его сердце, но ребёнок окончательно связал его долгом.       — Поппи, прошу вас, удержите Дору до моего возвращения, — обратился он к целительнице как к старому другу. — Она сейчас не в себе, чуть придёт в себя, сразу в пламя ринется. Я приду за ней послезавтра. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?       В её взгляде было и сомнение, и понимание. Люпин просил о нарушении обычного порядка. Знала и то, почему он не может поступить иначе.       — Ох, не совсем это по правилам практики, Римус, но я всё понимаю. Не беспокойтесь, я позабочусь о мисс Тонкс до вашего возвращения.       Люпин не поблагодарил вслух, но спавшее напряжение всё равно отразилась в его лице. Он шагнул обратно в отделение. Дора лежала на кушетке, сжавшись под тонким одеялом. Даже целебный сон не разгладил её лица: брови оставались сведёнными, крылья носа чуть подрагивали, а губы были плотно сжаты, будто она продолжала спорить с кем-то во сне.       Римус остановился рядом. Теперь он отчасти понимал, почему её страхи прорвались так резко. Беременность могла сделать уязвимым даже ту, которая встречает опасность с задранными средними пальцами. Но он всё ещё не понимал, почему она не поделилась новостью, почему несла её одна, пока тревога не довела её до срыва. Римус сел рядом, мягко проследил большими пальцами её брови и скулы, огладил волосы, прикоснулся губами к векам. Его любовь была слишком сильной, всепоглощающей, она давно перестала быть здоровой.       С осторожностью взяв холодную ладонь Доры, он накрыл её пальцы своими, дождался, пока её дыхание станет ровнее, и только потом наклонился ниже. Римус устроился щекой у неё на животе, прижавшись ухом. И вдруг понял, почему в последнее время его так неудержимо тянуло ложиться именно так — это оборотень снова и снова тянул его сюда, почуяв новую жизнь ещё тогда, когда сам Римус ни о чём не подозревал.       Но для него это уже не имело значения. Дора была в его руках, как и их ребёнок. Он их убережёт, иначе быть не может. Полный решимости, он достал палочку.       — Акцио, карта Мародёров!       Заклинание не сработало, тогда Римус повторил — и снова ничего. Питер удерживал артефакт всеми силами.       — Акцио, карта Мародеров!!! — прорычал Люпин, вложив в призыв всю скопившуюся в нём силу луны, и спустя время ему в ладонь влетела рваная карта, будто вырвавшаяся сквозь пальцы Хвоста.       Он выследит Питера и приструнит Сириуса — и пощады не будет.

***

      Организм Доры дал сбой после ритуала: её одолел жар, а содержимое желудка раз за разом выворачивалось в горшок. Она поднималась снова и снова, уверенная, что снадобье наконец подействовало, но мадам Помфри помогала ей улечься обратно, зажигала какие-то благовония и приговаривала:       — Ну-ну, милая, в вашем положении геройствовать не стоит. Отдохни маленько. Вот так.       До Доры никак не доходило, о каком положении идёт речь, но уговорам поддавалась, не замечая в полубреду, как быстро течёт время. Трезвость мысли вернулась днём спустя, когда в лазарет доставили Золотое Трио: Гарри — после нападения дементоров, Рона — с раненой рукой и ногой. Помятая и грязная Гермиона выглядела не лучше товарищей, но держалась увереннее.       Чувство упущенного момента отрезвило Дору, и она выбежала к ним как раз тогда, когда Дамблдор хитро и завуалированно давал Гермионе инструкции насчёт маховика, а напоследок сказал:       — …а по возвращении поделитесь всем не только с мистером Уизли, но и с мисс Тонкс. Гарри, уверен, тебе будет очень любопытно узнать, кем являлась Пандора Грюм весь этот год, как и что связывает её с Сириусом Блэком.       Директор удалился под начало боя часовых колоколов. Гермиона втянула Гарри за собой в петлю времени, только чтобы спустя секунды замкнуть её на том же месте. Окрылённые удачным путешествием, гриффиндорцы заново познакомились с Дорой и наперебой выложили события минувшего дня, а Тонкс жадно впитывала каждую деталь, стремясь сообразить, где сможет вмешаться.       — Гермиона, конечно, удумала геройствовать, — ошалело качал головой Гарри, то и дело поправляя съезжавшие набок очки, но в голосе его всё ещё звенело победное возбуждение. — Хотела выть, чтобы перевести внимание оборотня на себя! Вот же чокнутая. Хорошо, что я сумел её отговорить. Не представляю, как ты выбралась из всей этой передряги, Дора… да и жалко, что я не успел попрощаться с Сириусом. Ему пришлось так быстро улететь на Клювокрыле, мракоборцы совсем наступали вам на пятки…       Под конец, выговорившись и всё ещё сияя от осознания, что невозможное получилось, Золотое Трио собралось отпраздновать победу в своём узком кругу, как Гермиона тихонько вложила Доре маховик и прошептала:       — Полагаю, теперь твоя очередь.       «А то!» — Дора стиснула цепочку с золотыми часами. В пересказе событий полнолуния она появилась всего мельком, но ей не составило труда догадаться, где и когда именно она вклинилась в историю.

***

      Едва отделавшись от назойливых ухаживаний мисс Хейвуд, профессор Снейп вышел на обход внешних территорий Хогвартса. Вечер позднего мая сгущался, его синие краски вымещали пунцовый закат. Ночь обещала быть ясной, и, казалось, ничто не предвещало беды — если бы не Римус, этот безответственный болван, позабывший забрать сдерживающее зелье. Ни Северус, ни Пенни не смогли найти его, оттого Снейп подошёл к прочесыванию Хогвартса с особой ответственностью.       Его внимание привлёк гомон у Гремучей Ивы, где буквально из воздуха материализовался мистер Уизли.       — Гермиона! Да возьми же своего мордредова кота под контроль! — верещал он, когда Короста выскользнула из кармана, а за ней припустил рыжий полукниззл.       Казалось бы, обычные школьные разборки, если бы не одно «но»: в них врезался гигантский угольный пёс со светящимися белёсыми глазами. Гримм сбил Поттера, который тоже возник из ниоткуда вместе с Грейнджер, затем снова прыгнул на них, целясь в Гарри, но преданный Уизли пожертвовал собой во имя друга, был схвачен псом и затащен в секретный лаз под корнями дерева.       Ива металась, стремилась раздавить широченными ветвями-дубинами оставшихся снаружи юных волшебников. Они даже подумали обратиться за помощью, но — о, тупоголовые! — всё же ринулись вслед за горе-товарищем. К нескрываемому удивлению Снейпа, с секретом усмирения дерева им помог именно полукниззл.       Будто бы этого было недостаточно, не прошло и минуты, как по их следу вбежал Люпин.       Крыса за корни, кошка за крысой, мальчонка за кошкой, собака-убийца за ним, за ними друзья, а следом за всеми — оборотень. Брови Снейпа медленно поползли к линии роста волос от виденной процессии: Поттер в очередной год уверенно претендовал на орден самоубийцы Мерлина первой степени. Рассудив, что настало его время вмешаться в фиаско на грани провала, Северус подобрал мантию-невидимку и кинулся за нерадивыми идиотами в секретный тоннель.       Выбравшись в Визжащей Хижине, он осторожно подглядел сквозь прорехи в потолке за сражением на верхнем этаже. Ракурс открывался ужасный, но разглядеть происходящее он всё же сумел: подростки напали на появившегося Блэка. Тот отбивался всерьёз, даже раскровил губу Гермионы и придушил Гарри. Напрягшись, Поттер высвободился из клубка сцепившихся тел и заполучил свою палочку, вознамерившись устранить Сириуса, как вмешался Римус, и Гермиона предупреждающе завопила:       — Не верь Люпину! — надрывалась она. — Не верь, Гарри! Это он помогал Блэку проникать в замок, он тоже хочет тебя убить. Он оборотень!       К невезению Трио, этим вечером Римус пришёл к ним не понимающим и всепрощающим педагогом, а хладнокровным оборотнем с одной чёткой задачей, и успокоение подростков отнюдь не входило в его приоритеты.       — Я могу подтвердить лишь часть твоего обвинения, Гермиона, — отозвался он, не моргнув и глазом.       Одно движение палочкой — и все волшебники расцепились и разлетелись по углам, лишь Римус остался в центре. Терпеливо вздохнув.       — Добро пожаловать в жилище моего отрочества. — Он обошёл обветшалый периметр с расправленными руками, приглашая всех оглядеться.       Он позволил ребятам сориентироваться и признать, что они оказались в той самой Визжащей Хижине, месте, ставшем главной страшилкой Хогсмида. До выхода луны оставалось всего ничего, и Люпин цеплялся последними остатками разума за человечность. Его повествование начинало приобретать мрачное звучание:       — Помнишь, Гарри, я рассказывал тебе, что Гремучая Ива растёт в Хогвартсе с моего поступления в школу? Это не совпадение. Иву посадили именно из-за меня, чтобы огородить учеников. Ведь здесь, в этом заброшенном доме, я мучился каждый месяц по распоряжению Дамблдора. Аконитовое зелье не изобрели в семидесятых, и мои трансформации были ужасны. Кусать было некого, поэтому я царапал и грыз самого себя. Стены настолько пропитались воем моей боли, что воспроизводят его даже спустя годы, и хижину прозвали Визжащей, — делился он откровением без грамма беспокойства за детскую психику. — Я был одинок в своём проклятии, пока все Мародёры не стали анимагами и не составили мне компанию в превращениях. Помнишь их подпись на карте? Это мы, Гарри. Я, оборотень, или же Лунатик. Твой отец звался Сохатым, так как обращался благородным оленем. Сириус шёл Бродягой в честь своей собачей формы. А Питер подписывался крысиным Хвостом. — Не церемонясь, Римус выхватил Коросту за толстый лысый хвост из рук Рона, та извивалась и визжала не хуже порося, царапая ему лицо и шею. — Признаюсь, господа, моё терпение на исходе, но все мы наделены правом узнать правду о Петтигрю, в том числе и я. Ведь, Гарри, со слов твоего крёстного, именно он предал твоих родителей и навлёк на них Волан-де-Морта.       — Ты просто псих! — Рон очумело потряс головой. — Петтигрю…       Римус жёстко оборвал его:       — Он не мёртв. Вы все видели карту Мародёров и следы Питера на ней, а артефакт не лжёт.       — Даже если так, — вмешалась Гермиона, которая строила всё больше и больше теорий прямо на ходу, — но Блэк, угрожал, изводил нас весь год! Он покушался на Гарри и Коросту, не имея доступа к карте!       Сириус не мог отмалчиваться, не тогда, когда его в очередной раз обвиняли.       — И что с того? Есть и другие доказательства, знаешь ли. В отсидке я подсмотрел выпуск газеты с семейной колдографией Уизли из поездки в Египет, вместе с их питомцем, и на ней-то заметил крысу без пальца — без того самого пальца, который Питер оставил на месте теракта! — выпалил он в свою защиту.       — Всё равно этого совпадения недостаточно, чтобы оправдать твои нападения! Взгляни на Рона, да у него конечности переломаны!       Римус поспешил рассудить их, чтобы не терять время на бессмысленные споры:       — Я выслушаю две версии. Сначала Сириуса…       Именно в этот момент на него выскочил Снейп с оглушающими заклинаниями. Он бы и дальше держался в засаде и выжидал более удобный момент, если бы Люпин не забыл принять зелье и не держал детей в заложниках вплоть до самого полнолуния. Но оборотня почти невозможно одолеть накануне восхода луны — тем более в ближнем бою. Почти не думая, на одних инстинктах, он ушёл от серии ударов, протаранил Северуса в завал старой мебели и там же мгновенно обездвижил.       — Нюниус… — Римус скривил губы. — Остаёшься мстительным до конца. Посмотрю, школьных уроков тебе оказалось недостаточно. Всё ещё пытаешься спорить с миром, да? А ты хоть помнишь, что однажды едва не стал моим ужином, когда решил пробраться за мной под Гремучую Иву с подачи Сириуса? О, как ему было тогда потешно. В его глазах мне, видимо, не хватало проклятого друга. Тебя ведь тогда только Джеймс и спас, выволок из тоннеля в последнюю минуту. Но нет, вместо благодарности покойному отцу Гарри за спасение, ты продолжаешь ненавидеть его сквозь годы. И вот ты снова здесь, из мелочности и желания что-то доказать. Как думаешь, спасёт ли тебя этот Поттер? — кивнул он в сторону ошарашенного Гарри. — Спасёт ли он приспешника… — Римус резко разорвал рукав мантии Северуса, но, к его удивлению, предплечье оказалось чистым. — Хм. Поразительно. Я до конца считал тебя Пожирателем, но даже здесь ты умудрился меня разочаровать. Выходит, прошлое ты не прояснишь, и толку от тебя ноль.       Люпин усилил обездвиживающие чары, сверху наложил «Силенцио», лишая Снейпа голоса, а для верности ещё и приложил его головой о стену.       — Бродяга, тебе слово. Будь краток, у меня не больше пятнадцати минут.       Сириус упускать шанс обелить имя перед крестником не собирался. Подгоняемый Люпином, он рассказывал сжато, почти рублено, но полная версия событий разворачивалась в голове Доры.       Доры, которая успешно обманула Римуса, стерев свой запах, но провалила собственное героическое появление.       Доры, которая выбрала отлежаться пару минут, прежде чем ринуться в бой и доказать всем упрямцам, кто тут главная собака.       Доры, которая начала вспоминать… только чтобы забыть об обратном отсчёте до полнолуния.       Она не представляла толком, как с неё спал дядин «Обливиэйт». Может, дело было в её тренировке памяти с тех пор, как она выяснила, что он её заблокировал. Может, в чудодейственном прикладе Люпина, после которого все винтики наконец встали на свои места. Так или иначе, Доре, смотрящей в потолок глазами Снейпа, открылась кинолента из детства, где один эпизод цеплялся за другой и выстраивал события в единую картину.

***

      Осень 1981 года стояла холодная и сырая.       «Убежище Поттеров всё ещё не раскрыто, но я работаю над этим. Мне удаётся притворяться настолько безупречно, что даже Бродяга начал подозревать Лунатика в предательстве. Идеально. В его глазах я — жалкое ничтожество, какой из меня помощник Пожирателям? А вот Римус… Римус тихий, замкнутый, кто знает, что у него в голове…»       Питер вносил запись в дневник с раздутым самодовольством. Не раздражал даже шум гуляний с улицы — это магглы приступили к празднованию никчёмного Хэллоуина. Он перечитывал последние строки и не мог отделаться от гордости. Ещё немного. Ещё одно предательство, и он окажется на расстоянии одного шага от должности личного секретаря Тёмного Лорда. Тот продолжал испытывать его проверками верности, а Питер не возражал. Напротив, ему нравилось, когда его изворотливость принимали всерьёз. Чем сложнее становилась задача, тем убедительнее выглядел его успех.       — Хво-о-о-ост! — раздался ор Сириуса, следом — серия грубых ударов.       Вместе с дверью содрогались стены, пол и стол, за которым сидел Питер. Перо оставило на странице неровную кляксу. Из всех поручений, которые ему приходилось выполнять, поддерживать дружбу с Мародёрами было самым утомительным.       Он медленно закрыл дневник, убрал его в ящик и выровнял дыхание. Скоро всё закончится. После смерти Джеймса больше не придётся улыбаться людям, которых он уже мысленно вычеркнул. Эта мысль помогла ему подняться, поправить куртку и смиренно подойти к двери, открыть несколько замков.       — Сладость или гадость, нахрен, — заявил Сириус и пропихнул ему через порог какую-то девчонку. — Выручай.       Питер машинально подхватил её за плечи, чтобы она не упала.       — Что происходит?       — Полный аншлаг, вот что. Пожиратели как с цепи сорвались, совсем отбитые. Орден призвал меня на передовую, а моя сестрица с муженьком не вылезают из лазарета… Короче, посиди с ней денёк. Она ест всё подряд и почти не разговаривает. Главное, шторы не закрывай, ей нравится пялиться на людей.       Питер посмотрел на девочку, потом снова на Сириуса. Раздражение пришлось проглотить, так как слишком резкая реакция могла вызвать подозрение.       — Конечно, конечно, — елейно заверил он. — Но скажи хотя бы, где Поттеры? На случай, если понадобится их предупредить.       Сириус прищурился.       — Это тайна.       — Я понимаю, но если ситуация настолько серьёзная…       — Даже если бы я знал, не раскололся бы. Сам себе поставил ограничения на память. Так что не пытайся, Хвост. Буду должен. Бывай.       Он исчез с хлопком телепортации прежде, чем Питер успел задать следующий вопрос. Он перевёл взгляд на новую обузу. Питер за свою жизнь выполнял достаточно неприятных поручений, но нянькой ещё не был и становиться не собирался. Впрочем, нужно отдать должное девчонке — к нему она не проявляла никакого интереса, молчала, и вполне довольствовалась телевизором да шоколадными батончиками.       Питер уже успел поверить, что вечер закончится спокойно. Девочка молчала, телевизор бормотал в углу, за окном темнела улица. Но у выжившей из ума Беллатрикс имелись другие планы. Питер Петтигрю жался к стене в узком коридоре и старался не смотреть в глаза главному палачу Тёмного Лорда. Она возвышалась над ним, придавливая туфлёй и хаотично перебирая палочку в пальцах.       — Адрес, — потребовала Белла с дикой улыбкой. — Терпение Повелителя иссякло, он приказал убить Поттеров этой ночью. Прольётся либо их кровь, либо твоя.       Питер возвёл мокрые глаза к Мерлину. Его губы дрогнули, голос не сразу нашёлся.       — Я-я не знаю, госпожа. Клянусь, не знаю.       — Ты всегда клянёшься, когда врёшь.       В следующую секунду Питер сжался в подоле её платья, вцепившись пальцами в пыльные доски. Он сорвался на резкий и жалкий писк, но Беллатрикс не двинулась с места.       — Блэк, — прохрипел он, откричавшись. — Сириус остаётся единственным хранителем тайны Поттеров. Его нужно похитить и… допросить. Лучше с легилиментами. Тогда он выдаст адрес.       — Долго! — рявкнула Беллатрикс. — Если Сириуса загнать, он не заговорит. Если его разозлить, он только сильнее сожмёт зубы. Однако… моя палочка заждалась встречи с братом. Я выучила так много заклинаний, а опробовать не на ком… Ну, разве что на тебе, мерзкое маленькое существо! — Хохотнула она и приступила к издевательствам над Питером в своё удовольствие.       Кто-то потянул Беллу за юбки. Она не сразу обернулась, не поверила в сам факт прикосновения. Потом маленькая рука потянула ткань ещё раз, настойчивее. Беллатрикс вскинула палочку на маленькую девочку, точную свою копию. Вопреки сцене пыток, она совсем не боялась Беллу, наоборот, вид у неё был важный и решительный.       — Го… го-о-о, — пыталась она выговорить, и так, и эдак разевая рот, чтобы звуки сложились в нужные ей слоги. — Годикова п-падина, — наконец получилось у неё. Подумав, она добавила: — Уэс-Канти.       Ярость сменилась восторгом так быстро, что Питер, всё ещё лежавший у стены, не сразу понял, что пытка закончилась.       — Что это за милейшее создание, и что оно забыло в твоём клоповнике? — гаркнула она, приподняв подбородок Доры волшебной палочкой.       Сам Петтигрю хрипел, хватаясь за горло, и отползал к стене. Передышка могла оказаться короткой, поэтому он старался использовать её правильно.       — Сириус таскает её с собой, — выдавил он. — Сначала я подумал, что это его выродок, но он обмолвился, что она дочь одной из его сестёр. Должно быть, Андромеды. Она всегда молчит. Я думал, она немая.       — Видимо, братец думал так же, раз растрепал при ней драгоценный секрет. — Она разглядывала Дору как находку. — Девчонка оказалась полезнее тебя, Питер.       Тот только успел вжать голову в плечи, как заклинание снова ударило его.       — Чего распластался, ничтожество? — резко спросила Беллатрикс. — Марш к Повелителю с докладом.       Питер с трудом поднялся на локтях. Вопрос вырвался сам:       — А девочка?       Беллатрикс посмотрела на него так, будто он позволил себе лишнее.       — Я забираю её на перевоспитание. Андромеда всегда была эгоисткой, не позвала сестру даже на крещение первенца. Ничего. У меня найдутся для племянницы свои дары.       Она сказала это почти ласково и положила ладонь Доре на плечо, присваивая её как вещь, как продолжение себя. Питер не решился больше общаться с безумной. Он сдал местонахождение Поттеров Темному Лорду, а спустя несколько часов совершилось убийство. Белла держалась вблизи к Повелителю, но не расставалась с племянницей. Питер тоже был там, чтобы улучить момент и вовремя закрепить ложную версию, будто именно Сириус был предателем Поттеров.       Сириус появился как раз в тот момент, когда Беллатрикс работала над речью Доры. Улица была оживлена Хэллоуином: дети бегали между домами, взрослые переговаривались у машин, в окнах горел тёплый свет. Всё выглядело слишком мирным для того, что происходило в нескольких шагах от них. Беллатрикс держала Дору рядом и обучала её по-своему, через алфавит.       — «А» значит «Авада Кедавра», — ворковала она, вложив в детскую ладонь свою палочку. — Повтори.       Дора смотрела на неё вдумчиво, но молчала.       — Ох, нет, так не получится. Чтобы заклинание сработало, нужно намерение убийства. Ничего, мы поработаем над твоей кровожадностью. Тогда попробуем «Б». «Бомбарда». Говори же.       — Бомбарда! — вскрикнула Дора из чистого восторга. Она не понимала, что произносит, а радовалась только тому, что наконец смогла сказать слово вслух.       Заклинание сработало, взрыв разорвал улицу мгновенно. Стёкла осыпались, люди закричали, воздух заполнился пылью и обломками. Сириус на несколько секунд оглох. Дальше он действовал уже не рассуждая. Он рванул к Доре, отбил её у сестры и прижал к себе. Беллатрикс взвизгнула от ярости:       — Секо!       Сириус успел уйти в сторону. Режущий луч пролетел мимо него и ударил туда, где в тени кустарника прятался Питер. Тот вскрикнул, схватился за кровоточащий обрубок указательного пальца и пошатнулся, но сразу смекнул, как обратить инцидент в свою пользу.       На улице появились мракоборцы. Беллатрикс оценила обстановку быстрее всех, она бросила последний взгляд на Дору, затем исчезла с хлопком аппарации.       — Сириус убил их всех! — проорал Питер, чтобы его услышали. — Это он!       Когда Сириус обернулся, Питер обратился крысой и юркнул в ближайший водосток. Всё произошло меньше чем за минуту. Только когда схлынула дезориентация, Сириус впитал весь масштаб катастрофы: вокруг кричали люди, мракоборцы перекрывали улицу и проверяли умерших и выживших. А Дора стояла рядом с ним, бледная, вцепилась в его штанину как в оплот спасения. Если расследование пойдёт по следу, оно приведёт к ней.       Сириус посмотрел на самую дорогую ему малышку — он не мог позволить этому случиться. Жертвы были мертвы, но Дора ещё могла быть спасена. В этот момент в нём что-то надломилось, зажглась искорка безумия. Он запрокинул голову и рассмеялся.       Сначала хрипло, потом громче, почти во всё горло.       — Я! — крикнул Сириус. — Это сделал я!       Он продолжал смеяться, пока его окружали вооружённые мракоборцы.       — Слышите? Я убил их всех!

***

      — Я. Это сделала я, — просипела Дора.       Она беззвучно покачивалась из стороны в сторону, но никто в Хижине не смотрел на неё. Внимание всех было приковано к Питеру, который снова принял человеческий облик и торопливо давал показания, цепляясь за каждую возможность выжить.       Дора медленно поднялась — она вернула не только память, но и вину и право расплаты. Она воспринимала происходящее как пограничное состояние, как будто всё происходит не с ней. Оставалось безучастно наблюдать. Наблюдать, осознавать, ощущать, заново переживать ту ночь: Хэллоуин, палочку в детской руке и первую букву алфавита, которой её когда-то научила тётя.       — Авада Кедавра.       Никто не успел вскрикнуть. Тело Петтигрю ещё не рухнуло на пол, а Дора уже развернулась к Римусу и обездвижила его прежде, чем он успел сделать шаг.       — Уходите, — приказала она подросткам, не знающим этого заклинания. В их глазах Питера просто оглушили. Голос Доры был сорван, но твёрд. — Превращение оборотня вот-вот начнётся.       Гарри застыл между ней и крёстным. В его лице смешались ужас, непонимание и отчаянная надежда, что кто-то сейчас объяснит ему происходящее.       — Но Сириус… — он потерянно перевёл взгляд с него на Дору. — Ты…       — Звать меня Тонкс, — перебила она. — Мы встретимся позже в лазарете. Готовьте гиппогрифа, а я здесь разберусь.       Гермиона первой пришла в себя. Она подхватила Рона, громко окликнула Гарри, и через несколько секунд подростки выбрались из Хижины по тоннелю. Тонкс приблизилась к дяде.       — Почему… — только и спросила она.       В одном вопросе крылось слишком много: почему он взял её грех, почему он сидел вместо неё, почему не боролся, почему заставил её забыть. А Сириус ведь понял её. Понял с полуслова — нет, даже без слов. Так было всегда, настолько крепкая была между ними связь.       — Тебе никогда не хотелось просто исчезнуть, Дора? — спросил он тихо. Когда она не ответила, он невесело усмехнулся. — Во времена Первой магической войны я считал себя отбросом, дегенератом. Злился на всех, спорил со всеми, был уверен, что могу переиграть любую систему. Я был молод, моложе, чем ты сейчас. Я посчитал, что виноват в случившейся трагедии, что тот взрыв произошел по моей вине. — Он опустил взгляд на свои истатуированные руки, на её имя, навеки вплетённое в центр его ладони. — И тогда я решил просто… исчезнуть, сгнить. Моё желание оказалось настолько сильным, что из меня вырвалась мощная волна «Обливиэйта». Обо мне забыли всё хорошее почти все, и в истории я остался предателем Поттеров. Теперь ты знаешь всё.       — Но предатель не ты, — настояла Дора, надавив на его плечо. — Это всё я.       — Нет, Дора. Ты была ребёнком.       — Что не является оправданием! По магическому закону несовершеннолетний несёт такую же ответственность, если применяет боевое заклинание с результатом…       — Чего я и не мог допустить, — перебил Сириус.       Он смотрел на неё устало, без прежней дерзости. В нём не осталось того человека, который смеялся в лицо смерти и играл безумие так убедительно, что в него поверила вся страна.       — Мне было бы проще, если бы ты ненавидела меня на свободе, — сказал он. — Чем любила в заключении.       Дора не успела ответить. Не успела даже понять, что чувствует. Слишком много правды обрушилось на неё сразу, а вместе с ней и боли. Её резко встряхнул Римус, к макушке прижалась тяжелая ладонь, не позволяя дернуться в сторону. Она обернулась к нему и только тогда заметила, как сильно изменилось его лицо. Побледневшую кожу покрыли бусинки пота, черты заострились, зрачок полностью заглотил глаз. До превращения оставались секунды, но ужас в его взгляде был человеческим.       — Дора, — произнёс он с горечью. — Как ты могла?       — Как я могла что? — сорвалась она. — Вмешаться до того, как ты покусал детей?       Римус отчаянно мотнул головой. Дора почти услышала, как он мысленно назвал её невыносимой идиоткой.       — Непростительное, — сказал он. — Ты применила Непростительное, тем самым позвала сюда всех мракоборцев округа. Одним решением, одним заклинанием ты разрушила всю жертву Сириуса.       Дора открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Понимание пришло не сразу. А затем раздался первый хлопок аппарации, за ним второй, третий. Снаружи посыпались команды. Кто-то перекрывал выходы. Кто-то ставил щиты. По периметру Хижины вспыхивали сигнальные чары, отрезая путь к лесу.       Сириус медленно поднялся, принимая худшее.       — Теперь настала моя очередь принести жертву, — с неизбежностью констатировал Римус, глядя на неё как на свою мучительницу. — А потом придёт и твоя, Дора. После этого ничего не будет прежним. Слышишь? Ничего. Но на этот раз ты должна взять ответственность. — Он обратился с Сириусу. — Бродяга, надеюсь, ты получил то, чего хотел. Хватай Дору и уводи её обратно к замку. Если я настигну вас…       — Я сделаю то, что должен, — с готовностью принял Сириус.       Он подхватил Дору за талию, выбил палочку из её руки и взвалил на плечо. Она успела только вскрикнуть, прежде чем он рванул к тоннелю. Снаружи уже звучали команды мракоборцев, она распознала голос Шарпа, а следом — вой Римуса. Из внутренней клетки вырвался оборотень, по венам разлилась жажда насилия. Не стало человека — в неподавленном лунном проклятии живёт лишь исступлённый, ненасытный, содрогающийся от ярости оборотень. Дора пыталась вырваться, в ушах стояла тряска и тяжелое дыхание Сириуса, но даже сквозь них, даже вопреки удалению она слышала звуки боли, нападения её любимого на сослуживцев.       — Дядя, вернись! — вскрикнула она, заколотила по его спине. — Вернись. Они же поубивают друг друга!       Сириус не остановился.       — Прости, малышка, но на месте Римуса я поступил бы так же.       — Нет…       — Ты лишила нас иного выбора.       Дора сдалась, повиснув на нём безвольной куклой. Реальность была слишком страшной, чтобы оставаться в ней, и она абстрагировалась, закрывшись глубоко в себе. Когда гиппогриф унёс их в ночь, сил на слёзы не осталось — она остекленело смотрела вниз, туда, где оставались Хижина, мракоборцы и Римус. И молилась всем силам, в которые ещё могла поверить, чтобы он вернулся к ней живым.       Утро неумолимо наступило, запуская новое будущее. Следующую неделю Дора провела на Гриммо, среди битых стен и тяжёлого молчания дома, где падение рода Блэк ощущалось в каждой трещине. Она слушала Сириуса о правилах скрытности, главным из которых был полный запрет на магию.       Дора смирилась. После Хижины она боялась собственного волшебства так же сильно, как боялась новостей. Иногда ей казалось, что стоит только протянуть руку, и всё снова сорвётся: хлопки аппарации, взрыв, крики, чужая кровь.       А потом вернулся Римус. И хоть он был чист и одет в новую одежду, вокруг него витал багровый след — ведь невозможно смыть пролитое им количество крови. Он вошёл пошатываясь, каждое движение отзывалось болью. Под воротником виднелся край повязки, рука неестественно держалась.       — Теперь мы поговорим, дорогая, — устало опустился он подле неё, стараясь не беспокоить множественные раны, покрывающие его тело.       Дора не подняла головы, вместо этого она уставилась на свои обгрызенные ногти и притаилась. Римус продолжил, переходя к плохим новостям без предисловий.       — Ты объявлена в пожизненный розыск без права на помилование. Тебе приписали всё: помощь в побеге Блэку из Азкабана, его укрытие на протяжении года, применение Непростительного и последующую организацию убийства пятнадцати мракоборцев.       «Пятнадцати», — мысленно простилась про себя Дора, а после перечислила все обвинения: пособничество, геноцид, государственная измена.       — …Сириус заляжет в Гриммо, но ты отправишься со мной, под моей защитой. Для всех остальных ты станешь моей женой-магглой.       «Магглой», — онемевше повторила про себя Дора. Римус подался вперёд, вынуждая её наконец встретиться с ним взглядом. В его глазах не осталось прежней мягкости — там поселилась усталость, боль и безразличие доведённого до предела смертника, который теперь двигался только по необходимости.       — Я сделаю всё во имя тебя и нашего ребёнка, Дора, но для этого я вынужден пойти на радикальные меры. Я понятно изъясняюсь?       «Ребёнка?» — Она неверяще сложила руки на животе, где скрутилась спираль волнения. Она могла ненавидеть себя позже, могла плакать позже, но сейчас ей нужно было не разрушить последнее, что Римус пытался удержать.       — Предельно, — кивнула Дора, тем самым обещая покориться всему, что бы он ей ни уготовил.       Как и предвещал Римус, прежней жизни больше не существовало. У Доры появилась новая личность; для всех документов, соседей и случайных знакомых она стала миссис Люпин — женой профессора без прошлого и без связи с волшебным миром. Посвящены в секрет были лишь Сириус и её родители. Андромеда уговаривала Римуса уехать за границу, хоть во Францию, и зажить по-человечески с чистого листа, но он отказывался. Свой лес он знал, а какие-то далёкие провансы — нет.       Дора не возражала. Сначала у неё не было на это сил. Потом — права, как ей казалось. Стыд слишком часто напоминал ей, к чему привело её последнее самостоятельное решение. Поэтому она жила так, как требовал Римус, но изоляция давалась ей тяжело. Дора не умела быть изгнанницей. Не умела целыми днями ждать, что мир сузился до одинокого дома у озера, ребёнка и редких разговоров с матерью.       Когда Римус устроился профессором в университет Ноттингема, жизнь стала чуть устойчивее. У него появились расписание, лекции, коллеги, обычные разговоры о студентах и проверке работ. Были даже приёмы, на которых Римус либо готовил роскошные ужины, либо устраивал музыкальные вечера. Для окружающих их тихая семья выглядела очень даже гармонично: интеллигентный ветеран с уважаемой работой, скромная молодая жена, маленький сын.       Именно тогда Дора впервые попросила дать шанс и ей. Не в волшебном мире — туда дороги больше не было — а среди не-волшебников. С разрешения она закончила полицейский колледж и устроилась офицером. Работа оказалась совсем не похожа на службу мракоборца, в ней было меньше героизма и больше рутины: штрафы за неправильную парковку, семейные ссоры, потерянные документы, пьяные драки у пабов, вызовы от бдительных соседей. Иногда преступность Ноттингема всё же удивляла облавами на нарколаборатории и преступлениями людей, которые извращались не хуже тёмных волшебников.       Дора не могла использовать магию, не могла менять лицо, зато она снова была полезной. Вместо палочки в кобуре теперь лежал «Глок», вместо розовой рваной прически — русый хвост, стянутый резинкой на затылке. Эпатажные мантии сменились форменной рубашкой и бронежилетом со светоотражающими лентами. Магический жетон мракоборца остался в прошлом, зато на груди появился номер офицера, который открывал двери не хуже «Алохоморы». И да, Мартинсы остались при ней. Поэтому первый год миссис Люпин прошёл сносно. Потери никуда не делись, но перестали каждое утро лежать на груди тяжёлым грузом. Дора научилась вставать, заплетать волосы, проверять оружие, целовать Эдварда в макушку и уходить на смену как по течению.       А потом Сириус пал в Арку Смерти. С его уходом забота Римуса возрасла, причём резко. Сначала Доре казалось, что его беспокойство доказывает, как сильно он дорожит ей: он встречал её у участка на машине, просил кидать смски, когда она доедет, всегда спрашивал, с кем она будет и во сколько вернётся. И всё же просьбы стали звучать иначе, хотя Римус по-прежнему говорил спокойно и ссылался на свой страх, на прошлое, на приступы, которые могли начаться из-за любой неопределённости. Дора перестала задерживаться с новообретенными подругами-магглами, потому что не хотела вызывать у мужа тревогу, потом отказалась от переработок, потом всё реже отвечала родным, потому что каждый разговор требовал пересказа, а порой и объяснений. Её дни стали зависеть от разрешения Римуса, его настроения и его представления о безопасности.       Единственные моменты Дориной радости, если не считать материнства, настигали её, когда рабочие вызовы неожиданно приводили к волшебным происшествиям. Душа пела, когда вместо обычного подозреваемого в заброшенном доме её встречал инфернал, которого остальные офицеры принимали за наркомана в состоянии тяжёлого психоза. Дора без лишних объяснений уводила напарников за укрытие, всаживала полный магазин в мёртвую черепушку и потом сухо писала в отчёте о «вооружённом сопротивлении при задержании». Бывало и иначе. На ночной дороге она одна видела фестрала, из-за которого машины уходили в кювет, а диспетчер уверял, что свидетели просто массово перепугались тумана. Однажды ей даже попался заигравшийся нюхлер. Мелкий воришка обчистил половину ломбарда, забился под прилавок и довольно сопел в куче цепочек, колец и чужих запонок. Дора вытащила его за шкирку, выдержала самый оскорблённый взгляд в своей жизни и щекоткой добилась возврата почти всего награбленного. Почти — потому что одну золотую серёжку он всё-таки проглотил из принципа.       Находить волшебство в маггловском мире стало её личным запретным плодом, постыдным удовольствием. Маленькой кражей у той жизни, которую у неё отняли и которую она сама помогла разрушить. Только полностью насладиться этим Дора всё равно не могла. Каждый раз после такого вызова она ловила себя на том, что оглядывается через плечо. Ей всё чаще казалось, что Римус знает о её тайной занятости и не одобряет. Но если это было так, он ни разу не сказал ни слова.       А потом всё стало плохо. Нет, даже не так. Ужасно. Дора не смогла бы точно сказать, когда чёрная полоса перестала быть просто полосой и стала её основной дорогой. Наверное, это случилось в тот момент, когда она начала ненавидеть пределы своих маггловских возможностей. Именно тогда на вызовах стали появляться необычные трупы со следами оборотня. Ошибки быть не могло. Дора слишком хорошо помнила такие раны ещё со времён академии. Разрывы, глубину укусов, расположение когтей, повреждения костей. Всё складывалось в картину, которую невозможно было спутать с нападением собаки, дикого зверя или человека с ножом. Но тогда возникал другой вопрос: почему этим не занялись мракоборцы?       Дора просматривала отчёты, фотографии с места преступления. Аврорат должен был среагировать после первого же тела, ведь если оборотень убивал среди магглов, это было не просто преступление, а угроза режиму секретности. Такие дела забирали быстро, но никто не пришёл. Сначала Дора пыталась найти этому разумное объяснение. Возможно, в Министерстве не хватало людей. Возможно, где-то происходило нечто более серьёзное. Только что могло быть серьёзнее?!       Одно убийство сменилось вторым, затем третьим. После этого стало ясно: это уже не случайность. Кто-то убивал серийно, если не демонстративно. Когда пришло время сопоставлять улики, началось самое странное — Дора признала жертв. Это были совершенно неважные люди из её жизни, просто мужчины, с которыми она однажды пересеклась и сразу забыла. Один окатил её водой из лужи, проезжая слишком близко к тротуару. Другой нагрубил в очереди на кассе, когда она слишком долго выгружала продукты на ленту. Третий подошёл к ней на улице, сказал, что она красивая, и попросил номер телефона. Мелочи и случайности, ничего, что могло бы стоить человеку жизни.       Но кто-то помнил. И чем дальше Дора уходила в расследование, тем яснее становилось: преступник не просто выбирал жертв, а разговаривал с ней через них. Убийства были невозможны без человека, который знал расписание её дежурств, её маршрут и особенности ран от оборотней. Вскоре появилась настолько искромсанная жертва, что её возможно опознать только по зубам или ДНК. И тогда Дора нашла на одежде короткий и тонкий, почти незаметный розовый волос. Он зацепился за ткань воротника, но она заметила его сразу. Сердце ударило так сильно, что на несколько секунд пришлось отвернуться от криминалиста и сделать вид, будто ей дурно. Дора была уверена: если отправит улику на анализ, волос приведёт к ней.       И тогда всё окончательно встало на место. Римус не просто слушал её рассказы о расследовании за ужином, а организовал его. Как именно, Дора не представляла. Убивал ли он сам, находил ли уже мёртвых и оставлял на них свой след. Подбрасывал ли ей улики, чтобы она дошла до нужного вывода. Всё это оставалось за пределами доказуемого, но послание она считала ясно: она ослушалась, снова потянулась к волшебству, и теперь Римус наказывал её.       Дора будто открыла проклятую жвачку «Любовь — это…», и её фантик показывал парня в крови: «… лишить ради неё жизни снова и снова». Любовь Люпина — это всепоглощающее существо с когтями, которое хочет утащить Дору в лес, где она будет в целости и сохранности. Римус никогда и ни за что не отпустит её.       Голод, одержимость, любовь — игла из этой отравленной смеси проникает в самый центр грудной клетки, и пригвождённая Дора застывает на месте, точно редкая бабочка.       Она добровольно вернулась в свою рамку, в которую её некогда поместили. Римус сидел на кухне и читал газету, Эдвард играл у его ног с кубиками, сосредоточенно ставя один на другой. Именно Эдвард, не Тедди. Римус всегда называл сына полным именем, даже в этом хотел удержать порядок.       — Я больше не буду, — пролепетала Дора.       Римус не глядя на неё постучал пальцем по ручке пустой чашки, обозначив, что чай закончился.       — Хорошо, — только и сказала она и смиренно пошла ставить чайник.       С тех пор убийства прекратились, но за серию всё равно взялась Группа по расследованию особо тяжких преступлений. Убийцей оказался медбрат. Раз за разом проваливая экзамен на хирурга, он решил найти другой способ практиковаться в операциях. Самое жуткое заключалось в другом: он посещал ту же группу поддержки для ветеранов с ПТСР, что и Люпин, и только недавно покрасился в розовый.       Дора не стала задаваться вопросом, как ему удалось это провернуть. Перестала она и жаловаться, и искать волшебное. А если порой что-то и проскальзывало — например, она задерживалась глазами на «Пророке» мужа, или чисто интуитивно прибегала к невербальным чарам, то Римус переставал принимать аконит. Это было немое послание, предостережение, что если она не поведёт себя «правильно», то и он перестанет сдерживаться.       Римус был умён и по-своему коварен. Он не запирал её, но устроил так, чтобы весь внешний мир стал клеткой, кроме него.       Дора слишком долго оставалась в неведении, даже не подозревала, что среди волшебников полыхает война. О ней она подслушала, когда к ним явился Фенрир, требующий у Люпина вступить в армию оборотней Тёмного Лорда. Сказать, что Римус был не согласен, значит ничего не сказать. Сивый, долгие годы державший в страхе всю страну и некогда возвышавшийся над землёй почти на два метра, теперь кормил червей на той же глубине. А Эдвард играл в цветах, взращенных на его останках.       Эдвард к слову, прекрасно рос среди природы самым залюбленным ребёнком. В его глазах мама и папа были счастливой, неразлучной семьёй. Однажды Римус поговорил с ним — Дора не представляла, как и о чём — и с тех пор он прекратил свои метаморфозы, став маленькой копией папы. Он без труда ходил в региональный детский садик, а позже и в школу, и не проявлял никакого интереса к волшебству, пока не пришло письмо из Хогвартса.       В тот вечер мистер и миссис Люпин впервые поссорились за, кажется, вечность, но право сына приобщиться к магии Дора всё же отстояла. Скрипя зубами, Римус даже позволил ей проводить его на первый Хогвартс-экспресс, только при строжайшем условии, что её никто не узнает.       На платформе Дора держалась рядом с мужем и почти не поднимала головы. Волшебные семьи в спешке пробегали мимо, смеялись, обнимались, проверяли сундуки и фамильяров. Всё это было до боли знакомо и одновременно чуждо. Дора стояла среди них изгоем, который смотрит на собственную жизнь через стекло. Эдвард позволил матери поправить воротник, вытерпел последние отцовские наставления, а перед подъёмом в вагон вдруг крепко обнял их обоих. Дора едва не сорвалась на этом жесте нежности, но удержалась.       Когда сын занял место в поезде, Римус проверил платформу: другим волшебникам не было до них дела. Они видели самую обычную, невзрачную семью, никто не узнавал в Доре разыскиваемую женщину. Только после этого Римус наклонился к ней.       — Подожди здесь, — щёлкнул он зубами прямо над мочкой уха. — Я ненадолго отлучусь.       По каким именно делам, он её, конечно, не посвятил, а Дора просто встала рядом с одной из скамей и опустила взгляд на носки своих обычных сапог. Платформа шумела вокруг неё, пар время от времени застилал обзор так плотно, что на несколько секунд всё становилось белым и влажным. Спустя некоторое время Дора всё же решилась нарушить обет и просканировала окружение.       Она приметила несколько знакомых волшебников, даже Уизли. Семейка была до того звонкой, что ей удалось подслушать, что старший, Билл, отправляет дочку, Виктуар, на первый курс. По такому случаю продолжения династии явился даже Чарли! Если раньше он был широким, то к тридцати стал почти исполинским. Но главное — не утратил своей яркости: медноволосый и громкий, он затмевал собой хмурость осеннего Лондона. Чарли, как всегда, вроде бы участвовал в разговоре, но держался так, чтобы в любой момент можно было отступить, махнуть рукой и смыться под предлогом срочного драконьего дела.       Его взгляд мимолётно прошёлся по Доре, почти мазнул мимо, но зацепился. Она тут же уткнулась в шарф и поспешила уйти.       — Эй! — окликнул Чарли.       Дора ускорила шаг.       — Постой! — поспешил он за ней, точно дракон за золотом.       — Вы обознались, — всё продолжала удаляться Дора, подгоняемая внезапным чувством стыда.       Чарли догнал её у колонны и настойчиво развернул к себе. Несколько секунд он смотрел на её лицо, волосы, одежду, обычный шарф и обычное пальто, под которыми она пряталась. Потом его лицо озарила триумфальная улыбка.       — Я так и знал, что это ты, Тонкс!       Она вздрогнула от старого имени.       — Ты всегда избегала менять нос, — продолжил он, довольный собственной наблюдательностью. — Постоянно говорила что-то про его капризную архитектуру. Мол, одна неверная метаморфоза — и гнусавость обеспечена на неделю. И голос у тебя прежний.       — Люпин, — тихо поправила Дора. — Сейчас меня знают как миссис Люпин.       Улыбка Чарли стала шире, любопытство никуда не исчезло. Он надеялся, что это розыгрыш, что под серым пальто сейчас прорвётся прежняя шумная и резкая Тонкс, готовая первой полезть в любую неприятность.       — Вот оно как. — Он быстро оглянулся на поезд, потом снова на неё. — Тоже провожаешь своё дитя? Мерлин упаси, а ведь он мог бы быть моим.       Он не удержался от короткого нервного смешка. У Чарли он срывался почти всегда, когда разговор касался семьи, брака или любой другой формы жизни, где требовалась ответственность.       Дора едва заметно указала головой на окно вагона. За стеклом Эдвард уже успел познакомиться с кем-то из первокурсников и теперь что-то оживлённо объяснял, совсем как обычный мальчик перед началом обычной школьной жизни.       — Да. Сыну пришло письмо из Хогвартса, муж разрешил ему поехать.       А эти слова уже заставили Чарли насторожиться. Он только тогда понял, что Дора не примеряет временную роль зашуганной женщины — теперь это её постоянное обличие.       — Дора, — пригляделся он в замешательстве, — да у тебя все мышцы напряжены от стресса, ты вся зажалась, будто хочешь казаться меньше.       — Мне нельзя привлекать внимание.       — Тогда давай уйдём с платформы, — сразу предложил Чарли. — Выйдем в основной зал Кингс-Кросса, сядем в кафе. Там никто из наших не будет таращиться. Сто лет ведь не виделись.       Внутри всё зазудело, забурлило в желании согласиться, только Римус велел ждать. Дора беспокойно смотрела туда, где он исчез в толпе, потом снова на Чарли, принялась мучить пальцами кожаные перчатки. Дело было не в старой обиде на первую любовь — нет, всё это было же давно не важно.       — Я не должна уходить с места, не стоит.       — Стоит, — уверенно перебил Чарли. — Стоит. Ну же, хотя бы на пару минут. Грех упускать такую встречу.       — Если только на пару минут, — неуверенно согласилась она.       Они выбрали недорогую сетевую маггловскую кофейню у стены, где пахло пережаренным кофе, мокрыми пальто и горячим молоком. За стойкой шумела кофемашина, рядом спорили туристы с чемоданами, а за стеклом тянулся обычный вокзальный поток людей, которым не было дела ни до Хогвартса, ни до разыскиваемых ведьм, ни до старых войн.       Дора устроилась за маленьким столиком неловко, боком. Села лицом к выходу, чтобы видеть прохожих, но при этом избегать выцветшее граффити «Здесь начинается магия» между девятой и десятой платформой. Чарли же, наоборот, пристально и не отрываясь изучал Тонкс, задумчиво скрыв нижнюю часть лица за кулаком согнутой руки. Решившись, он озвучил свою опасение:       — Тонкс, да ты совсем померкла. Понимаю, война проехалась по нам всем. Ты бы видела Джинни — она никак не может оправиться после потери Фредди. И я всё время думаю, как нам не хватает тебя. Только ты умела подступиться к ней, ты всегда пробивалась сквозь её скорлупу.       Дора с болью прищурилась — в последний раз она видела Фреда, когда они позировали для школьной фотографии, а Джинни смотрела на них с блеском в глазах, мечтая вступить в команду по квиддичу.       — Чарли…       — Нет, послушай. Я не верю в обвинения, которые на тебя навесили. Никто из нашей семьи не верит, тем более Гарри, которого ты якобы хотела убить на пару с Блэком, который по итогу оказался мучеником. С тебя сняли розыск почти сразу после окончания войны, стоило трезвым людям встать у руля. Мы ждали, что ты вернёшься, но… ты не появлялась.       Дора в непонимании приоткрыла рот. Римус сказал бы ей об отмене розыска… Сказал… бы ведь?..       — А сейчас я смотрю на тебя и начинаю думать, что тебя держат в заложниках.       — Всё не так!       — Тогда объясни, как.       Она не смогла. Чарли выдохнул, потёр ладонью лицо и на мгновение отвёл глаза, будто пытался подобрать слова так, чтобы не ранить её сильнее, но осторожность никогда не была его главной чертой.       — Я понимаю, что был мерзавцем по отношению к тебе, но сейчас дело не во мне и не в нашем прошлом. Я всегда был за свободу, поэтому… Ты только скажи, и я заберу тебя отсюда, помогу выбраться из любой норы, в какой бы ты ни оказалась.       Лицо Доры исказилось. Она годами боялась признаться себе в реальности собственного положения. Умела находить объяснения и позитивные стороны. Умела называть контроль заботой, запреты защитой, изоляцию необходимостью. Но Чарли, пламенное солнце её детства, обрушил на неё правду. Человек, который не видел её пятнадцать лет, всё понял с первого взгляда, и прятаться стало невозможно.       — Не надо, — попросила она.       Чарли не остановился.       — Я помню твоего боггарта, Дора.       Она закрыла глаза.       — Пожалуйста.       — Того, который каждый раз становился новым человеком. Мы тогда никак не могли разгадать, почему он меняется. Сегодня один незнакомец, завтра другой. Ты даже злилась, обвиняла, что боггарт жульничает и не даёт нормального ответа.       — Чарли, перестань.       — А потом мы догадались, — напомнил он громче. — Он показывал не конкретного человека, а тебя. Твой страх стать кем-то, кого никто не узнает, даже ты сама.       Дора закрыла лицо руками, но Чарли не позволил ей, взявшись за её запястья.       — Настало время произнести «Ридикулус», Дора, и выйти из кошмара, который ты проживаешь.       «Разве это возможно?» — хотелось прокричать ей в ответ. Ведь для рассеивания страха требуется волшебство и смелость, а в ней не осталось ни того, ни другого.       — Нимфадора! — прогремел знакомый голос. — Я же велел тебе никуда не уходить.       Дрогнув, она обернулась на Римуса, который, судя по суровому взгляду, искал её уже не одну минуту. Его лицо было жёстким, недовольство читалось в каждом движении. Но стоило ему увидеть её запястья в руках Чарли, как выражение изменилось окончательно. Губы дёрнулись вкось, челюсть чуть подалась вперёд, и Дора слишком хорошо узнала этот оскал.       — Ридикулус! — выкрикнула Дора чисто из отчаяния. Она сама не успела понять, на кого именно направила свой возглас: боггарта из прошлого, свой страх или ту клетку, которая снова схлопывалась вокруг неё.       Палочки в руке у неё не было, но магия всё равно отозвалась. Кафе тряхнуло. Сначала лопнули стеклянные резервуары с кофе, и в воздух ударили разноцветные гейзеры зёрен, потом вспыхнули неоновые краски, которые залили абсолютно всё: стены, стойку, одежду, даже пар. Десерты в витрине замерцали и взмыли вверх: эклеры, пончики, маффины и тарталетки полетели по залу, осыпая людей кремом и сахарной пудрой. Над головами повисли гигантские воздушные шары, а сахарная вата начала сама собой скручиваться в розовые облака. За несколько секунд обычная лондонская кофейня превратилась в яркий балаган безумнее «Зонко».       Посетители закричали, одни бросились к выходу, другие застыли на месте, не понимая, что происходит. Бариста за стойкой пригнулся, когда над его головой пролетел поднос. Римус был вне себя, он двинулся к Доре напролом, пробираясь сквозь столики и людей. Магический выброс мешался как мог: перед ним вздувались воздушные шары, под ноги сыпались шарики леденцов и столовые приборы. Но оборотня это не останавливало, он просто отталкивал всё, что вставало на пути.       Чарли вскочил и заслонил собой Дору.       — Уходи, — бросил он быстро. — Через кухню, там должна быть дверь для персонала. Я отыщу тебя позже.       Дора было хотела предупредить Чарли, что Римус ему не по зубам, но ей будет достаточно, если он выиграет хотя бы пару минут. Она кинулась по маршруту черного выхода, перемахнула через низкий проход, едва не поскользнулась на разлитом сиропе, пронеслась мимо ошеломлённого повара и толкнула служебную дверь, ожидая увидеть грязный задний двор или узкий переулок, но обнаружила себя в тёмном коридоре, где выгорело всё электричество — только слабый свет факела виднелся где-то вдалеке.       — Н-и-имфадо-ора-а!!! — прокатился вдоль стен рёв Римуса.       Она побежала на свет, раскатистый рык следовал за ней по коридору. В один момент ей попалась небольшая развилка, в которой, к её ужасу, лежал мёртвый Римус — но нет, она ни за что не выберет её! Какой бы разлад у них ни был в семье, она всегда будет любить его и никогда не выберет мир, в котором его нет. Поэтому Дора продолжила бежать дальше, дальше, дальше к огню факела, пока из-под ног не ушёл пол. Она даже не успела вскрикнуть, как подошвы скользнули в пустоту, воздух ударил в лицо, и она провалилась вниз.       — Оу, — вывел её из небытия недовольный женский голос. — В этот раз ты задержалась в будущем подольше.       Дора неспеша, равнодушно открыла глаза. Всё внутри было выжжено усталостью. С неё будто сошли все краски, но не до белизны альбиноса, а до серой, неприметной пустоты. Она ощущала себя не живой и не мёртвой, а кем-то, кого вернули из слишком долгого сна. Она всё молчала. Сморгнув несколько раз, почувствовала, как глаза защипало, и прерывисто вздохнула.       — Я уже подумала, что тебя всё устраивает, — продолжила Синистра. — Но вот мы снова здесь. Так что произошло?       — Я… не помню точно, — призналась Дора хрипло и опустошённо. — Осталось только чувство, что я прожила жизнь хуже смерти.       Синистра помолчала.       — Как жаль, — сказала она наконец. — А я, наоборот, стала актрисой.       Дора дёрнула бровью. С тем диапазоном выражений лица, которым обладала холодная, всегда собранная Синистра, ей стоило рассчитывать разве что на роль неодушевлённого предмета, желательно на заднем плане и без реплик.       — Хм, надеюсь, в этот раз ты сможешь найти себе более подходящую профессию, — Дора схватилась за рот, будто ей было не дозволено язвить, но, Мерлин, до чего же приятно ощущалось поддаться колкости!       К её удивлению, конфликта не последовало — Синистра засмеялась, и Дора, почуяв, что можно наконец-то расслабиться, тоже сорвалась. Смех вышел неровным и слишком громким, если не гаркающим. Она смеялась взахлёб, до слёз, до дрожи в плечах, будто не смеялась целую вечность и теперь лёгкие пытались наверстать всё за один раз.       — Твоя правда, Дора, — сказала Синистра, вытирая уголок глаза. — Твоя правда.       Дора ещё несколько секунд пыталась отдышаться сквозь смешливое «у-ух».       — Ну что, — Синистра снова стала серьёзной, но уже без прежнего синдрома превосходства. — У нас с тобой есть ещё один черновой путь. Только потрать его с умом, после выбора почти не останется.       — Да что же в этом будущем такого, что я уже дважды выбрала неправильно? — Дора устало откинула голову назад. — Хотя нет. Не говори. Испортишь всё веселье. Но… я хочу поблагодарить тебя. За возможность выбора, как и за то, что ты проживаешь все мои неудачи со мной. Для меня развилки обрываются за секунды, но ты-то помнишь каждый день.       Синистра пожала плечом.       — Пустяки. Я запомнила альманах скачек, так что внакладе не останусь.       Дора присвистнула. А Синистра, выходит, уносила из каждого будущего не только секреты, но и финансовые возможности.        — Тогда моя совесть чиста.       Ведьмы снова отсмеялись. Тягучая усталость постепенно сползала с Доры, и она вернула себе свой яркий вид. С вызовом глянув на статую Гекаты, чья тень на этот раз падала вправо, она хрустнула шеей и с верой в лучшее отправилась запускать новую цепочку событий.       «Третий раз — волшебный. В третий раз наверняка».