Часть 5

      Семь часов пополудни. Тьма нависла над улицами города. В переулке, соединяющем улицы Канагавы и Мидори, тьма сгустилась вдвое.       Два парня стояли над бездыханным телом человека.       Они ничего не понимали. — Может, это не... — Может. Надо проверить.       Двое склонились над трупом, не смея к нему прикоснуться. Им не хотелось находить подтверждения. Тому, кто может оказаться обладателем этого тела. — И что ты застыл? — На себя посмотри, кретин.       Дазай сидел перед телом на корточках, пока Чуя присел напротив, в качестве удобства опёршись на одно колено. Прикоснуться было страшно. Было страшно открыть чужие веки, и найти под ними светлый, покрывшийся мутной, посмертной пленкой, серый цвет. Было страшно осмотреть запястье, и найти на нем шрам в форме галочки. Было страшно осматривать тело в поисках сотни других мелочей, чтобы после объединить их в одну простую картину. Было страшно собирать эту картину, чтобы на ней слишком явно проступил образ.       Образ Идзавы Миками. Иначе Кадо Симады, хозяина игрового подвала и по совместительству торговца оружием, смерть которого хотели предотвратить два маленьких человека.       Два человека, видимо, были слишком уж маленькими, чтобы справиться с этой задачей.       Тело осмотрели вдоль и поперек. Больше всего хотелось найти что-то, что позволит сказать «Ха, у Симады это было не таким! Это не он, просто кто-то очень...» Они знали, что не найдут.       Они поняли все с самого начала. Не может существовать двоих настолько похожих друг на друга людей. Не в этой вселенной.       Найти ни одного опровержения не получилось. Доказательства были собраны все. Два заклятых соперника стояли бок о бок над телом вполне конкретного человека.       Они не знали, что делать.       Даже Дазай. Он тоже ничего не понимал. Возможно, даже больше, чем Чуя. Он не понимал, почему все вышло из под контроля.       Не понимал, что сделал не так.       Два заклятых соперника стояли, не зная, кого обвинять. Первые подозрения, конечно же, падают на человека поблизости. Они смотрят друг на друга исподлобья лишенным жизни взглядом, который даже бессилен выразить злость, и пытаются понять, какую роль сыграл во всем другой. В своей собственной-то непричастности сомневаться не приходилось.       Но и в причастности другого не могли не возникнуть сомнения. Дыра в правом виске, ещё не успевшая покрыться багряной корочкой, в левом виске превратившаяся в отвратно-кровавое месиво из костей и мозга наводила только на одну мысль. Слишком похоже на добровольную смерть.       Но и к добровольной смерти можно принудить.       Подозрения друг о друге все ещё не рассеиваются. Никто их не высказывает. Это было бы все равно что сказать «Как ты посмел?! Я хотел спасти его, так как ты посмел его убить?!». Это опасно. Признавать теоретическую попытку сопротивления приказу босса мафии вполне можно расценить как предательство. Это может кончиться фатально.       Так думает Чуя.       Дазаю уже все равно.       Да и не сказать, что он когда-то был против фатального исхода. — Я... Не понимаю. Это же не был ты, верно? Ты бы не смог так грамотно подстроить чужое самоубийство... Но если это действительно самоубийство, это же какой-то бред. Мы ведь с ним договорились, зачем было нужно...       Дазай не договаривает. Он продолжает монолог у себя в голове. Не было никакого смысла произносить вслух его начало. Просто, в какой-то степени, ему даже хотелось, чтобы виновником оказался Чуя. Это хотя бы можно было понять. Понять этот лишенный смысла суицид Дазай был не в силах. В конечном счёте, он бы разглядел в хозяине подвала единомышленника, имейся за ним желание умереть. А вот страх потерять жизнь в нем сидел очень даже — даже сильнее, чем в Дазае сидит желание с ней покончить. Так почему, почему, почему, почему, почему, почему—       Вообще-то, ответ находится в его руках.       Буквально. Сложенная вчетверо записка и заложенная в карман брюк укрылась от взгляда Чуи. От цепкого взгляда Дазая не ускользнет ничего. Но раскрывать этот листок ему не хотелось. И дело вовсе не в надписи «Если вы уважаете мою смерть, то не читайте это раньше, чем попадете в наше место встречи». Просто, была слишком высока вероятность найти там какую-то глупость.       Конечно, дело не в надписи. И смерть Симады, раз уж на то пошло, они уважать не обязаны. Не такую смерть они будут уважать.       Не такую бессмысленную.       Да, дело точно не в надписи. Такому заядлому лжецу, как Дазай, ничего не стоит обмануть желание мертвого тела. Но он, почему-то, уже думает о том, чтобы попасть туда. В место встречи.              По началу неоконченного монолога Чуя мог бы понять многое. Как минимум то, что человек поблизости не является причиной смерти. Но, в отличие от Дазая, Накахара Чуя не обладает способностью мыслить трезво в ситуациях настолько критических. В голове не осталось ничего, кроме пустоты, подозрений, и тупого чувства боли. В отличие от Дазая, он не пребывает в замешательстве от того, почему же все вышло именно так.       Конечно, он надеялся, что сможет помочь. Однако, в отличие от уверенного в своих силах и стратегическом мышлении Дазая, в глубине души он не верил в собственную способность помочь ни на секунду. Он не сокрушается и не думает «О, как же такое могло случиться!»       Ему просто больно.

По венам медленно растекается злость.

— Пошли. Надо доложить боссу.       Чуя кивает чисто механически, не задумываясь ни над смыслом слов, ни над пунктом их назначения. Злость начинает закипать. Надо сбавить газу, иначе этот огонь грозит разжечься со всей силы и сжечь дотла всю окружающую местность. По крайней мере, надо сбавить его на некоторое время. Сейчас нельзя — будет не очень хорошо разгромить кабинет босса. Он выплеснет все позже. Что именно он разгромит — не так уж важно.       Дазай сжал кровавую записку в руке, убирая в карман. Он обязательно прочтет ее после. Он продолжает убеждать себя, что до этих пор его сдерживала не надпись. Да, ему просто очень не хочется увидеть в ней какой-то сентиментальный идиотизм, а-ля «Мне так жаль, но я не видел иного выхода...» Вот доложат обо всем — и сразу прочитает.       Точнее, докладывать будет он. Его самоконтроль даже слишком безупречен. Его мысли оставались все в той же холодной ясности. Чуя сейчас навряд ли свяжет хоть два слова. Он и так едва сдерживает сидящий внутри вопль.       Тело остаётся позади. Оба думают о том, что, наверное, стоит убрать его отсюда куда-нибудь в другое место. Куда-нибудь под два метра сырой почвы, желательно, в районе кладбища. Оба думают, что обязательно вернутся сюда позже. Оба понимают, что делать этого не станут. Во всяком случае, трупу нет разницы, где лежать. Двум относительно живым людям есть разница, где находиться. И этот переулок — не то место, в которое они захотят прийти ещё. По крайней мере, сегодня.       Завтра тела уже не будет.       Слова льются из уст Дазая трелью соловья. Босс внимательно слушает сказку о том, как все было устроено: как были перекрыты все возможные пути отступления, как подгадали время, как вызвали Идзаву Миками на разговор и заставили сделать выстрел. Босс слушает внимательно, и, в конце концов, серьезно кивнув, и коротко похвалив подчинённых за удачное выполнение дела, отпускает. Ненадолго. Он сразу предупредил, что ночью их ждёт ещё одно задание.       Чуя байки напарника слушал вполуха. До него смутно доносятся слова о перекрытых путях, о вынужденной встрече и выстреле, но именно в этот момент Чуя вспоминает.       «Мы же с ним договорились...»       Договорились? О чем мог Дазай договориться с врагом?       Так это действительно был не он?       Осознание становится слишком неожиданным. И Чуя был бы последним лжецом, если бы хоть на секунду подумал, что он этому осознанию рад. Иметь виноватого было проще. Было русло, в которое можно направить свою ненависть. Сейчас же, все и правда стало слишком бессмысленно. Может он, Чуя, действительно не обладал возможностью продумать все настолько хорошо, чтобы помощь оказалась эффективной. Но если в игру вступил Дазай — значит, у Симады Кадо был почти стопроцентный шанс выжить. В этот момент Чую начал мучить тот же вопрос, что и напарника.

Почему

      Ответ до сих пор находится у Дазая в руках.       Он продолжает придумывать причины, чтобы не вытаскивать его из кармана. Но дело, конечно же, не в надписи. Как будто она могла его остановить. Просто, зачем нервировать себя ещё больше перед ночной сменой?

* * *

— Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!       По просыревшему помещению проходит очередная волна. Она проносится сквозь бетонный пол и каменные стены, заставляя нещадно трястись. Гравитация здесь уже давно успела забыть понятие нормы.       Смутная печаль бушует во всю.       Телам, разбросанным по помещению, повезло, что они мертвы. Смерть от сжимающегося пространства была бы гораздо болезненней. Живое тело не смогло бы выдержать такого давления на каждый участок кожи, костей и внутренностей — его бы просто разорвало.       Дазаю, в какой-то мере, тоже повезло — его искажения пространства никак не коснутся. Если он, конечно, отойдет от стены — кажется, на ней уже пошли трещины.       Раскол проходит прямо за ним, ровнехонько вдоль позвоночника. Дазай сидит, прислонившись к нему спиной, и смотрит на разыгравшуюся бурю с непроницаемым выражением лица. Никакой злости или печали. На лице выражено сплошное ни-че-го.       У них ушло полчаса, чтобы выполнить ночное задание. Тридцати минут хватило, чтобы уничтожить вооруженный отряд из тридцати пяти человек. Сегодня Чуя был рад, что Дазай отвечает исключительно за стратегию и в полевую работу не вмешивается. Сегодня это на руку. Был шанс перенаправить бурлящую ярость в полезную колею. На шторм из смерти неугодных. Только вот, тридцати минут оказалось недостаточно, чтобы избавиться от нее.       Злость никуда не делась.       Чуя не нашел ничего лучше, чем продолжить выплескивать ее и после того, как лишать жизни стало некого. Конечно, всегда можно убить Дазая. Но этот вариант разъяренное Божество решило оставить, как крайний.       От старых складов в скором времени грозят остаться лишь щепки.       Дазай наблюдает безмолвно. Да и в словах сейчас нет особого смысла — в таком состоянии Чуя бы их просто не услышал. Спустя двадцать минут буянства он, наконец, начинает терять силы. Пока напарник делает короткую передышку, Дазай, все таки, напоминает о своем существовании. — Прекрати истерить.       Чуя смотрит на Дазая, и ненависть, отраженная во взгляде прежде, становится яснее вдвое. Он не обращает внимания на суть слов. Они его в принципе не волнуют. Его просто до скрежета зубов выводит из себя этот равнодушный, безразличный ко всему сущему и почившему голос. Чуя даже рад, что Дазай сказал это. Теперь злость можно будет вновь сосредоточить по конкретному течению, а не изрыгать ее в пустоту.       Он медленно надвигается. — Прекрати, — его голос звучит очень низко, гораздо грубее обычного, и напоминает рычание зверя в ночном кошмаре, — Прекрати делать вид, что тебе все равно!       Последние слова вырываются с криком. Дазай реагирует спокойно, — о, это спокойствие, это настолько неуместное хладнокровие, именно за него Чуе хочется придушить Дазая больше всего остального! — и ни одна мышца на его лице даже не дёргается. — Кто сказал, что я притворя... — Не смей! Только попробуй раскрыть свой мерзкий рот! — Чуя продолжал надвигаться, и ему едва ли удавалось сдерживать дрожь в голосе, — Тебе не может быть все равно... Ты же хотел ему помочь, черт возьми! Да ты в своей жизни не поможешь даже боссу, если он тебе не прикажет... Не заливай мне о том, что тебе нет дела до человека, которого ты хотел спасти!       Упрямство Дазая сильнее злости Чуи. На секунду его глаз дернулся, словно он захотел отвести взгляд.       Надо же, какие мы скромные. — Это не имеет значения.       Чуя не верит своим ушам. Не хочет верить. Дазай говорит об этом слишком серьезно. Конечно, Чуя знает, что способность напарника ко лжи абсолютно безукоризненна. Если что-то из уст Дазая звучит, как непреклонная истина, то с вероятностью девяносто девять и девять процентов это окажется брехней. Чуя это знает. И все равно сомневается.       Сомневаться вынуждает лёд в голосе.       Не может Чуя его понять. Не может он понять льда, который не тает ни при каких обстоятельствах.       У него внутри что-то щелкает.       Дазай смотрит на него, как на психа. В этот момент он и правда выглядит как человек, которому следует посетить заведение для душевнобольных. Может даже, остаться там на некоторое время. Он смеется хриплым, невеселым смехом, и смех этот, отражаясь от расколотых стен звонким эхом, заставляет здание завибрировать вновь.       Дазай смотрит на него, как на сумасшедшего, но во взгляде скользит понимание. Истерический смех сидит и в его горле. Однако, он скорее и правда умрет, чем ослабит вожжи самоконтроля. — Не имеет значения, да? — Чуя говорит, игнорируя сипение в голосе, — Ну конечно, как я мог забыть. Дазай ведь у нас грёбаная снежная королева. Дазаю насрать на всех и вся! — тон нарастает, и слова превращаются в истеричный крик, — Это ведь такая удобная и красивая сказка, в которой никто и никогда не посмеет сомневаться! Дазаю плевать на свою жизнь, Дазаю плевать на коллег, Дазаю плевать на, о, надо же! Дазаю настолько на всех плевать, что и друзей у него нет! Да-а, Дазаю плевать на всех, глубоко и надолго... И Дазаю совершенно точно плевать, когда кто-то вокруг него умирает!       Крик, с которым вырывается последняя фраза, звучит слишком оглушительно. Это не шум грозы в непогоду и не гром среди ясного неба. Это отзвук мины мощностью в двести граммов тротила, взорвавшейся где-то под ногами. Дазай и Чуя чувствуют себя оглушенными. Не самим криком. Смыслом, который в нем заложен. Умирает.

У-м-и-р-а-е-т

      Это заставляет Чую замолчать. С этим криком он иссякает. Словно последняя капля злости испарилась через этот звук.       Словно осознание пришло именно с ним.       Он в последний раз ударяет кулаком по истерзанной стене, и в бессилии опускается на бетон подле нее. Сил действительно не осталось. Злости тоже. В груди осталось только какое-то очень тупое чувство пустоты, но от него средства не было. Злость была подобна шторму. Чтобы успокоить шторм в душе, было достаточно устроить его в действительности. Опустошенность — чувство иное. Она находится где-то очень очень глубоко, и добраться до нее не поможет ни одна буря. Это похоже на мороз в минус тридцать градусов, когда все, что ты можешь сделать — ждать потепления.       Чуя слышит тихий, преисполненный всех страданий мира, вздох, и кидает на Дазая мимолётный взгляд. Впервые за этот день он видит на застывшей маске хладнокровия мелкие прорехи. Глаза закрыты, а дыхание неровными порывами вырывается через нос. Чуе этого достаточно. Осознание, что он не единственный, кто ощущает боль, вызывает чувство облегчения. Это не садизм. Он просто рад, что существо, с которым он работает, все-таки является человеком.             По прошествии семи минут, когда Чуя смог собрать безвольную массу во рту обратно в орган под названием язык, он озвучивает вопрос, мучавший обоих на протяжении долгих пяти часов. — Почему?       Отвечать Дазай не спешит. Он сидит, прижавшись виском к стене, пялясь в пространство перед собой невидящим взглядом. — Я не знаю.       Чуя издает разочарованный вздох. Он чувствует, что напарник снова над ним издевается. Потому что такого просто не может быть. Дазай знает обо всем, что происходит, и о том, что ещё только находится в проекте. И если он говорит, что чего-то не знает, то в основном это значит две вещи: он либо издевается, либо не хочет приобретенными знаниями делиться. Третьего не дано.       Но это — в основном.       Сегодняшний день служил исключением. — Что значит «Не знаю»? Ты ж у нас Шерлок, мать его, Холмс, ты не можешь не знать такой вещи!       Чуя сверлит Дазая недовольным взглядом, и получает недовольство в ответ. Послышался усталый вздох. — Я правда не знаю, Чуя. У меня есть разные предположения, но они все настолько глупые и бессмысленные, что я не хочу озвучить и одного. Может, он запаниковал. Может, посчитал, что нам нельзя доверять, и мы просто водим его за нос, чтобы, например, ослабить его бдительность, а после запытать, вынудив пойти на сделку. Недоверие было бы небезосновательным, конечно, это ведь и правда странно, что мы... Ты ведь тоже предлагал ему помощь, я правильно понял?       Чуя кивнул, даже не задумываясь о том, что, ему следовало быть осторожнее, прежде чем признаваться в таких вещах своему непредсказуемому напарнику. Чтобы он ни чувствовал, как бы паршиво себя не ощущал, Дазай продолжал оставаться Дазаем, и в любой момент его может просто перемкнуть. И даром, что сам он делал то же самое. Он достаточно умен, чтобы преподнести все с должной аккуратностью, и выставить в невыгодном свете одного лишь Чую.       Остаётся надеяться, что короткого замыкания не произойдет. — Я... Удивлен, если честно. Я не думал, что ты и правда можешь пойти против приказа босса.       Чуя кивает с таким серьезным видом, словно ему есть дело до того, что о нем думают. Он просто не понимает, зачем Дазай вообще решил поделиться с ним своими рассуждениями. Это было странно. Как и то, что он в принципе умеет чему-то удивляться. Как и то, что он избежал сравнения Чуи с собакой, которая «Бежит выполнять команды по первому приказу», которое подошло бы сюда как нельзя кстати.       Ещё несколько минут проходят в тишине. — Он сам виноват. Какова бы ни была причина — к тому, что он убил себя, привели его собственные действия. Он знал, что делает, и знал, с кем связывается.       Чуя чисто рефлективно порывается возмущенно отстаивать то, что Дазай — придурок, раз считает именно так, но в последний момент останавливается. К сожалению, думая об этом с чисто рациональной точки зрения, он не может не согласиться.       Теперь тяжёлый вздох исходит со стороны Чуи. — И? Тебе от этого осознания легче?       Дазай продолжает буравить стену тяжёлым взглядом. Он не отвечает, и это само по себе является достаточно красноречивым ответом.       Конечно, ему не легче.       Пространство вновь оказывается скованным молчанием. Правда, теперь Чую не покидает ощущение, что его напарник хочет что-то сказать. Будто тщательно подбирает слова. — Он оставил записку.       Чуя поднял на Дазая недоуменный взгляд. Если бы у него осталась хоть капля сил и эмоций, к недоумению примешалась ещё и злость. — Что? Какая ещё записка? Почему ты мне ее... — Она была у него в кармане. Я не показал тебе, потому что... Да не знаю я, почему не показал. Я и сам ее не открывал. Нельзя сказать наверняка, но я уверен, что она для нас. — Тогда какого черта ты ее не прочитал? У тебя с самого начала был ответ, а ты...       Дазай отвечает, и в его голосе проскальзывает намек на смущение. Он и сам понимает, что такое поведение является странным. Он также считает причину этого поведения неимоверно глупой. — Просто... Там было написано...       «Если вы уважаете мою смерть, то не читайте это раньше, чем попадете в наше место встречи».       В этот момент Дазай понимает, что с самого начала, дело действительно было не в ней. Не в надписи. Эта надпись — звук такой же пустой, как любое из его обещаний. Ему просто жизненно необходимо нужен был повод.       Прийти туда ещё один раз. — Тогда какого черта мы все ещё здесь, недоумок?

* * *

      Как нельзя изменить место встречи, так нельзя изменить и пути, к нему ведущие. Они выбирают привычную дорогу не смотря на то, что она была гораздо длиннее. — Какого черта ты ведёшь нас по ней, придурь? — Веду? Не смеши меня, я шел за тобой.       Как занятно. Даже в выборе направления их мозг сработал одинаково. Не то что бы в том, чтобы идти по этой дороге был какой-то скрытый смысл. Простая привычка. Простое желание вспомнить дни, когда они шли туда не в поисках ответов, а просто...       Просто так.       Ностальгия — странная штука. Она всегда просыпается слишком рано. Ведь то, что было «просто так» было буквально меньше месяца назад.       Больше никто не говорит не слова. До тех пор, пока не попадают внутрь. — Бред собачий...       Кровавая записка валяется на полу. Смятая, и надорванная из-за пропитавшей ее крови и пота. Содержание записки было раскрыто. Суть его никому не понравилась.       «Я не думаю, что есть какой-то смысл в том, чтобы оправдывать свои действия сейчас. Считайте, что проблема с мафией была не единственной, меня постигшей. Жаль, что не имел возможности попрощаться. Поэтому, раз уж вы сидите здесь, в качестве прощального подарка примите игру, которую я для вас приготовил. Надеюсь, это смягчит ваши чувства»       Чего хотел добиться Симада Кадо этой запиской — тайна, отошедшая вместе с ним в мир иной. — Игра... Какая к черту игра, у него под конец жизни мозги отказали, я не понимаю.       Если Дазай ничего не понимал, то Чуе не стоило и пытаться. Поэтому он лишь раздражённо хмыкает, и поддерживает — впервые за всю жизнь их мнения совпадали, — напарника недовольными фразами. Они хоть и пребывали в состоянии крайней подавленности, но накатившее чувство раздражения заставило встряхнуться. — Ага, тоже мне, игру он приготовил. Что это вообще значит? Придумал, типа, сам? Или просто загрузил новую? И зачем оно вообще, спрашивается, нам надо...       Если просто загрузил новую, то это очень странный прощальный подарок. В конце концов, они могли бы сделать это и сами, возникни у них подобное желание. Если создал сам, тогда возникало пару вопросов по поводу его сферы деятельности. Точнее, сфер. Сначала заведующий игровым подвалом, потом — контрабандист, сейчас ещё и выявились способности программиста. Да, этот человек удивлял даже после смерти.       Дазай, наверное, за всю жизнь не испытывал удивления чаще, чем за один сегодняшний вечер.       Заклятые напарники сидят по разным углам комнаты, и сомневаются, что предпринять. С одной стороны, было в этом что-то странное. Что-то настолько странное, что хотелось проверить. С другой — именно за степень странности проверять ничего не хотелось. Это было похоже на нелепый розыгрыш. Оставил их, а теперь ещё и издевается. Чуя в очередной раз за месяцы работы с Дазаем радуется, что ответственность принимать решения не за ним. Ему не стоит утруждать себя размышлениями и противоречивым выбором. Он просто должен ждать вердикта со стороны.       Вердикт долго ждать себя не заставил. — Конечно, это бред сивой кобылы, и мы просто потратим время, но... Почему бы и нет?       Да, и правда, почему бы и нет. Звучит совершенно не обнадеживающе — как раз то, к чему они привыкли.       «Почему бы и нет» — как вердикт всей их жизни. Вступить в мафию — почему бы и нет? Есть богом забытое заведение, в котором можно порубиться в приставки, но оно выглядит стремным, пойдем? Безусловно, почему бы и нет. Я нашел странный дипломат, и мне кажется, в нем заложена бомба, откроем? Конечно, почему бы и нет. Бегаем мы все равно быстро. А как говорится, что не убивает, то...       Ну, убивает или нет — вопрос спорный. Особенно сейчас. В том, что в игре нет ничего физически смертельного — Чуя и Дазай могут утверждать с должной степенью уверенности. Но гарантии, что эта игра не будет змеиным ядом продолжать убивать их изнутри — никакой. Потому что ложные надежды, посмевшие закрасться, не смогут быть оправданы. Да и с чего бы там вообще появляться надежде? Надежде на что? Найти более исчерпывающий ответ?       Глупости.       То, что ответ останется для них загадкой, им дали понять четко и ясно. «Проблемы с мафией были не единственными...»       И это глупости.       Нерешаемых проблем нет. Тем более, если тебе готовы помочь два, пусть и не самых влиятельных, но обладающих определенной силой, человека. Да и не похож был Симада Кадо на существо, сбегающее от проблем.       Не таким образом.       Да, ответа они не нашли ни в записке, не найдут они его и в игре. Им стоит сразу смириться, что это действительно всего лишь эдакое подобие «прощания».       Они устраиваются на несчастных креслах, у которых половина внутренностей уже давно поприветствовала мусорные отходы, даже не споря, кто и на каком месте будет сидеть. Сейчас это казалось слишком неважным. Да и сил, говоря по правде, на это не осталось.       Экран включен. Приставки подключены. Чуя нажимает на иконку странного вида, коей раньше среди прочего перечня не имелось, и включает новую игру. В этот момент оба понимают, что игра новая в самом прямом смысле этого слова. Такой игры не могло существовать ранее. Потому что есть в ней один уникальный элемент. Сама по себе она не похожа на то, во что Чуя или Дазай играли раньше, и на то, что они когда-то могли бы захотеть. Чем-то напоминало Супер Марио, только на двоих. На двоих — не за одного. Игра друг против друга. Об этом гласит уникальный элемент — надпись, всплывшая на экране.       «Как только цель будет выполнена, вы получите приз. Подсказка: не пытайтесь подставлять друг друга во время игры»       Ни подсказка, ни сама надпись ровным счётом двум вымотавшимся подросткам ничего не прояснила. Кроме того, что они могут получить приз. Неизвестного содержания. Это все больше напоминало жестокий розыгрыш. Он что, правда думал, что какая бы то ни была награда может изменить их настроение сейчас? Обрадовать?       Заполнить пустоту?       Тем более, они даже не знают, какую цель должны выполнить. Либо кто-то был «очень» умным, и забыл об этом упомянуть, либо этот кто-то не посчитал должным их оповестить. Ни один вариант обнадеживающе не звучал.       Ну и пусть. На сегодня их работа выполнена со стопроцентной точностью, и спешить им некуда. И даром, что на улице десять второго ночи.       Игра началась.       Глаза, что карие, что голубые, теряли огонек, приобретенный по пришествию сюда. Раздражение на глупую записку уходило. Не было привычного азарта, в обычные времена заставлявшего их чуть ли не плеваться оскорблениями и подскакивать от напряжения. Отсутствие привычной монотонности за спиной погружало все в большее уныние. У Чуи возникал порыв обернуться, с желанием наткнуться на привычный вид. У Дазая таких порывов не было. Он и так знает, что там пусто. Чуя тоже прекрасно это знает. И все-таки, его разум был недостаточно трезв. Обернуться хотелось чисто по инерции. У Дазая не появлялось такого желания даже «по инерции». Его разум все ещё слишком ясен. Кристален настолько, что даже законы физики обходят его стороной.       Проходит около двадцати минут. Все, что мог сказать кто-либо из них об этой игре, это...       Скука.       Игра была скучной. Даже чересчур. Она действительно была очень похожа на итальянского Марио, за исключением того, что тут играть нужно против живого человека. Препятствия, прыжки, попытка добраться первым, все те же препятствия, все тот же фон, все тот же принцип игры, все по очередному кругу, скука, скука, скука...       В этой игре ни победа радости не принесет, ни поражение — должного неудовольствия. О ней можно смело сказать: игра совершенно никакая. А может, дело просто в том, что их эмоции приступились. Точнее, у Чуи. У Дазая с эмоциями и в обычные дни дела обстоят не ахти как.       Был в этой игре только один отличительный момент. Стоило одному из них добраться до финиша, на весь экран всплывала надпись: «К сожалению, цель не достигнута, попробуйте еще». Хорошо, мы попробуем ещё раз, тупая ты железяка.       И ещё один раз.       Ну может, ещё один.       Хорошо, мы повторим все снова, хотя прошло уже сорок минут.       А в какой то момент это действительно начнет раздражать. — Аргх, да че эта тварь от нас хочет, я не понимаю! Мы каждый выиграли раз по пятнадцать, а она все «Цель не достигнута! Попробуйте ещё!..» Тьфу на нее, я пошел отсюда!       Чуя выглядел настроенным серьезно, но на деле никуда уходить он не хотел. Как минимум, это дело принципа. Уж не собирается он сдаваться какому-то набору кодов. Даже если он доведет его до белочки. Да и сидит в нем элементарное желание не покидать это место как можно дольше. Ибо что-то ему подсказывает, что этот раз действительно будет последним. Больше он себя не заставит.       Не сможет.       Он поднимается на ноги, и больше всего хочет, чтобы его остановили. Сейчас он мысленно благодарен Дазаю, потому что тот в этом желании ему не отказывает. — Стой, Чуя... Я, кажется, понял, что от нас хотят. Помнишь подсказку?       Чуя раздражённо закатил глаза, потому что для игры в угадайку или какую там ещё захотел устроить его хитро-выпендрежный напарник было совершенно неподходящее время. — Ну да, тупая эта подсказка, не подставлять друг друга, бла бла бла... Если все понял, то так и... — Мы должны прийти к финалу одновременно.       Чуя застыл. И всё-таки сел обратно. — Типа, чтоб ничья была?       Дазай сосредоточенно кивает.       Действительно странная цель. И чего хотел добиться Симада Кадо этой целью — все так же неясно. Кажется, у него весьма специфичное чувство юмора. Можно даже сказать, извращённое.       Потому как, стоило им сделать это, — что вышло далеко не с первого раза, в этой чертовой игре было достаточно сделать лишний миллиметр вправо, чтобы опередить соперника, — на экране засветилась радостная, окаймленная какими-то странны цветочками, надпись: «Поздравляю! Цель достигнута!»       А дальше — тьма.       В прямом смысле. Стоило надписи появиться, и экран вырубился, как по щелчку. Это было слишком неожиданно. Даже для Дазая. Кажется, это уже четвертый раз, когда он удивляется за этот день. Наудивлялся на всю оставшуюся жизнь, называется. Хотя с таким количеством и сейчас помереть не жалко. Пусть он и разгадал суть игры, но содержание приза он до сих пор понять не мог. И не мог понять, является ли потемневший экран его частью. — Это что ещё за...       Прежде, чем Чуя успевает закончить предложение смачным ругательством, экран зажигается снова. И это становится ещё большим поводом произнести его, потому что...       На экране изображены они.       Не фотка и не запись, эта была прямая, копать хоронить, трансляция.       Некоторое время заклятые напарники сидят безмолвно. Пытаются понять, за что над ними так шутят. За что, и зачем эти шутки нужны покойнику.       Чуя шевелит рукой, и видит отзеркаленоое изображение спереди. Поднимает ее вверх... Да, их снимают сбоку, с нижнего ракурса, где-то со стороны... — Она что, всегда там была?       За барной стойкой, на одной из полок со стаканами, виднеется маленькое чёрное пятнышко. Скрытая камера. Размером с полицейский жучок. Слившаяся с тенью опустошенного подвала. — Не может быть. Я же говорю, я осматривал помещение вдоль и поперек, и никакой камеры здесь тогда не было. И в остальные разы. Я бы заметил.       Значит, ее поставили здесь специально для сегодняшнего дня. И все тот же вопрос: зачем? — Тогда нахрена она здесь сегодня? Эта игра, целью которой было показать нам эту камеру... И что вообще это все... Твою мать, Дазай, здесь ещё одна записка. Похоже на сраный квест, только с дебильными шутками вместо страшилок. Боже, да что вообще тут... Эй, ты меня слушаешь?       Нет, Дазай не слушает. Его внимание поглощено происходящим на экране. Чуя оборачивается, и в первую очередь его взгляд падает на напарника. Тот пялится на плазму некоторое время с очень странным выражением лица. А после — начинает громко, — да так, что захотелось закрыть уши, — хохотать. Чуя думает, что его накрыла запоздалая истерика.       Чуя запоздало понимает, что дело в экране. Точнее в том, что изображение на нем несколько... Сместилось. Так, словно камеру немного передвинули влево. На его, черт побери, глазах. Но Чуя в этот момент камеру не трогал, и его руки к этому не причастны. Такое может произойти только если камеру перемещают...       Удаленно.       За ними наблюдают прямо сейчас.       И Чуя боится поверить в то, что приходит ему в голову. Но такого же просто не может быть, верно?       Он смотрит на Дазая, пытаясь найти ответ в его смехе. Этот смех больше не кажется истеричным. Возможно, именно так работает самовнушение, но в этом заливистом хохоте Чуя слышит...       Облегчение.       Он знает, что ответ, вызовет ли он облегчение и у него, или заставит погрузиться в ещё большую пучину отчаяния, находится в его руках.       Буквально.       Ему надо всего лишь раскрыть записку.       Слушая смех Дазая с безумно колотящимся сердцем, и дрожащими руками раскрывая лист, в котором находится история судьбы как минимум одного человека, Чуя хочет начать читать вслух, но осекается. И дело даже не в том, что его голос сейчас слишком напоминает радио в грозу — такое же хриплое и постоянно запинающееся. Нет, дело в том, что Дазай не нуждался в том, чтобы видеть содержимое этой записки.       В отличие от Чуи, он все понял и без нее. «Думаю, вопрос «зачем» мучал вас с самого начала. Мне правда очень жаль, что пришлось устроить этот жестокий спектакль, но я понимал, что иначе ваши проблемы на работе будут слишком большими. Даже если бы вы подстроили все с должной аккуратностью, я уверен, ума вашего босса хватило бы, чтобы это раскрыть. И не думаю, что за такое вы отделались бы выговором или понижением по службе. Думаю, сейчас вы задались ещё одним вопросом. Как. Вы ведь видели мое тело, не так ли? Здесь мой ответ будет прост и краток. Томоки Имаи. Мой партнёр по бизнесу. Один из двух, точнее. Хотя, имя вам, наверное, и так знакомо. Он эспер, сила которого — придавать мертвым телам точную копию вида совершенно любого человека. Она действует таким образом, что даже твоя способность, Дазай кун, — да, да, я тоже умею добывать необходимую информацию, — была бы действительна только в том случае, если бы ты прикоснулся к источнику силы. То есть, к нему самому. Таким образом, я выражаю надежду, что однажды вы сможете меня простить — если, конечно, нашли эту запись. Но это я узнаю, уже находясь очень далеко от нашего города. Было бы славно увидеться с вами когда-нибудь вновь. Ваш Симада Кадо, если угодно, Идзава Миками. P.S. Не буду давать свой адрес на случай, если вы меня простить не сможете, и захотите отыскать с целью мести. Но все же, должен сказать: на севере продается удивительно вкусное мороженое»