89. Безнадежное будущее

Неловкость первых дней казалась детской игрой по сравнению с этой новой, прочно пустившей корни после их возвращения. Дженсен молча сбросила куртку, словно пытаясь стряхнуть остатки пережитого кошмара — его паники, ревности, которую она прочитала как открытую книгу, и своего собственного замешательства уже после, на улице, когда он спросил: «Что я тебе напоминаю?». Притчард чувствовал себя вывернутым наизнанку. Вид Дженсен на грани сбоя, ее беспомощность, ее доверие к этому лохматому хаосу... и собственная ядовитая ревность, как тупая грязная заноза. Он заглушил ее тогда, придавил, но не убил. Она тлела где-то глубоко, как плохо затушенный костер, готовая вспыхнуть даже от самого нейтрального воспоминания. Мысль о лохматом механике, о его тихой уступке — все это бесило, но сегодняшний ужас перевешивал. Притчард видел, как она почти горела, как графики падали, как Коллер ее вытаскивал — с уверенностью, «солнышко» и пониманием его, Притчарда, боли. Это было хуже самой агонии Дженсен: унизительно и освобождающе одновременно. «Он спас ей жизнь. Ты был беспомощен. Он — нет. Прими это». Притчард облокотился на кухонный островок — стандартная поза с готовой маской саркастичного наблюдателя. Дженсен снова уткнулась в окно, спиной к нему, чуть ссутуленная — не та непробиваемая женщина, которую он видел утром. Та, что вернулась из мастерской, была такой же потрепанной жизнью, как и он сам. — Ну что, солнышко, — привычный сарказм прозвучал натянуто и изношенно, — как ощущения после глубокого погружения? Голова еще трещит? — Терпимо, — спокойно ответила она, не огрызаясь. — Системы стабильны. — Что это было? Дженсен не обернулась. — Я не тяну столько железа. Но... — она закурила, — если уж в меня впихнули эти игрушки, было бы неправильно ими не пользоваться. Вот так всегда. Ее разбирают на части все, кому не лень, а она до сих пор пытается приготовить из лимонов лимонад. — Спасибо, что не сдохла. — Я могу сдохнуть где угодно, но только не там. — Знаю, — перебил ее Притчард. Он не хотел сейчас слышать оправданий или объяснений про «просто друга»: он и так все видел — мастерство, преданность и то, как Вацлав уступил ему место у ее кресла в критическую секунду. — Ну конечно. Гений. В своем роде. Комплимент дался с огромным трудом, но прозвучал искренне — без того панка ее бы уже не было. — Нашел что-нибудь? — ее вопрос звучал риторически. Она знала или, в крайнем случае, догадывалась. Момент истины оказался намного ближе, чем Притчард планировал. Его благовидный предлог исчерпал себя до дна. — Нет, — подтвердил он. — Тупик, Дженсен. Полный. — Значит, зря приехал. Притчард фыркнул, делая вид, что это его задело. — О, прости, мама. Не знал, что надо спрашивать разрешения здесь появиться или на переживания, когда ты чуть не сгорела у меня на глазах. Но да, резюмирую: Притчард, как всегда, потратил время впустую. Новость года. Он ожидал колкости в ответ, того, что Дженсен привычно отмахнется. — Я знала, — тихо сказала она наконец, окончательно уходя в себя. Не «я же говорила», не «напрасно рисковал». — Ты сделал, что мог. Эти слова резанули глубже любого обвинения. Потому что он не сделал. Он пришел с надеждой дать ей ответы, а дал только новые трещины в ее и без того хрупком мире и приправил их своей ревностью. — Дженсен... — начал он, не зная, что сказать. Извиниться? За что? За то, что полез в ее прошлое? За то, что не нашел ответов? За то, что любит ее так мучительно и неуместно? За то, что остался, хотя все кричало, что надо уйти, пока не взорвалась бомба замедленного действия под названием «Дженсен» и не унесла его с собой? — Не сейчас, Фрэнк, — оборвала она его. — Пожалуйста. Просто... не сейчас. Обоюдный вопрос висел в воздухе так же явно, как если бы она его произнесла: и что теперь? Притчард не хотел уезжать. Совсем. Не хотел обратно в пыльный детройтский бункер, к жужжанию серверов и цифровым теням, где единственным напоминанием о ней был проклятый голос на записи, даже осознавая весь риск, всю иррациональность этого желания. Потому что уехать сейчас, оставив ее тут с барьером в памяти, опасной жизнью и Коллером было бы хуже, чем получить пулю. Что ей сказать? Что он приехал, потому что не мог выбросить ее из головы? Потому что хотел увидеть, что она жива, не сломана? Он уже увидел — и, возможно, слишком много: что ее жизнь держится на честном слове и мастерстве какого-то чешского техномана, что он сам здесь... лишний? Помеха? Напоминание о прошлом, которое она пытается забыть? Слова застревали в горле. «Я останусь»? На каком основании? «Ты в опасности»? Она всегда в опасности. «Мне нужно быть здесь»? Слишком откровенно и уязвимо. Он ждал, когда она скажет что-то, спросит, выгонит. Вместо слов звучали только цокот ее каблучков по паркету, скрип двери холодильника, шум воды в раковине. Притчард поднялся. — Пойду... доделаю кое-что. — Не засиживайся. Он соврал ей — доделывать было нечего, архивы мертвы. Он хотел отдышаться, спрятаться. Его ноутбук мирно дремал на столе, экран темный — последний фоновый процесс, догрызавший остатки, давно завершился. Индикатор жесткого диска не мигал. Готово. Пусто. Глухая тишина в цифровом пространстве, зеркалившая тишину в его голове. Притчард не подошел проверить. Зачем? Все его усилия, его вторжение в ее жизнь, его безумный перелет — все уперлось в ничто. Единственный результат — он здесь, рядом с ней, после того, как чуть не потерял ее на глазах у того... Неважно. Формальная причина его присутствия здесь испарилась. Логика кричала: «Пора собирать вещи. Пора возвращаться в Детройт, в предсказуемый цифровой хаос, пока не добил ее окончательно, пока твои ревность и бесполезные попытки помочь не привлекли к ней настоящую беду». Он подозревал, что в глубине души, за всеми стенами и страхами, она тоже не хотела его отпускать, и это молчаливое измученное «не хочу» сейчас было сильнее всех разумных доводов мира. Это подозрение все равно не принесло покоя. Следующий день прошел в гнетущем полумолчании. Притчард не купил билет, не открыл ни одного сайта авиакомпаний. Он сидел в «его» спальне, не глядя на экраны, курил одну сигарету за другой. Целый день он просуществовал в подвешенном состоянии: упаковывать вещи считал капитуляцией, оставаться — безумием. Логика умоляла об отъезде. Гордость — о немедленном бегстве после унизительной сцены в мастерской. Страх шептал: останешься — убьют обоих. Вечер опустился рано, Прага за окном зажглась тусклыми огнями в зимней мгле. Скрипнула входная дверь, и Притчард поднял голову: он не слышал, чтобы она уходила — видимо, выскользнула тихо, когда он задремал в кресле под мерцание пустого экрана. Он вышел в прихожую как раз в тот момент, когда Дженсен наклонилась, чтобы снять ботинки. Волна знакомых запахов: озон, паяльная кислота, слабый, но отчетливый металлический оттенок окислившейся крови. И поверх всего — неожиданно теплый, уютный аромат ромашкового чая. Ревность, приглушенная усилием воли, кольнула с новой силой. Притчард видел ее перед собой: живая, целая, но пропахшая другим мужчиной, которому она доверяла и который имел право ее касаться. — Приветствую с поля боя, — сарказм в этот раз был похож на тонкую хрупкую корочку льда. — Или с очередного сеанса у местного кудесника? — Ты еще здесь. Дженсен констатировала его присутствие всего лишь как факт, который явно не укладывался в ее расчеты на вечер. Ее тон, это спокойное, почти отстраненное «еще здесь», подействовало как спичка на порох. Все сомнения, страх, беспомощность и эта проклятая ревность полились наружу. — О, простите, ваше высочество, не знал, что нужен официальный запрос на право дышать с тобой одним воздухом, — яд лился легко, привычно. — Или, может, твой доктор выдал справку, что я превышаю лимит присутствия? Притчард намеренно подчеркнул слово «доктор», вложив в него всю горечь своей вчерашней беспомощности. Дженсен глубоко вздохнула от усталого понимания его игры. — Это не твое дело, Фрэнк. И мое присутствие где-либо — тем более. Притчард уже не мог остановиться. Да и, честно говоря, не хотел. — Удобный у тебя доктор. Всегда под рукой. Всегда рад... помочь своей личной песочнице. — Вацлав не видит во мне только жестянку. — Да он сам наполовину жестянка! Дженсен резко выпрямилась. Гнев — чистый, контролируемый, но смертельно опасный. — Хватит, — рявкнула она. — Ты не имеешь права, ни на комментарии, ни на... ревность, — она произнесла это слово открыто, вытащив наружу то, что оба игнорировали с момента возвращения из мастерской. — Ты здесь, потому что я позволила, а не потому что я тебе что-то должна. И уж точно не потому, что ты нужен. Предлог испарился, Притчард. Твоя миссия провалена. Что ты еще тут делаешь? Ее слова попали точно в цель — «не нужен». Логичный мир рушился, оставляя только его невыносимое, иррациональное, унизительное «не хочу уезжать» и ее молчаливое, но похороненное под вспышкой ярости «не хочу, чтобы уезжал», которое Притчард читал между строк. — Тебе напомнить, как ты предложила мне ночлег? Дженсен шагнула в сторону кухни, словно пытаясь обойти его, избежать столкновения. — Ты сам решил остаться, Притчард. Сам. Не я тебя держу. Вот сам и решай — когда уезжать, и куда. Это и есть твоя проблема? Притчард поймал ее за руку, не давая сбежать. Как и в тот раз. — Моя проблема, — прошипел он, — в том, что я вижу, как ты доверяешь ему все, а мне оставляешь только ошметки своего прошлого, которые ты сама не можешь переварить, и саркастичные пинки! И да, я завидую! Завидую этому идиоту, который может хоть чем-то тебе помочь, пока я тут бестолку пытаюсь пробить стену! Это достаточно откровенно для тебя, «солнышко»? Он не планировал признаваться, но слова текли сами, подогретые запахом мастерской, ее усталым безразличием и собственной беспомощностью. — И что ты хочешь услышать? Что я рада, что ты здесь? Что мне... страшно терять тебя снова? Да? — она вывернулась из его хватки. — Это правда, но это не меняет ничего! Каждый твой день здесь — риск. Тебя рано или поздно здесь найдут! Или... или этот барьер рухнет, и со мной случится что-то, что превратит меня в монстра, и первым, кого я убью, будешь ты, потому что ты — рядом! Дженсен била наверняка. Притчард вздрогнул, как от пощечины. Беспомощность — его клеймо, вчерашнее и сегодняшнее. — Так что решай сам, — прошипела она, наконец обходя его. — Остаться и ждать, когда одна из этих бомб рванет, или уехать и... и просто быть моим «зачем» издалека. Без риска увидеть, как твое «зачем» когда-нибудь размажут по стенке или оно выстрелит тебе в голову. Все саркастичные щиты Притчарда разлетелись в прах — перед ним вместо непробиваемой Дженсен стояла женщина, разорванная на части страхом, болью и железом, и каждое ее слово брало начало из глубин какого-то неиссякаемого источника ярости и отчаяния. Дженсен открыла шкаф, достала стакан. Не для чая — для чего-то крепче. Притчард видел, как она наливает золотистую жидкость, как бутылка в ее руках готова вот-вот треснуть. Она опрокинула в себя виски одним длинным глотком. — Спиваться — отличный план, Дженсен. — Мне нужен хоть какой-то отдых. — Отдых? — Притчард фыркнул. — От чего? От попыток вспомнить, кто ты? От работы на «Джаггернаут»? Или от моего назойливого присутствия? Потому что если последнее — просто скажи, и я, наконец, свалю отсюда. Он ждал колкости в ответ, безразличного «Да, уйди». Дженсен чуть ссутулилась и привалилась бедром к столешнице. — От всего, — огрызнулась она. — Особенно от того, что я... что во мне больше железа, чем человека. Что я не помню, кто я. Момент честности был таким острым и неожиданным, что Притчард потерял дар речи. Ревность, обида на тупик — все это померкло перед внезапным признанием. Дженсен боялась себя, не понимая, кто она теперь. — Дженсен... — он инстинктивно шагнул к ней, желая... что? Обнять? Утешить? Но как утешать того, кто сомневается в своем праве на существование? Она резко попятилась. — Не надо! Не надо твоей... жалости или попыток понять! Ты же видишь — я не понимаю сама! Я — ходячий бардак из чужих воспоминаний, чужих железок! Кто скажет, сколько во мне настоящего? Десять процентов? Пять? Притчард видел, как она начинает уходить в себя, в эту спираль саморазрушения: знакомый мотив, но с той поправкой, что сегодня она все-таки соизволила сказать, почему. Ее страх быть всего лишь чьим-то инструментом вырвался наружу, подогретый усталостью, вчерашним сбоем и его претензиями. — Ты живая, — выдохнул он. — Вот прямо сейчас. Злишься, кричишь, чувствуешь. Сломала бы мне нос, если бы захотела. Разве жестянка так может? Дженсен уставилась на него так, как будто он сказал что-то особенное, и бросила стакан в раковину; тот разлетелся на осколки, но оба не обратили на это внимания. Важнее были слова. Уголок глаза начал подрагивать — предвестник перегрузки. — А что во мне от человека? Сиськи, на которые ты пялишься уже неделю, думая, что я не вижу? Притчард проклял себя за неосторожность, ее — за привычку собираться на работу, полностью игнорируя его присутствие, и весь Интерпол с «Джаггернаутом» — для галочки. — Дженсен, стоп... — он поднял руки, пытаясь ее успокоить, но немного опоздал. — Я в ловушке. Каждый раз я боюсь, что все это — лишь иллюзия, что меня использовали, как инструмент, и у меня нет права выбирать. А может быть, я вообще ненастоящая? Чья-то запрограммированная марионетка, готовая в любой момент слететь с катушек и начать выполнять чужие приказы, а самой меня давно не существует? Он не отводил взгляда. Она тоже. — Я видел тебя настоящей. В порту, когда ты вытащила меня из-под обстрела. В Детройте, когда ты сходила с ума от безысходности. Даже сейчас... Ты думаешь, я стал бы вот так цепляться за голограмму? Даже если ты ненавидишь меня за это. Дженсен оскалилась: — Может, тебе просто нравится играть в спасителя? Найди сломанную куклу, почини и любуйся, какой ты молоде... Смесь боли и презрения к самой себе и к нему стала последней каплей. Логика, страх, осторожность — все сгорело в одно мгновение. Притчард не думал. Два шага. Всего два шага отделяли его от этой невозможной женщины. Он заткнул ее поцелуем — грубо, отчаянно, без разрешения, как взламывал чужие сервера, вцепился в ее механическое запястье, ощущая едва уловимую вибрацию — ритм, не совпадающий с человеческим пульсом, и мысленно послал Коллера ко всем чертям. Дженсен ахнула, цепляясь за его плечо с силой, способной сломать кость, но в последний момент ослабила хватку. Когда их губы встретились, он почувствовал вкус ее отчаяния — виски, табак и что-то бесконечно живое, что всегда сводило его с ума. Синтпластик ее ладони нагревался от его тела, имитируя человеческое тепло с жутковатой точностью. Дженсен дрогнула, и Притчард поймал этот момент слабости, прижав ее к себе. — К черту железо, — прошептал он. — К черту память. Мне нужна ты. Вот такая. Даже если это последнее, что от тебя осталось. — Ты... — начала она, но он перекрыл протест новым поцелуем, медленным, исследующим, нащупывающим границы дозволенного. Притчард извинялся за себя идиота, за все, что когда-либо сказал и, наоборот, побоялся или не успел сказать, долгим, горько-сладким, отчаянным поцелуем, пытаясь хоть таким образом объяснить то, что словами не получалось. И Дженсен... не оттолкнула. Она ответила: горячо, нежно, так, словно она ждала этого всю свою жизнь и завтра для них двоих уже не наступит. Ее свободная рука смяла футболку на его плече, скользнула выше, запуталась в волосах, притягивая ближе, не давая шансов убежать. — К черту все, — выдохнула Дженсен, не открывая глаз. И Притчард знал: «насовсем» он уже не уедет. Ни сегодня, ни завтра, никогда — он уже дома, в эпицентре ее бури, и точка невозврата осталась далеко позади. *** Зимнее пражское утро наступило слишком рано, скользя между прорезями жалюзи. Где-то за окном проехал трамвай, и звон стекол в раме отозвался эхом, когда Притчард открыл глаза, подтягивая к себе онемевшую руку. Дженсен спала рядом, свернувшись калачиком — защитная поза, противоречащая ее дневной уверенности. Полосы утреннего света скользили по синтпластиковым рукам, обхватившим подушку, превращая их в причудливые голограммы. Здесь, в полумраке, она казалась собранной из противоречий — угловатые врезки имплантов против мягких кривых живой плоти, шрамы на нежной коже. Притчард следил, как черные пальцы еле заметно подрагивают, как будто даже во сне она готова была схватиться за оружие. Она выглядела хрупкой, почти беззащитной, и это было так непохоже на ту Дженсен, которую он знал. Он помнил, как впервые увидел ее после модернизации: она тогда почти постоянно дергала пальцами, словно не признавая их своими. На локте виднелась свежая царапина — должно быть, задела стену, когда они... Подавив желание убрать ей волосы с лица — если прикоснется, разбудит, — Притчард осторожно встал. Паркет скрипнул предательски громко, и хакер замер, но Дженсен лишь глубже вжалась в подушку. Тело ныло, но от приятной усталости, как после долгого боя, который они наконец выиграли. Он собрал часть раскиданных по полу вещей и тихо вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Вчера путь до спальни показался ему вечностью. Яркой, искрящейся вечностью. Он бы ее донес — фактически она была легче, чем выглядела, — но Дженсен терпеть не могла, когда ее берут на руки. — Я не кукла, Фрэнк, — шипела она, — я сама дойду. Но на полпути она перестала сопротивляться. Вчера она позволила ему быть рядом, и это оказалось важнее любых слов. Она обняла его за шею и прижалась губами к его виску — жест, который он запомнит навсегда, — а потом еле заметно улыбнулась, когда он уложил ее на кровать, словно пыталась сказать: «На этот раз ты выиграл». Коридор выглядел так, словно по нему прошелся ураган. На кирпичной стене была заметна борозда от механических пальцев. С полки он сам случайно смахнул часть книг, когда пытался удержаться на ногах. Выяснять отношения и одновременно целоваться оказалось несложно — оба привыкли к многозадачности, как бы нелепо это сейчас ни звучало. — Самовлюбленный идиот! — шипела она, стаскивая с него футболку. — Сумасшедшая стерва! — отвечал он, притягивая ее к себе. Дженсен открывалась медленно, как файл с двойным шифрованием — первый алгоритм он разгадывал годами, второй — сломал совершенно случайно. Всегда сильная, непробиваемая, вчера она испуганно перехватывала его руки, словно все еще стеснялась того, что с ней стало. Притчард бережно целовал эти странные на ощупь механические ладони, дула «Тайфуна» на ее груди, в очередной раз поклявшись себе, что никогда не воспользуется ее страхом, что ее снова разберут на части. Хотя уже воспользовался. Они оба. Дженсен смеялась — хрипло, надтреснуто. Смеялась, когда его губы нашли шов на плече между синтетической кожей и настоящей. Смех перешел в стон, когда его зубы сомкнулись на шраме, который она привезла из Хэнша. Притчард его помнил. Тогда она три дня не выходила на связь, а когда вернулась, написала в отчете о «незначительных повреждениях». — Фрэнк... — ее голос звучал как системное предупреждение, но она цеплялась за него с силой и точностью захвата промышленного манипулятора, оставляя синяки. Дальше все смешалось. Перепад ощущений между прохладными имплантами и горячей кожей — как переключение между реальностью и симуляцией — обманчиво, опасно, необходимо. Притчард скользил ладонью по этой границе миров, чувствуя то дрожь, то вибрацию. Ее пальцы в его волосах. Она сжимала их каждый раз, когда он касался особенно чувствительной отметины — «стоп» или «продолжай», он так и не понял. Нетерпеливые припухшие губы. Он целовал ее так, чтобы она наконец поняла: это не просьба простить, это клятва. Немая и безнадежная, как их будущее. Визуальный контраст его бледных рук, вжимающих ее черные предплечья в светлые простыни. Они казались силуэтами из разных реальностей, сплетенными воедино против всех законов логики. «Мы как инь и ян», — мелькнуло тогда в голове, но мысли расплылись, когда ее ноги обвили его талию. Его имя коротким выдохом на границе слышимости — как пароль, открывающий дверь в запретную зону. Он бы продал душу кому угодно, лишь бы услышать это снова. Она была его морем, в котором он чуть не захлебнулся. Соленым, бурным, с подводными течениями, норовящими утащить на глубину. А еще эта взъерошенная чертовка здорово кусалась. След от ее зубов на шее еще болел, напоминая о моменте, когда она перестала контролировать силу — случайно или нет? Справедливости ради, он и сам не остался в долгу. На ее ключице красовалась фиолетовая отметина — его личное клеймо на этом своенравном гибриде плоти и синтетики. Притчард плеснул воды в лицо, натянул футболку и, устало вздохнув, пошел на кухню. Убрал осколки стакана, поставил на плиту две турки, уместив их на одной конфорке, и оперся руками о стол. Если до сегодняшней ночи они еще могли разойтись каждый своей дорогой, сделав вид, что никогда и не знали друг друга, то теперь это невозможно — они оба еще раз переступили ту границу, которую так старательно вычерчивали. Еще один раз. Он поймал себя на том, что рисует пальцем на пыльном столе их инициалы, и затер их сразу же, как только осознал это — черт, ему ли, почти сорокалетнему цинику... Волной накатила опустошенность, и вместе с ней — облегчение, словно наконец разжалась туго свернутая пружина. Больше он ее не отпустит, даже если она попросит. Даже если будет ругаться. Даже если их все-таки пристрелят. На тихий цокот за спиной Притчард обернулся только тогда, когда ему в спину доверчиво уткнулись головой. Сонная синеглазая Дженсен задала тот идиотский вопрос, на который он должен был ответить еще неделю назад. Ее поза кричала о показной небрежности, но Притчард видел, как она нервничает. — Так зачем приехал? — По тебе скучал, жестянка. Это прозвище звучало теперь как пароль, ключ к чему-то хрупкому и бесценному, к тому, что они оба боялись назвать вслух. Стена между ними разбилась вчера вместе со стаканом и их старыми обидами. Здесь остались только они вдвоем и так некстати убежавший на плиту кофе. Она была его морем, а он — ее якорем, и даже если шторм унесет их в разные стороны, они всегда найдут дорогу обратно, потому что без нее он — просто тень, а без него она — корабль без руля. Притчард передал Дженсен кружку. Кофе расплескался, оставив коричневую каплю на ее механической ладони. На миг их руки встретились — его живые, покрытые мелкими шрамами, ее — высокотехнологичная копия человеческих. Снаружи завыл сиреной полицейский дрон. Дженсен резко повернула голову, и на долю секунды он увидел ее настоящую — без линз, с кривоватой умешкой, со спутанными волосами. Потом что-то щелкнуло, и перед ним снова стоял безупречный модифицированный агент. Дженсен шагнула было к окну, но Притчард обнял ее за талию: — Не сегодня. Она замерла, затем расслабилась — на долю секунды, но этого хватило. За окном зарядила снежная крупа, а здесь, среди осколков вчерашнего урагана, было тихо. Они допивали кофе молча — все, остальное уже осталось на стенах, на коже, в царапинах на полу.