144. Последнее, что от тебя осталось

Квартира Притчарда так и не стала домом, превратившись в лагерь двух потерянных душ, разделенных коридором и молчанием. Он пытался принять это новое лицо, карие глаза вместо голубых линз, тело без шрамов и синтпластика, молчание вместо сарказма, покорность вместо бунта. Он помнил ту Дженсен. Незнакомка в соседней комнате была похожа на ее плохую копию или на кошмарный сон. Ради нее он улыбался, говорил спокойно, старался не вздрагивать, когда она говорила «спасибо» мягким незнакомым голосом — боялся спугнуть ее саму и усугубить ситуацию: не она сделала это с собой — не ей и отвечать, хоть она отчаянно и пытается. Дженсен боролась с собой без истерик и слез. Притчард видел эту тихую войну, в которой она явно проигрывала самой себе, ловил редкие признаки ее присутствия: звук льющейся воды глубокой ночью, щелчок входной двери рано утром. Он больше не спрашивал, куда она выходила, потому что всего его вопросы тонули в ее молчании или односложных «Все в порядке», «Дела», «Ничего». Она нашла работу, и он узнал об этом не от нее. Односложные «нормально» и «неважно» на его осторожные расспросы вынудили Притчарда вернуться к старым проверенным методам. Он взломал городские камеры, базы данных соцслужб, биржи труда, провозился два дня и в итоге нашел: цветочный магазин, где торговали дешевыми розами и гвоздиками на тихой улочке недалеко от центра, рядом с кофейней и антикварной лавкой. Флорист. Притчард перепроверил записи с камер дважды: флорист? Дженсен? Та, которая пахла порохом и озоном и держала в руках пистолет чаще, чем цветы? Нелепо. Невыносимо. На записи с камеры она стояла перед прилавком в простом платье (он никогда раньше не видел Дженсен в платьях!) и аккуратно подрезала стебли роз. Кроме механических движений Притчард не увидел ничего из того, что ждал: ни тени концентрации, ни искры вызова. Совсем не та Дженсен — или та, о которой он ничего не знал? Вдруг где-то в глубине под слоями стали и боли она мечтала о тишине и цветах и всегда тянулась к прекрасному и хрупкому? Или она просто сбежала в самое безопасное место, которое только смогла придумать, максимально далеко от выстрелов, взрывов, расследований, в мир, где главным врагом стали увядшие тюльпаны, а не террористы, до ушей нагруженные железом? Притчард никогда ее об этом не спрашивал, никогда не думал, что под броней может скрываться девочка, мечтавшая о садах. Их разговоры всегда крутились вокруг заданий, угроз, прошлых ран, а не вокруг детских грез. Он не сказал ей ни слова о том, что увидел. Словам Коллера он верил вынужденно — парень прекрасно разбирался в своей сфере, но Притчарду, привыкшему к строгой логике кода и четким последовательностями, сама концепция казалась абсурдной. Сознание — это не файл, его нельзя скопировать и перенести, взять уникальную архитектуру нейронных связей, сдобренную химией и памятью, и просто засунуть ее на жесткий диск, пусть и продвинутый. Объективно, если отбросить в сторону веру чудеса, то в соседней комнате жила сложная программа, симулякр, запущенный на биологическом носителе, набор переменных и логических блоков, имитирующих личность, которую он любил. Притчард когда-то смирился с тем, что ее старое тело стало снаружи наполовину машиной, потому что внутри все равно билось человеческое сердце. Теперь машина с ее тщательно упакованной личностью оказалась внутри, а снаружи — обманчивая человеческая оболочка. Технически такое казалось невозможным. Он рылся в сети, в закрытых форумах, в утечках из военных архивов: все, что находил, сводилось к сумасшедшим теориям и сомнительным опытам с летальным исходом. Притчард наткнулся на краткий репортаж в пражских новостях за ноябрь прошлого года: какая-то маргинальная секта устроила что-то вроде шаманских плясок вокруг самодельного аппарата в заброшенной прачечной, пытаясь «перенести сознание в сеть». Все участники эксперимента умерли на месте, начисто спалив себе мозги. Журналисты преподнесли это как курьез, трагикомедию городских сумасшедших, пытавшихся выдать трупы и бредовые чертежи за рабочую технологию. Но Дженсен была здесь. Жила, дышала, резала розы в цветочном магазине, и это ставило под сомнение все представления о реальности. Возможно, где-то существовали технологии на порядки выше тех, которые Притчард мог себе представить, закрытые эксперименты, чьи-то извращенные дорогие исследования... Может быть, ее снова использовали как подопытную или... спасли, дали еще один шанс? Ее переезд в отдельную комнату Притчард в глубине души принял как необходимую меру — так было проще для них обоих, но раздельно стоящая посуда бесила его каждый раз, когда он заходил на кухню: будто она ставила физическую границу не между своими и его вещами, а между собой-настоящей и собой-прошлой, к которой он, по ее мнению, принадлежал. Зато в мелочах, в движениях, она иногда проявлялась — та, прежняя. Притчард жадно ловил эти моменты. На кухне Дженсен открывала ящик в два захода — сначала привычное слабое усилие, от которого он теперь едва приоткрывался, потом — сердитый рывок, и ящик с грохотом выезжал целиком. Она лила воду мимо стакана, потому что привыкла к другому усилию, и вытирала лужу тем же резким раздраженным жестом, роняла ножи и кружки, потому что отпускала их слишком рано, не донося до стола — в ее памяти она все еще двигалась быстрее, чем могло дать ей новое тело, зато падающие предметы ловила с той же скоростью и легкостью, едва слышно ругаясь. И готовила Дженсен точно так же, как раньше: без изысков, соль, перец, максимум — чеснок. Сытно, просто и вкусно. Притчард накосячил всего один раз, когда она вернулась позже обычного — увлекся обходом очередного сетевого алгоритма и не услышал, как открылась дверь, как Дженсен разулась и прошла по коридору. Из глубин кода его выдернуло легкое прикосновение к плечу. Притчард отреагировал мгновенно — дернулся и откатился в кресле, прежде чем успел понять, что происходит. Она медленно опустила руку. — Прости, — выдавил он. — Я не... не услышал. — Все нормально, — безжизненно ответила она. — Я просто хотела сказать, что вернулась. Дженсен снова спряталась у себя, а Притчард ощутил себя полным идиотом — она впервые за две недели потянулась к нему сама, пусть и ради такого незначительного прикосновения, а он шарахнулся от нее, как от прокаженной. Он долго сидел, курил одну сигарету за другой, пытаясь придумать, как это исправить. Через час он подошел к ее двери, постучал. — Дженсен? — Да? — Можно войти? — Входи. Она сидела на краю дивана, смотрела в окно на темный двор — не читала, не рисовала, просто сидела. — Послушай, я... — он запнулся, понимая, что слова звучат фальшиво. — Я не хотел. Это рефлекс. Просто я не ожидал. Дженсен посмотрела на него пустыми глазами. — Я сказала, все нормально. — Но это не нормально. Я... — Фрэнсис, — тихо перебила она его. — Я все понимаю. Все в порядке, правда. Я устала, ладно? На этом разговор закончился, но наутро Притчард увидел разницу — Дженсен целенаправленно старалась не попадаться ему на глаза. Она ходила чуть ли не на цыпочках и намеренно растворялась в пространстве, избегая даже случайного столкновения в коридоре. И вот тогда до него начало медленно доходить. Бездушный код, программа, алгоритм не стал бы так реагировать, не занимался бы молчаливой саморазрушительной рефлексией, обвиняя себя в том, что насильно сделал с ним кто-то другой. А она — отступала, пряталась как раненый зверек, получивший очередной сигнал «держись подальше». Осознание принесло с собой новую волну беспомощности. Притчард осторожно и неуклюже пошел навстречу, как умел. — Может, сходим куда-нибудь? — предлагал он за ужином, который она для него приготовила. — В кино или просто прогуляться. Дженсен качала головой. — Не хочется. Спасибо. — Хочешь поговорить? О чем угодно. — О чем? — Не знаю. — Все нормально. Все как всегда. Ее ответы обрубали любую возможность диалога, а Притчард боялся давить сильнее и спровоцировать слезы, потому что эта хрупкая версия Дженсен казалась способной разбиться от одного неверного слова. Женские слезы были для него terra incognita, он терялся, не знал, что делать со шквалом чужих эмоций. Вот только Дженсен молчала, даже не пытаясь расплакаться, и в ее молчании тонули все его робкие попытки. Единственные проблески чего-то, напоминающего жизнь, Притчард видел в ней после визитов к Коллеру. Она возвращалась оттуда с чуть более ясным взглядом, а иногда даже с легкой улыбкой, и думала о чем-то своем. И эти редкие улыбки были не для него: они принадлежали миру между ней и болтливым кибернетиком. Притчард ловил себя на едком и несправедливом чувстве ревности. Он тут же гнал его прочь, пытаясь быть рациональным: Коллер — не враг и не соперник, они на одной стороне, у них с ней свои счеты, своя история, и этот парень, судя по всему, еще как-то мог до нее достучаться. После этих визитов Дженсен оживала на час, может, на два — а потом снова угасала, возвращаясь в свою раковину молчания, и ему доставались лишь короткие безразличные фразы и звук закрывающейся двери. Притчард играл роль: терпел ее безразличие, эти дурацкие тарелки в ее личной стопке, говорил о пустяках, предлагал чай, следил, чтобы в холодильнике было ее любимое теперь молоко, которое она раньше терпеть не могла, надеялся, что сможет подобрать ключик, и она хоть как-то отзовется на его попытки. Он едва сдержался, чтобы не обматерить ее, когда нашел у себя на столе «оплату» за прошедший месяц — глубоко вдохнул, досчитал до десяти и кинул в ящик стола: отдаст обратно, как только сможет ее разговорить. Ее маниакальное стремление к порядку тоже не ускользнуло от его внимания. Дженсен не трогала его вещи, но пространство, которое она считала своим, — кухня, ее комната, — сияло почти стерильной чистотой. Каждый предмет лежал под определенным углом, поверхности вытерты до блеска, даже продукты в холодильнике стояли ровными рядами, и чем сильнее она наводила этот бессмысленный порядок, тем меньше она говорила — больше не ругалась, не спорила, не материлась сквозь зубы. Зеркала пылились — она перестала в них смотреться, игнорировала, отрицала свое отражение. Их в квартире было мало, но она не разбила ни одно, как могла бы старая Дженсен. И только одна деталь выдавала внутреннюю бурю и связь с прошлым: его футболки. Их пропажа не стала чем-то из ряда вон выходящим — последние полгода Притчард регулярно терял вещи. Он обыскал всю квартиру — под кроватью, в стиральной машине, даже в ящиках с оборудованием — не нашел и списал на собственную нервную рассеянность. Под утро, пробираясь в ванную после бессонной ночи за мониторами, Притчард приоткрыл дверь в ее комнату: Дженсен спала, свернувшись клубочком, в одной из его «потерянных» футболок. Она болталась на ней, как мешок, ткань собиралась складками на слишком худых, как ему теперь казалось, плечах. В этом было что-то до боли знакомое и одновременно чужое. Старая Дженсен регулярно таскала его вещи, он ругался как черт, но тогда это ощущалось жестом простоты, удобства, лени и врожденного упрямства. Сейчас же это выглядело как тихое, почти детское воровство — утащить себе в убежище кусочек чего-то родного, чтобы не бояться по ночам. Она тосковала по нему, по тому, что было между ними, и даже во сне тянулась к чему-то, что пахло им, а не ею. Первым желанием было подойти, сесть на край кровати, осторожно обнять ее за плечи, прижать к себе, как когда-то делал, когда она просыпалась от кошмаров еще в старом теле, и он чувствовал под ладонями холодный поликарбонат, а не кожу... Желание разбилось о стыд. Тогда он обнимал ее, Дженсен, внутри той брони. А сейчас? Это стало бы предательством той, настоящей, святотатством по отношению к ее памяти, ее боли и реальному лицу. Он как будто променял бы ту, прошлую, на эту новую, более мягкую и удобную версию. Притчард прогнал эту мысль как мерзкое насекомое, вышел из комнаты и тихо прикрыл дверь, но избавиться от образа перед глазами уже не смог. Этот образ возвращался в самые неподходящие моменты — когда Притчард пил кофе, когда пытался сосредоточиться на коде, — и постепенно начал менять угол его зрения, против воли заставляя его замечать детали, от которых он пытался отмахнуться, как от чего-то постыдного. Новая Дженсен была... по-своему красивой. Не в том смысле, в каком он привык думать о красоте — резкой, угловатой, сильной. Эта выглядела иначе — мягкие черты, большие глаза, губы полнее, ресницы — длиннее. Притчард ловил себя на том, что украдкой разглядывает изгиб ее шеи, когда она собирает волосы в хвост, или то, как платье, которое она купила для работы, идеально сидит по фигуре — женственной, с другими пропорциями, и тут же корил себя за это. Красота этой оболочки была могильным холмом над тем, кого он любил. Он вспоминал старую Дженсен — ее резкую улыбку, насмешливый прищур, вспоминал их недолгую совместную жизнь, саркастичную, полную взаимных подколок, но их: ее внезапные исчезновения на задания, его бессонные ночи у консоли в ожидании ее сигнала, он готовил, она ворчала на излишнюю заботу... Теперь же он засыпал один на своей кровати и просыпался один, а единственным звуком, напоминавшим о присутствии другого человека, был щелчок дверного замка. Дженсен существовала между комнатой и кухней: ходила бесшумно, ела автоматически, осматривалась в гостиной, не видя вокруг ничего. Ее карие глаза, чужие и прекрасные, были пусты как озера, скованные льдом в самый разгар лета. Каждый новый день — еще один виток спирали вниз. Дженсен не отчитывалась, куда она уходит и зачем, и после одной из вылазок куда-то, откуда она вернулась бледная и полуобморочная, перепугав его до полусмерти, она закрылась от него полностью. Притчард пробовал разные подходы: говорил мягко, говорил резко, шутил, молчал рядом, предлагал помощь, оставлял ее в покое — не работало, она не реагировала. — Дженсен. Она оборачивалась. — Да? — Все в порядке? — Все в порядке. — Может, поужинаем вместе? — Я не голодна. Но спасибо. Он пытался встряхнуть ее другими способами: купил ее любимый сорт кофе — горький, терпкий, положил пачку на кухонный стол. — Нашел тот самый, сингапурский, — небрежно сказал он, будто так и надо. Дженсен посмотрела на пачку, кивнула. — Спасибо. И ушла в свою комнату, не притронувшись к ней. Притчард начал отчаиваться. Его инструменты — логика, факты, действия — разбивались о ее апатию, а она сама гасла как свеча под стеклом, и он не знал, как это стекло разбить. Коллеру он не звонил. Отчасти из гордости — ему было стыдно признаться, что он не справляется, что он проигрывает эту странную войну. Отчасти из отчаяния — что механик мог посоветовать такого, чего Притчард уже не пробовал? Вацлав пришел сам, когда Дженсен ушла на работу. Притчард открыл дверь, увидел его на пороге и по лицу механика все понял: тот тоже притащился сюда нервный, немного дерганый и очень уставший. — Впусти, — буркнул Коллер, не дожидаясь приглашения, и прошел в гостиную. — Где она? — На работе, — коротко ответил Притчард, закрывая дверь. — Цветы продает, если ты не в курсе. — Я в курсе... — Коллер оценил бардак на столе и чистый пол рядом. — Она мне сама в последний раз проболталась, а потом замкнулась. Вижу, тут у вас полярность какая-то. Тут — апокалипсис, тут — операционная. Притчард включил кофемашину. — Она моет пол. — Вижу. Ты с ней говоришь хоть? — Она не говорит. Вообще. Механик фыркнул, устроился за кухонным островком. Притчард поставил перед ним чашку, сел напротив. Коллер не притронулся. — Вот и я о том же. Слушай, Фрэнк, я не знаю, что делать. Она закрывается, говорит, что все нормально, а я смотрю на нее и вижу... ну ты сам видишь. Как будто мы с тобой ей чужие. — Может, так и есть. Может, для нее мы — часть того прошлого, от которого у нее болит голова. — Бред, — отрезал Коллер. — Никогда не болела и болеть не будет. Она все еще там, внутри, я это знаю. Но добраться до нее... Он помолчал, осмотрелся, потом резко поднял голову. — Слушай, а может, ее вытащить куда? На драйв, на адреналин. Что-то, что выдернет ее из этой трясины, то, к чему она привыкла. Не цветы резать, а... ну, я не знаю. Риск. Опасность. Чтобы вспомнила, кто она. Притчард посмотрел на него, как на сумасшедшего. — Ты предлагаешь мне вывести ее на стрельбище? Или с крыши прыгать? В ее-то состоянии? — Я предлагаю встряску! — Коллер чуть наклонился вперед. — Она же боец, Фрэнк! Она не создана для этого... этого покоя! Он ее душит! — А ты думаешь, я этого не вижу?! — огрызнулся Притчард. — Она сейчас даже ложку нормально держать боится, потому что когда-то могла брать раскаленный металл голыми руками! Какой адреналин?! Она разобьется! — А так не разобьется? — тихо спросил Коллер. Притчард поджал губы, зная ответ: разобьется, медленно и мучительно. — Не твое дело, — процедил он. — Ты не живешь с ней. Ты не видишь ее каждый день. Ты пришел, предложил свою гениальную идею — спасибо, свободен. Коллер смотрел на него несколько секунд, потом поднялся. — Ладно. Хорошо. Но если что... ты знаешь, где меня найти. Притчард неопределенно кивнул. После ухода механика он снова чувствовал себя беспомощным и неспособным найти ключ и отчаянно хотел верить, что Коллер действительно лишний, что он сам справится, хоть надежда и таяла с каждым днем. Дженсен уже почти не шла на контакт. Она отвечала односложно, если отвечала вообще: «да», «нет», «спасибо», «не надо». Ада Дженсен, которую не сломили ни взрывы, ни железо, ни предательства, теперь тонула в болоте чужой биологии и отрицания самой себя. Если он не найдет ключ, не взломает эту скорлупу — потеряет ее навсегда, останется жить с красивой молчаливой куклой, в которой тлеют лишь жалкие угольки ее великого пожара. Последней каплей стала кружка. Притчард услышал звон на кухне — разбитое что-то — и обернулся посмотреть: Дженсен стояла на коленях посреди кухни и собирала осколки с пола голыми руками. Лужица чая растекалась, впитываясь в плиточные швы. Она подняла голову, услышав его шаги. На мгновение он увидел ее — свою Дженсен, знакомый до боли пронзительный взгляд из глубины чужих карих глаз, но вместо привычного вызова, сарказма или даже усталой решимости там плескался страх. Она боялась осуждения, наказания, того, что ее отругают за неклюжесть и сломанную вещь. Притчард резко выдохнул. Его Дженсен... боялась? Та, которая смело смотрела в дуло пистолета, прыгала с крыш и шла против целых армий в одиночку? Та, чье кредо было «я не боюсь боли, я боюсь не успеть»? Теперь она боялась... что он будет злиться на нее из-за разбитой кружки? Дженсен выронила осколок, и звон фарфора по кафелю показался похоронным набатом по последней искре ее подлинного «я», которая еще теплилась внутри. Притчард опустился на колени рядом с ней. — Ничего страшного, Дженсен. Это просто чашка. Он протянул руку к самому крупному осколку рядом с ней. — Вот. Давай соберем вместе. Она не отдернула руку, позволила ему взять несколько черепков. Их пальцы случайно соприкоснулись. Дженсен потупила взгляд, продолжая собирать осколки. Для Притчарда этого мига хватило. Когда последний осколок полетел в мусорное ведро, Дженсен встала первой и молча ушла в свою комнату. Время кончилось — он терял ее не по дням, а по часам: каждое мгновение в чужом теле, в чужом мире без железа и боли, без цели и силы, понемногу ее убивало. Апатия была лишь предсмертным хрипом той, кого против ее воли заперли внутри. С каждым днем Дженсен глубже уходила в эту новую хрупкую оболочку и растворялась там без следа. Приттчард не мог больше ждать — нужно действовать сейчас, отчаянно, рискованно, возможно, глупо, или иначе — конец. Он не мог вернуть ей тело или вытащить ее саму на поверхность словами или уговорами. Коллер прав — нужно встряхнуть, заставить почувствовать. Не болью — ее она знала слишком хорошо, — жизнью, грубой, стремительной и обжигающей, такой, за которую она всегда цеплялась зубами, даже когда все вокруг рушилось. «Хонда». Его страсть, его свобода, его машина для бегства от реальности и последняя ставка. Адреналин, скорость, опасность, доверие — все то, что было ее стихией. Безумный риск. Что, если она откажется, испугается? Что, если станет хуже? Что, если... А что, если ничего не делать? Он попробует сегодня же ночью, когда на улицах почти никого, а ветер холодный, и если она хоть на миг встрепенется, если в ее глазах мелькнет хоть искорка интереса или просто безразличное «ладно» — он увезет ее от этой тишины, стен и страха разбить кружку в ночь и навстречу ветру, который, может быть, сможет сдуть пепел с ее души. Даже если она вдруг решит, что ей самое место под каким-нибудь грузовиком на встречной полосе, он все равно успеет сделать так, чтобы для них обоих все закончилось очень и очень быстро. Через пару часов Притчард заглянул к ней в комнату. Она сидела на полу, обхватив колени, будто пыталась удержать от распада саму вселенную. Не Дженсен: женщина с чужими глазами, чужими веснушками на переносице, чужими волосами, заплетенными в чужую косу. Но когда она подняла голову, что-то внутри надломилось. Стальная, упрямая, с трещиной усталости. Перед ним была незнакомка. И все же — она. — Собирайся, — бросил Притчард, кинув ей куртку. Дженсен даже не вздрогнула. Он вздохнул, подошел, наклонился, схватил за руку. — Я сказал, собирайся. Она позволила поднять себя, словно марионетку. Притчард не стал ждать ответа, развернулся и пошел на улицу, даже не проверяя, пойдет ли она за ним — знал, что пойдет. Мотоцикл ждал на парковке — старая «Хонда», перекрашенная в матово-черный, с царапинами на бензобаке, которые он так и не удосужился заполировать. Притчард пнул колесо, будто проверяя, выдержит ли мотоцикл двойной вес. Дженсен замерла, глядя на руль, будто впервые видела его. — Садись, — кивнул он на место впереди. Она колебалась. — Я не... — Садись, Дженсен. Ее имя прозвучало как приказ. Она не спросила «куда» и «зачем», вписалась в седло, уперлась спиной ему в грудь, будто искала точку опоры, но прыжок тот же — резкий, точный. Ее руки легли на руль, его ладони — поверх ее пальцев. Дженсен вздрогнула. Притчард на секунду замер, чувствуя тепло сквозь ткань, и мир сузился до стука двух сердец — одного слишком быстрого, другого слишком громкого. — Заводи, — прошептал он ей на ухо. Мотор взревел, и они выехали в ночь. Городские огни растворялись за спиной, все ненужное — в реве ветра и рокоте мотора. Фары выхватывали из темноты размытые контуры дороги, а ветер хлестал по лицу, смешиваясь с запахом бензина и дождя и смывая границы между прошлым и тем, что осталось у них теперь. Ее руки — чужие, более узкие, с тонкими пальцами — сжимали руль так, будто пытались сломать металл в ладонях. Знакомый жест, та же упрямая хватка. — Левее, — бросил он, и она послушалась, слегка наклонив мотоцикл. Притчард ослабил хватку, позволив ей самой выровнять курс Они мчались мимо покосившихся складов, пустырей с ржавыми скелетами машин. Город отступал, как кошмар, выпустивший жертву из зубов. Даже через кожаную куртку Притчард ощущал, как бьется ее сердце — частый ритм, знакомый до боли. Только теперь ее спина была другой — хрупкой, чужой. Слишком легкая. Не ее вес. Не ее рост. — Держи ровно, — буркнул он, но не стал объяснять, что «ровно» — это когда дрожь в ее руках совпадала с его дыханием. Она сидела впереди прямая как струна, будто боялась расслабиться даже сейчас. Первые километры он вел ее руками, чувствуя каждое неверное движение и порывы ветра, которые заставляли ее съеживаться. Постепенно она начала вливаться в ритм дороги, вела машину все увереннее, и он постепенно отводил ладони, передавая ей контроль. Еще не отпускал, но так сильно уже не давил — только страховал. «Вот так всегда. Ты рискуешь, а я где-то рядом». Уже потом, на прямом шоссе, он отпустил окончательно. Пальцы дрогнули — страх не успеть, страх потерять. Но он отпустил. Скорость росла, город растворялся в зеркалах заднего вида, и только его дыхание на затылке напоминало: я здесь. Щит. Страховка. Привычка. Далеко за городом, где асфальт сменился грунтовкой, она окончательно расслабилась, наклонилась в поворот, и ветер растрепал волосы. Притчард стиснул зубы — не ее цвет, не ее прическа — но когда она фыркнула, услышав его саркастичное замечание о «стиле а-ля растрепанный еж», интонации были ее. — Правый поворот, — сказал он, но она уже сворачивала, будто предугадала, что он скажет. Ветер выбивал из головы все вопросы, кроме одного: как отличить код от души? Притчард не спрашивал, куда она хочет ехать — он вез ее туда, где не было ни тел, ни чипов, ни войн, которые они проиграли. Он не спрашивал, помнит ли она вкус его кофе или тот день, когда она чуть не сгорела в лабораториях Шариф Индастриз, но когда она наклонялась в повороте, чуть откидывая голову назад, он узнавал это движение — резкое, безжалостное к себе. Ее движение. Они остановились у озера. Дженсен заглушила двигатель. Притчард ее не отпустил, и она не торопилась вырываться. Где-то ухала сова, ветер гнал рябь по воде, городские огни за спиной превратились в россыпь звезд. Дженсен откинулась назад, коснувшись затылком его плеча. Ее волосы пахли иначе — другой шампунь, другая кожа, но где-то в глубине все та же горечь пороха и металла. Притчард замер, потом медленно обнял ее, прижимая так, чтобы она чувствовала — вот он, живой, настоящий, и никуда не денется. Он не шевелился и почти забыл, как дышать, боясь спугнуть миг, когда на его плече лежит этот знакомый и желанный груз. — Где мы? — спросила она, глядя на звезды. — В точке, где заканчиваются карты, — он выключил фару. — Или начинаются. — Я не просила тебя меня спасать, — тихо сказала она. — А я не просил тебя умирать, — автоматически огрызнулся он. — Но вот мы здесь, и я даже не знаю, на какое имя ты теперь откликаешься. Дженсен замолчала, глядя вдаль. — Я думала, ты сбежишь, увидев это... — она махнула рукой на себя. — Я мог бы, — выдохнул Притчард. — Но, видишь ли, я потратил кучу времени, чтобы научиться читать твое лицо. А теперь пришлось начинать сначала. Это раздражает. — Я не она. — Нет, — согласился он. — Ты — бэкап. С кучей ошибок и глючным интерфейсом, но с душой. Ты знаешь, я до сих пор не понимаю, как это работает. — Это не мое тело. Притчард хмыкнул. — Ага, зато мысли те же. Твои любимые идиотские самокопания. Она фыркнула, и это звучало почти как смех. — Но все равно... — Все равно, — перебил он, разворачивая ее к себе и изучая каждую черту. Шрам на скуле, которого раньше не было. Карие глаза вместо голубых. Не ее. Не ее. НЕ ЕЕ. Но где-то в глубине — та же ярость, тот же огонь. Неважно, в каком теле. Это все еще она — Притчард знал, видел в том, как она поднимала голову, как вздрагивала от внезапных звуков, как ненавидела проигрывать. Даже в новом теле — все те же старые привычки, тот же упрямый оскал. — Я не она... — Заткнись... Он медленно наклонился, ожидая, что она отстранится, но она потянулась навстречу — осторожно, будто проверяя реальность. Поцелуй вышел неловким — другой изгиб губ, другой вкус, но когда она выкрутилась из его рук и вцепилась в его куртку, как делала это раньше — все внутри перевернулось и снова встало на места. Притчард притянул ее ближе, как будто хотел стереть границы между «тогда» и «сейчас», между прошлым и этим телом, вернуть все, что у них отняли. Это было странно, горько от слез, которых они оба не пролили, и так бесконечно знакомо, будто вселенные в них наконец синхронизировались, пытаясь найти в этом поцелуе ответ на все «почему» и «как». — Ты все такой же идиот, — прошептала она, прижавшись к нему. — А ты — все та же эгоистка, — он провел пальцем по шраму на ее новой руке — тонкому, как паутина. — Но, кажется, теперь у тебя меньше оправданий меня бросить. Дженсен рассмеялась — звонко, по-новому, но с той же хрипотцой — и Притчард узнал этот смех. Узнал в тысячный раз и понял: он справился. Все кончено. Или только начинается. — Поехали обратно, — сказал он. — А то я забыл, как спать сидя. Он пересадил ее назад, завел мотор, и байк рыкнул, соглашаясь продолжать путь. — И, Дженсен... — Притчард повысил голос, перекрывая шум двигателя. — Что? — Держись крепче. Теперь ты моя ответственность. — Твоя? — Дженсен фыркнула, но прижалась ближе. — Ну да, — он рванул с места. — Я бы даже сказал — катастрофа. Она снова рассмеялась, а когда обняла его за талию — не как раньше, — крепче — и прижалась щекой к его спине, он понял — ад кончился. Остались только дорога, ветер и два призрака, нашедшие друг друга в пепле. Город, принимая их обратно, казалось, вздохнул — две тени, сшитые воедино, наконец перестали блуждать впотьмах. Щит. Страховка. Привычка. Что угодно, но уже — навсегда. А навсегда — неплохое слово, черт возьми.