143. Другая версия себя

Дженсен проснулась поздно и долго слушала, как Притчард печатает. Раньше этот звук означал, что все под контролем, и он где-то там, за сотни и тысячи километров от нее, все еще прикрывает ей спину и расчищает для нее путь. Теперь стук клавиш звучал как фоновый шум. «Надо работать с тем, что есть». Психолог из госпиталя дала бесплатный и абсолютно бесполезный совет. Что у нее есть? Комната, рюкзак, документы на новое имя и лицо, счет в банке, тающий с каждым походом в магазин, и Притчард, который ее никуда не отпустил, несмотря на то, что смотрел с на нее с ужасом. Дженсен не собиралась жить на его средства — самодостаточность и упрямство упорно брали верх над объективной реальностью. Да, теперь они всего лишь соседи, а воспоминания о другой жизни — как они просыпались в одной постели, как он знал каждый сантиметр ее старого тела — Дженсен затолкала куда подальше, пометив как еще один пункт в обширном списке потерь. После завтрака, если чашку кофе можно было назвать завтраком, Дженсен начала искать работу, методично перебирая варианты с местных порталов. Журналистику, пусть даже со вкусными условиями и фрилансом, отмела сразу — она уже выучила, как и кем формируется общественное мнение, что происходит на задворках этой кухни, и участвовать в массовом обмане не хотела даже близко. Вакансии в сфере услуг полетели в ту же кучу — необходимость постоянно улыбаться и быть приветливой показалась пыткой. Перевозки — нет ни местных прав, ни машины. Частная охрана — ее засмеют: молодая, хрупкая на вид, без корочек и подтверждения боевого опыта. Реальный опыт был, но он завязан на старое тело и тащил за собой слишком много вопросов и подозрений — проще сделать вид, что его никогда и не было. Дженсен листала список дальше, пока не наткнулась на объявление «Требуется помощник в цветочный магазин. Гибкий график, обучение. Рассмотрим без опыта» от маленького магазинчика в двух кварталах от туристической зоны. Она покосилась на книжку по флористике на полке. Инга. В знаки Дженсен не верила, но ухватилась за совпадение, потому что оно казалось самым беспроблемным решением в ее ситуации. На ее звонок ответили со второго раза — усталая женщина не стала задавать кучу вопросов и всего лишь поинтересовалась, когда Дженсен сможет подойти. — Сегодня, — ответила она. — Хорошо, жду в три. Дженсен привела себя в порядок, даже попыталась сделать нечто вроде «естественного макияжа» по совету консультанта из магазина — вышла хрень, пришлось смыть. Притчард, заметив эти неестественные телодвижения, насторожился. — Ты куда? — спросил он. — Погулять, — ответила она. Полуправда, но, должно быть, ему хватило. Дженсен не стала обращать внимания на то, как он едва заметно морщится от ее слов. Крошечный магазинчик, зажатый между псевдоантикварной лавкой и кофейней, был похож на скворечник. Ее встретила худая женщина лет сорока — то ли хозяйка, то ли единственная сотрудница — и представилась Ириной. Все собеседование длилось минут двадцать. Ирина задала пару общих вопросов: откуда, давно ли в Праге, почему цветы. Дженсен отвечала честно, но выборочно: из США, недавно, ищу спокойную работу, старательно умалчивая о проблемах с документами и изображая легкую заинтересованность, которая, кажется, выглядела искренне. — Теорию немного знаете? — спросила Ирина. — Читала книгу, — призналась Дженсен. — Хризантемы символизируют долголетие, пионы — процветание, герберы — легкость. Лизиантус требует много воды, а протее почти не нужно. — И как хранить срезанные тюльпаны? — Отдельно от других цветов, чтобы остальные не завяли. И подрезать их нужно чаще. Ирина медленно кивнула. — У нас здесь несложно, но скучно не бывает. Клиенты разные — кому-то просто купить букет, кто-то придет за советом. Иногда нужно отнести заказ по адресу. Тяжело не будет, но весь день на ногах. График плавающий, часто нужен кто-то на подмену. Оформление... — она немного помялась, — у нас тут все неофициально, без налогов и бумажек. Вам подходит? Дженсен оценила риски: неофициально — меньше шансов нарваться на проверку, маленькая точка — меньше внимания. — Подходит, — четко ответила она. — Мне нужна спокойная работа. — По деньгам выйдет примерно вот так, — Ирина назвала сумму за смену. Небогато, но жить можно. — Бывают дни, когда почти пусто, а бывают — свадьбы, праздники, и тогда у нас загрузка до упора. Справитесь? — Справлюсь. — Тогда завтра первый день? С девяти до шести. Я покажу все, что нужно. — Хорошо. Спасибо. После удачного собеседования сразу же нахлынул эмоциональный провал. Все получилось лучше, чем можно было ожидать: работа не требовала официального оформления, киоск в трех станциях метро от дома, начальница выглядела адекватной. Казалось бы, идеальный вариант для человека, который хочет затеряться, за исключением того, что идеальность напоминала бутафорию: поиск, документы, которые правил Притчард, попытка устроиться продавцом цветов напоминали детскую игру во взрослую жизнь — бессмысленное движение по кругу, где конечная точка уже известна, а все остальное — всего лишь день сурка. Дженсен вернулась домой пешком. Рекламные экраны на зданиях периодически выбрасывали сводки последних новостей, но она старательно их игнорировала — наигралась в спасителя мира. Каждый раз, когда она пыталась что-то исправить, цена оказывалась слишком высокой, и все свелось к предсказуемому итогу. Ей даже умереть не дали по-человечески. К черту Пейджа, ДеБирса, Эверетта, Януса, «Джаггернаут» и всех, кто к ним так или иначе привязан. Она не справилась с тем, что на себя взяла, или ее нарочно заманили туда, откуда вернуться было уже нельзя, зная, что она в любом случае пойдет. Миру конец, ей и ее близким — тоже, и она больше ничего не может этой угрозе противопоставить. Да и больше не хочет. С нее хватит. Притчард все еще сидел за своими мониторами, уткнувшись в три экрана сразу. Он что-то бормотал себе под нос, явно споря с невидимым оппонентом в коде. — Все нормально? — спросил он, не оборачиваясь. — Нормально, — ответила она. Дженсен не стала рассказывать ему про работу. Зачем? Пустая неважная информация, очередной кирпичик в стену между ней и миром, где он был единственным живым человеком. Она посмотрела на то, как Притчард щурится, разминает затекшую шею — она все еще его любила, но боялась дотронуться, сказать что-то, объяснить, попытаться обнять. Ему будет противно, а у нее не осталось сил, чтобы перешагнуть через страх и апатию. Она кукла. Марионетка. Ненастоящая. И он прекрасно видит, кто она теперь, и почему-то не хочет избавиться от нее окончательно. Идиот. На следующий день в девять утра Дженсен уже была в магазине. Ирина познакомила ее с основами: как принимать цветы от поставщика, как обрабатывать стебли, как хранить разные виды в холодильнике, как составлять простые букеты. Дженсен слушала, кивала, запоминала, схватывая простые истины на лету: если клиент хочет «что-то яркое и недорогое» — предложить герберы, хризантемы, зелень, если «романтичное и элегантное» — розы, пионы, эвкалипт. В третий раз заглянув в холодильник за очередным пучком тюльпанов, она поежилась от холода. — Да, тут всегда +5, — сказала Ирина, заметив ее реакцию. — Бери кофту сюда, а то застудишься. Первый рабочий день прошел на удивление спокойно: пара туристов купила по розе, пожилая женщина заказала букет на годовщину. После обеда клиентов прибавилось. Дженсен училась оборачивать композиции в крафтовую бумагу, завязывать ленты. Физически было легко, но к концу смены ноги все равно ныли от непривычно долгого стояния на одном месте. — Неплохо, — подвела итог Ирина, подсчитывая выручку. — Сообразительная. Завтра та же смена, приходи. И принеси что-нибудь потеплее для подсобки. Дженсен вышла из магазина в шесть вечера. Она справилась: работа нашлась, деньги будут. Теперь у нее есть график, обязанности и даже совет надеть платье, чтобы лучше вписаться в интерьер магазина. Все складывалось как нельзя лучше, и от этого внутри было холодно, как в той подсобке с цветами. Холодно и очень-очень тихо. Дженсен быстро вошла в ритм: каждое утро она вставала в семь, готовила себе простой завтрак, пока Притчард еще спал, и исчезала из дома. Работа была именно такой, как обещали — монотонной и предсказуемой. Уже через три дня Ирина, оценив ее аккуратность и способность запоминать цены и базовые правила композиции, оставила Дженсен одну на пару часов, а потом и на целую смену. Она сообразила, как отличать свежие тюльпаны от начинающих вянуть по едва заметному прогибу стебля, запомнила, какие розы чаще всего спрашивают мужчины (красные классические), а какие предпочитают для себя женщины (пионовидные кремовые), научилась быстро и аккуратно обрезать шипы, заворачивать букеты так, чтобы бумага не топорщилась, и терпеливо выслушивать сбивчивые объяснения клиентов, которые сами не знают, чего хотят. Дженсен даже купила себе платье: простое, темно-зеленое, с длинным рукавом и без лишних деталей. Она долго смотрела на свое отражение в зеркале примерочной: женщина в платье выглядела непривычно серьезно. Прямой силуэт подчеркивал покатые плечи и тонкую талию, цвет оттенял волосы. Форма соответствует функции. Для работы в цветочном магазине, где нужно выглядеть приятно, но не вызывающе — подходит. Дженсен насильно задавила очередной виток самообвинения: не она это сделала. Не она засунула себя в чужое тело и заставила каждый день смотреть на чужие лицо, грудь и бедра, а значит, не ее вина, и отвечать за этот чудовищный казус не ей. Логический щит еще работал, отбивая приступы отчаяния, но с каждым разом требовал все больше ресурсов. Работа, несмотря на все усилия, превратилась в поле боя, где новое тело и старый разум дрались друг с другом насмерть. Дженсен не могла предсказать за десяток метров, зайдет ли кто-нибудь в дверь, проедет ли фургон мимо или остановится напротив. Зрение подводило — приходилось щуриться, чтобы прочитать мелкий шрифт на этикетках. Беспомощность. Дженсен начала оставаться после смены под предлогом помочь разобрать новую поставку. Она мыла полы в магазине с навязчивой тщательностью, переставляла горшки с растениями, пытаясь найти «оптимальную композицию». Ирина сначала благодарила, потом начала смотреть на нее с беспокойством. — Ты слишком много работаешь, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть, сходить куда-нибудь. — Мне некуда идти, — честно ответила Дженсен. Ирина вздохнула и больше не настаивала. Маниакальное стремление к чистоте и порядку зацепило и квартиру. Ее комната, и без того прибранная, теперь ежедневно подвергалась тщательной ревизии: пыль вытиралась, даже если ее не было, вещи в комоде перекладывались по неведомой никому системе. Потом Дженсен взялась за кухню и гостиную, но только за те зоны, которые не принадлежали Притчарду. Его рабочий стол с горами аппаратуры, переплетением проводов и слоем пыли она не трогала, а его спальню вообще обходила стороной. Свою посуду она ставила отдельно, прекрасно видя, как Притчард, лезущий в шкаф в поисках кружки, каждый раз замирает, глядя на этот аккуратный, отгороженный от его вещей набор прокаженной, и ничего не могла с собой поделать — стена, которую она строила, требовала физических границ. В качестве немого извинения Дженсен начала для него готовить. Сама она ела через силу, обычно что-нибудь совсем простое. Раньше на их общей кухне царил Притчард, с саркастичными комментариями отвоевавший у нее право стоять у плиты. Правда заключалась в том, что готовить они умели оба и примерно одинаково неплохо, но тогда Дженсен действительно не видела в этом смысла, а он... он искал точку опоры рядом с агентом Интерпола, который носился по миру, спасая его, Фрэнсиса Притчарда, среди прочих, и она ему в этом не мешала. Теперь он уступил ей это место: она молча готовила простые сытные блюда — пасту, тушеное мясо с овощами, суп — и оставляла на плите. Притчард никогда не отказывался: съедал все до конца, благодарил — немного скованно, будто все еще проверял, не сон ли это, а она, замечая пустую посуду, в глубине души тихо радовалась. Хоть что-то в этом мире не было похоже на иллюзию — маленькая победа в войне, смысла которой Дженсен уже не понимала. Старые привычки еще давали о себе знать — задумавшись, она попыталась снять горячую сковороду с огня голой рукой, как делала бессчетное количество раз за последний год. Раньше этот фокус вызывал разве что скачок активности тепловых датчиков, а текущая реальность оказалась куда более мрачной. Дженсен отдернула руку, зашипев и едва не уронив сковороду на пол. Притчард тут же встревожился. — Что случилось? — Ничего, — сквозь зубы выдавила она, засовывая руку под струю холодной воды. — Обожглась. — Давай посмотрю. — Сама справлюсь. — Ага, вижу, как справляешься. Притчард попытался осторожно осмотреть ожоги. Дженсен дернулась, но в этот раз он ее не отпустил. — Дженсен, это жесть. Аптечка где? — Не знаю. Твоя квартира. Он что-то проворчал, пошел искать, через минуту вернулся с пластиковым кейсом, заставил ее сесть на табуретку, достал антисептик, мазь, бинт. Притчард обрабатывал ожог молча, крайне сосредоточенно, будто боялся сделать больно... или сделать что-то не так. Дженсен сидела, стиснув зубы — ей безумно хотелось выдернуть руку, сжаться в комок, убежать. Она была уверена, что ему противно, что он, глядя на эти чужие пальцы, вспоминает совсем другие руки — сначала живые, но другие, потом черный поликарбонат, холодный и нечувствительный. А теперь видит... вот это. Притчард закончил перевязку. — Готово. Постарайся быть осторожнее. Перед тем как отпустить ее, он неосознанно погладил тыльную сторону ее ладони большим пальцем. Дженсен вздрогнула. — Спасибо, — выдавила она и, как только Притчард ее отпустил, моментально сбежала в свою комнату, оставив его на кухне наедине с открытой аптечкой и остывающим соусом в сковороде. Наутро она пошла на работу с перевязанной ладонью. Ирина покосилась, спросила, что случилось. — Неловко ухватилась за горячее, — коротко объяснила Дженсен. Ладонь ныла, но Дженсен игнорировала боль, как игнорировала все остальное, что отвлекало от простого выполнения задач: обрезка стеблей, составление букетов, касса. Через два дня настало время планового визита к Коллеру. Он еще в их первую встречу настоял на регулярных осмотрах с таким упрямством, что Дженсен и не думала ослушаться. — Иначе я сам припрусь, — сказал он тогда. — И буду осматривать вас обоих, и хакера твоего за компанию. И неизвестно еще, что окажется хуже. А сейчас Коллер улыбался ей так, будто они виделись вчера, и ничего особенного не произошло. — Привеееет! — протянул он, бросая все, чем занимался. — Я уж думал, ты не придешь. Он чуть не подхватил ее на руки, но Дженсен увернулась, позволив лишь похлопать себя по плечу. — Привет, Вацлав. — Ой, какая официальщина! «Привет, Вацлав». Я для тебя что, начальник таможни? Ладно, проходи, садись в кресло, сейчас все будет. Он суетился, болтал без умолку о том, как Фарида улетела в Марсель на неделю, как у него сгорел блок питания от какой-то важной штуки, и вообще, техника нынче — одно расстройство. Дженсен не видела в нем ни жалости к ее состоянию, ни осторожности. Коллер относился к ней так, будто она была все той же Дженсен — чуть более хрупкой внешне, но абсолютно той же внутри. Ощущалось мило и очень больно. — Как Фарида вообще тебя терпит? — спросила она, пока он пытался выяснить, какой провод в безобразном мотке на полу у консоли куда ведет. — Фарида? — усмехнулся он. — Фарида, солнышко мое, почти святая. У нее терпения на десять таких, как я. А еще она говорит, что я, когда не ворчу, даже симпатичный. Ну и я стараюсь пореже ворчать. Он провел диагностику, посмотрел на основные показатели, сверил свежие данные с предыдущими сканами. — Железка стабильна, нейронная активность похожа на новогодний салют во время землетрясения, гормоны стресса зашкаливают. Ты опять себя нарочно изнашиваешь? Дженсен долго думала, как ответить, и все же сдалась. — Коллер. Я... не справляюсь. Он замолчал, перестав балагурить. — Расскажи, — тихо попросил он. — Что именно? Она рассказала далеко не все, но достаточно. Коллер слушал, не перебивая. Когда она закончила, он вздохнул. — Так, — сказал он. — Психофизиологический диссонанс в чистом виде. Мозги, заточенные под управление боевым экзоскелетом, получили велосипед и пытаются на этом велосипеде участвовать в гонках «Тур де Франс». Понятно, почему не выходит. — И что делать? — Лечить. Для начала нейропозин. Дай руку. Отторжение начнется не сразу, но если начнется — остановить будет ох как сложно. Поверь мне. Коллер не спрашивал, делала ли она уколы сама, взяв весь процесс под свою личную ответственность: ухватил ее за руку, нашел вену и быстро, почти безболезненно ввел препарат с будничной естественностью, будто имел дело с обычным пациентом, а не с ходячим чудом-уродством. — Тебе не хватает... софта, — продолжил он. — Новых драйверов для этой твоей новой, хрупкой и чертовски красивой, прости господи, оболочки. Ты переучиваешься, я вижу, но мозги бунтуют. Так бывает. Я подберу тебе легкие седативы, миорелаксанты, с ними должно быть попроще. Дженсен была искренне благодарна ему за эту честность и за то, что он не пытается приукрасить ситуацию. Здесь ее принимали без условий и требований быть прежней, почти как тогда, в самые страшные времена, когда он чинил ее разбитое в хлам тело, и она знала, что может доверить ему все, даже собственную жизнь. Коллер отключил кабель, помог ей подняться. — Иди домой. Сегодня ничего не делай. Прими таблетку, которую я тебе дам, поспи. А завтра... завтра поговори с ним. О том, что тебе страшно, о том, что тебе больно. Даже если это будет самый дурацкий и нелепый разговор в вашей жизни. Он сунул ей в руку маленький блистер с двумя таблетками. — А вот это — на крайний случай, если совсем прижмет. До дома доберешься? — Естественно. Спасибо. Дженсен взяла таблетки, сунула в карман, но стоило ей подняться обратно в магазин, как хрупкое спокойствие рассыпалось, наткнувшись на чувство вины перед этим парнем: она почти перестала звонить ему, избегала его, а он терпел, не навязывался, не требовал отчетов, ждал, когда она придет, и встречал так, будто ничего не произошло. Он вел себя как настоящий друг, а она чувствовала себя последней дрянью, которая не может даже набраться смелости и поблагодарить по-человечески, и не понимала, почему он до сих пор не вышвырнул ее из своей жизни, прекрасно видя, что ее текущее существование в чужом теле убило предыдущую его хозяйку. Коллер ни разу не сказал ей об этом, словно все осознавал и добровольно записался в соучастники. Дженсен вернулась домой. Притчард работал. Ощущение бесплодности всех усилий накрыло ее с головой. Она пыталась построить жизнь на песке, цепляясь за работу, готовку, уборку, но у этой жизни не было цели. Силы поддерживать утомительную симуляцию существования стремительно таяли, и даже взволнованный голос Притчарда, сообщившего, что через два дня придется идти оформлять документы, не помог сдвинуться с мертвой точки. Он, видя, что Дженсен никак не заинтересована в процессе, взял все в свои руки — назначил встречи, скачал и заполнил формы, оставив пустыми только поля для подписи, и положил перед ней на кухонный стол два листа с печатями. — Все, что я мог сделать удаленно — сделал. Дальше нужна физическая явка. Дженсен посмотрела на бумаги, потом на него. — Зачем? — Чтобы получить временный вид на жительство, а не эту туристическую бумажку. Чтобы у тебя был легальный статус. Он говорил медленно, пытаясь объяснить ей очевидное. — А, — сказала она. Притчард постучал пальцем по листу. — Завтра в десять идем в миграционный отдел, потом в медицинский центр для подтверждения биометрии. Возьми паспорт и ту карточку. Хорошо? — Хорошо. На следующий день она шла рядом с ним, не замечая ни погоды, ни людей. Притчард говорил с клерком за бронированным стеклом, передавал документы, что-то объяснял. Дженсен отрешенно поставила подписи там, куда ей указали, не запоминая деталей. Ее подозвали к терминалу, попросили положить пальцы на стеклянную пластину, потом посмотреть в объектив. Она уставилась в красную точку аппарата, не моргая, потом расписалась еще где-то, не вчитываясь. Через сорок минут им выдали толстый конверт. — Готово, — сказал Притчард уже на улице, сунув конверт ей в руки. — Теперь ты законно находишься здесь с правом продления. Дженсен открыла конверт, вытащила пластиковую карточку с фотографией Мии Коллинз и штампом, подержала ее в руках, потом спрятала обратно. — Хорошо, — сказала она. Эти бумажки не меняли ровным счетом ничего — какая разница, пропуск для аугментированных, вид на жительство или что-то еще. Ей в этом мире нет места. Равнодушие к результатам его сложной и рискованной работы обидело Притчарда сильнее, чем если бы Дженсен начала спорить или критиковать. Он раздраженно вздохнул и повел ее дальше в медицинский центр, подтвердить отсутствие социально опасных заболеваний — стандартная формальность, которую он тоже обошел, подправив несколько записей в базе. Она прошла и там, как сомнамбула. Вечером того же дня Притчард не выдержал. — Дженсен. — Что? — Куда ты пропадаешь днем? — Дела. Ничего серьезного. — Какие дела? — Просто дела. Не волнуйся. Притчард принял этот ответ, потому что видел, что она заметила его беспокойство, как и то, что он пытается поговорить, предложить сходить куда-нибудь, просто посидеть рядом. И ей было все равно, потому что в ее внутреннем мире не осталось места даже для такого простого жеста, как ответ на заботу. Она кормила его ужинами и корила себя за то, что он мучается, наблюдая, как она гаснет, но менять что-либо уже не хотела. Даже самообвинение ощущалось теперь тусклым и бессильным. И он тоже не упрекал ее в содеянном, как и Вацлав. Они сговорились? Через несколько дней Дженсен позвонил незнакомый номер. Она почти пропустила звонок, но в последний момент нажала кнопку. — Да? — Дженсен? Это Фарида. Дженсен сжала трубку. — Привет. — Привет. Слушай, я в городе на пару дней. Коллер сказал... ну, в общем, сказал, что ты тут. Не хочешь встретиться? Выпить кофе? — Нет, — сразу же ответила Дженсен. — То есть... спасибо, но нет. Не сейчас. — Почему? — Фарида не давила, но явно недоумевала. — Просто нет. Мне... неловко. Малик вздохнула. — Дженсен, послушай. Просто кофе, полчаса. Никаких допросов, никаких сложных тем. Просто посидим, поговорим. Как раньше. Дженсен молчала. Зачем? Что это даст? Кому от этого станет легче? Сопротивляться дальше не хватало сил. — Ладно, — наконец выдавила она. — Где? Они встретились в небольшом кафе недалеко от набережной — Фарида сознательно выбрала место, где людей было поменьше. Она встала, чтобы обнять Дженсен, и та буквально заставила себя не дергаться. — Выглядишь... хорошо, — сказала Фарида. — Совсем другая, но хорошо. — Спасибо, — пробормотала Дженсен. — Ты тоже. Как полеты? — Как обычно. Они заказали чай. Фарида говорила о своих рейсах, о том, что теперь берет меньше дальних маршрутов, болтала о каких-то общих знакомых, не требуя сложных ответов. Дженсен слушала, кивала, изредка задавала короткие вопросы, пытаясь изображать заинтересованность, и только к середине разговора сообразила, что что-то не так: Фарида по привычке тянулась к сигаретам, но останавливалась, с какой-то непонятной осторожностью поправляла свитер, под которым угадывалась едва уловимая особенная округлость линий, не связанная с лишним весом. — Малик, — тихо сказала Дженсен, перебивая очередную историю подруги. — У вас... все в порядке? Фарида запнулась, покраснела от неловкости, опустила глаза. — Вацлав говорил, чтобы я молчала, как партизан, — пробормотала она. — Говорил, не надо, мол, тебе сейчас это... Но ты же, блин, глазастая. — Я вижу, — подтвердила Дженсен. — Так значит... — Через полгода, — быстро выдохнула Фарида, поднимая на нее виноватый взгляд, и улыбнулась так светло и искренне, что Дженсен на секунду забыла, как дышать. — Да. Теперь мне нельзя пиво, нельзя курить, что, честно говоря, ад, а он... он вообще с ума сходит. Таскает меня на руках, как хрустальную вазу, читает лекции о детском развитии. Я уже готова его прибить. Дженсен сидела неподвижно. Где-то глубоко внутри под толщей льда и апатии вспыхнула яркая горячая радость за этих двоих. — Поздравляю, — сказала она. — Искренне. Я... я очень рада за вас. За вас обоих. Она не врала: Фарида и Вацлав, два человека, которых она, возможно, когда-то спасла, построили свой маленький теплый мирок, цельный, наполненный смыслом, а теперь — и будущей жизнью. Их осязаемое счастье стоило всех жертв и потерь, и Дженсен в этом ни секунды не сомневалась. Они просидели еще с час, разговаривая уже более открыто. Дженсен изо всех сил старалась вести себя естественно, улыбаться в нужных местах, поддерживать беседу. Она даже рассказала про цветочный магазин, представив это как забавное приключение. Фарида заразительно хихикала, и Дженсен искренне к ней присоединилась, но длилось это ровно до той минуты, пока они не расплатились и не вышли на улицу. — Береги себя, Ада, — сказала Малик, обнимая ее на прощание. — И... звони, если что. Хоть ему, хоть мне. Мы тут. — Спасибо, — прошептала Дженсен. — И снова — поздравляю. Как только они распрощались, и Дженсен повернула к дому, глянцевый фасад рухнул, обнажив нечто совсем уж отвратительное. В старом теле она не могла иметь детей — последствия старых травм, полученных еще до работы в «Шариф», навсегда закрыли для нее эту возможность. Дженсен давно с этим смирилась, закрыла эту страницу своей биографии. А это новое тело... оно было здоровым, молодым. Женским в самом базовом биологическом смысле. Оно могло. Этот факт вызвал приступ настолько острого отвращения к себе, что ее затошнило прямо на улице. Дженсен свернула в переулок и прислонилась к стене, стараясь отдышаться. Какое чудовище, какая копия, какая подделка посмеет даже думать об этом? Кто, какой идиот рискнул бы к ней хотя бы прикоснуться? А уж тем более... Она не хотела детей, но сам факт того, что наглухо закрытая дверь вдруг приоткрылась в тот момент, когда она сама перестала существовать как личность, стал жестоким насмешливым ударом. До квартиры Дженсен дошла на автопилоте. Притчард вышел ее встречать и сразу же понял, что дело плохо — ее шатало. — Дженсен, — начал он, блокируя ей путь в комнату, но не решаясь прикоснуться. — Давай поговорим нормально. Сейчас. Что случилось? Она попыталась обойти его. — Ничего. Устала. — Дженсен. Стой. Посмотри на меня. Она подняла глаза — он отчаянно пытался до нее достучаться, а ее мутило только от одного вида его встревоженного лица. — Что происходит? — спросил он. — Я больше не могу вот так. Ты растворяешься на глазах. Я вижу это. Скажи что-нибудь. Кричи. Плачь. Что угодно, но не это! Дженсен понимала каждое слово, но ничего не чувствовала. Его просьбы звучали как белый шум. — Фрэнсис, отстань, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Она прошла мимо него в свою комнату, закрыла дверь и села на пол. Она вернулась к нему и это был, пожалуй, самый жесткий проступок. Он любил ту — стальную, резкую, способную постоять за них обоих. А что он видит теперь? Тень, существо, потерявшее свою суть, форму и даже право на имя. Его попытки «подобрать ключ» — это попытки открыть дверь, за которой уже нет того, что он ищет, а она причиняет ему боль просто своим существованием. Она могла бы уйти, освободить его от кошмара, дать ему шанс забыть, найти кого-то целого и настоящего, но смелости не хватало: потому что он каждый вечер стучал в ее дверь с вопросом, не хочет ли она кофе, и из-за лучика надежды, который она ловила в его глазах, несмотря ни на что. Если она уйдет — она предаст его окончательно, подтвердит, что та Дженсен мертва безвозвратно, и оставит его с виной и вечными вопросами, а он либо начнет ее искать, либо не переживет еще одной потери. Ее присутствие здесь — пытка. Ее уход — убийство. Замкнутый круг без выхода. И Дженсен выбрала медленный яд — ежедневно причинять боль человеку, которого любила отчаянно и безнадежно, потому что ее уход убил бы его сразу. Медленно угасать в тени его любви, которая теперь была для нее одновременно самой тяжелой ношей и единственной причиной остаться. После того вечера что-то внутри окончательно переключилось. Дженсен больше не пыталась бороться. Работу в цветочном она не бросила — приходила, обслуживала клиентов, составляла букеты, убирала. Ирина иногда смотрела на нее с легкой тревогой, но не лезла. Дженсен подсчитала, сколько примерно могла стоить аренда ее комнаты в такой квартире в этом районе, и в конце месяца положила оплату Притчарду на стол. Она продолжала готовить для него, приводить себя в порядок, ухаживать за волосами, аккуратно вешать платье после работы и неумолимо отключала личность, воспоминания, боль, даже отчаяние как ненужные модули, оставляя только оболочку, выполняющую минимальный набор функций для поддержания биологического существования и соблюдения внешних приличий. Внутри медленно гас последний отсвет того, что когда-то было Адой Дженсен.