Глава 2: «Тупик».

Босые ноги ступают по окропленной росой траве, предрассветная мгла пронизана звучанием отшумевшего дождя, в ней ещё витает запах петрикора. Невесомо касается перстами ствола облачного бамбука, по всей видимости, изъятого из деревни Цинцэ – по крайней мере там Страннику доводилось их встречать. Морской бриз смешивается с ароматом прошедшего дождя, и он вдыхает его, выветривающего всю скопившуюся в разуме гнусь. Заходя чуть дальше – выходит на прибрежный песок, прилипающий к влажным ступням. Прямо на берегу находится что-то, напоминающее качели: изящно изогнутое малахитового цвета дерево, украшенное лазурными цветами, к которому прикреплены две плотные лианы, на которых подвешено белёсое кресло. Надавливает ладонью на сиденье, проверяя на его надежность, ибо столь тщедушные лианы не внушают особого доверия, но в конце концов присаживается, взирая на окоём моря. Мысли рассеиваются в голове, потому что размышлять о том, куда подевались духи – нет больше сил. Это третье утро в шёлковом павильоне (то, как Люмин нарекла это место). Смирение о неосуществимости выбраться из этого места настигает Скарамуччу быстро, одна лишь путешественница не смыкая глаз метается по островам с нетленной в сердце надеждой попасть во внешний Мир. Вторые сутки она находится вне зоны досягаемости сна, который скоро её поймает в свои цепкие сети. Ни то чтобы Странник волновался за неё, но в грудной клетке нещадно скребётся стыд, словно кошка, причиной которого является собственное бездействие, ни потому что он погряз в растопленном сахаре лености или ему всё равно, где будут истекать дни его бессмысленной жизни: он просто осознаёт, что без духов это место не имеет ни входа, ни выхода, а значит их задача заключается в том, чтобы просто ждать. Другого не дано, однако силы воли путешественницы можно только позавидовать... «путешественницы». Каждый зовёт её так, но никому не известно её имя. В какой-то момент он наклоняется, чтобы стряхнуть высохший песок, прилипший к ногам, однако стоит ему совершить это недолгое действие, как прямо перед носом появляется собака рыжего окраса, бешено крутящаяся вокруг себя, словно мреющая юла. Скарамучча хмурится, невысоко взмахивая два раза тыльной стороной руки, жестом показывая, чтобы животное шло прочь. — Вон отсюда, уходи, — и смышленому псу явно не пришлось по душе такое отношение, отчего тот, недовольно рыча, резким движением выхватывает громоздкую шляпу на голове юноши, заставляя того на мгновенье опешить, а после бросается в бег. Ошеломленный Странник вскакивает с качели, но юркая псина успевает затеряться среди покрытых цветами пышных кустарников. Озираясь по сторонам, тот наконец замечает побежавшее по тропе в гору животное, которое явно замедляет тяжесть немаленькой по размерам шляпы. Используя стихию анемо, свою способность левитации, тот взмывает ввысь, но и рыжий комок шерсти не лыком шит: он ускоряется, пересекая границу двух островов и попадая на следующий, на котором раннее Скарамучче бывать не доводилось. В конце концов утомлённая собака выплевывает шляпу, потому что путь вперед ей пресекает обрыв: перепрыгнуть такое расстояние, разделяющее второй и третий остров, ей не под силу. Закипающий от злобы Сказитель, приземлившийся на землю, не по-человечески рявкнул на рыжее существо, заставляя его стыдливо убежать в обрушенном на него поражении. Тот в свою очередь поднимает головной убор за обслюнявленную сторону, едко морщась от чувства брезгливости, — Терпеть не могу блохастых, — цедит тот, замечая промеж двух островов едва заметное розовое сияние: это волшебный мост, усыпанный цветками сакуры. Неспешно наступает на него, убеждаясь, что идти по нему является возможным, после чего, недолго думая, принимает решение изучить ту местность, поскольку ему явно ещё долго находиться в этом обособленном от внешнего Мира месте. Мерное звучание волн едва-едва касается его ушей, пока тот, не сходя с песчаной тропы, неторопливо, прогулочным шагом, минует пышные розовато-сиреневые извилистые сакуры, среди которых рассеивается раздражение, присутствие которого ощущалось где-то в висках. С неподдельным интересом осматривается, пока пальцы ног не касаются ночных цветов, которые распускаются лишь под покровом луны. Эта небольшая местность, укрытая тенью утёса, напоминающего своей формой орлиный клюв, возвышающегося над ней, имеет в своей самой сердцевине небольшое озерцо с неподвижной прозрачной водой, которая сверкает от проникающих сюда лучей восходящего искусственного солнца. И Странник невольно представляет, как оно светится по ночам, отражая сиянье лунных цветов. — Нравится? — раздаётся преспокойный голос позади, в котором явственно чувствуются нотки усталости. От неожиданности он дёргается, с легким испугом разворачиваясь к Люмин, тем самым вызывая несильную полуулыбку у неё, которая в тот же миг тускнеет: — Я не нашла способов выбраться отсюда, — начинает делиться та, — прочесала каждый уголок, перечитала все книги, которые хоть как-то связаны с Чайником Безмятежности, даже с животными пыталась поговорить, в конечном итоге меня только укусила лиса, — после этих слов нутро изнутри словно щекочут пером, отчего Скарамучча беззвучно хихикает, — и не попробовала только одно... — Я так понимаю ты пришла сюда, чтобы попросить меня о помощи? — Нет, это пришло мне на ум только сейчас. Ты сможешь долететь со мной до неба? — на его щеке возникает робкий румянец, а искусственное тело словно прошибает нежным электричеством. Он отворачивает лицо от неё, пытаясь не зардеться ещё больше. Что за неизъяснимые чувства и по какой причине они трепыхаются внутри него? — Это опасно будет, — пытаясь не выдать обжигающего смущения, с напускным бесстрастием отвечает тот. — Не такая я уж и тяжёлая, — исподлобья посматривает на него Люмин. «Да я не в этом смысле...» — беззлобно думает тот, но отвечает в разрез мыслям: — Я бы так не сказал, — опаляет её саркастичной язвительностью, но за какое-то время их общения у неё, в силу хорошей социальной адаптации, выработался иммунитет к его нападкам. Та лишь закатывает глаза, желая что-то ответить, но юношеская рука обвивает её вокруг талии, тесно прижимая к своему телу, — Крепче держись, — и она без всякого прекословия исполняет его просьбу, намертво цепляясь за его шею, после чего он подхватывает её на руки, и земля пропадает под ногами. Рассекая полётом встречный студёный ветер, Странник чувствует, как Люмин с каждой секундой вжимается носом в его плечо всё сильнее, но не зацикливается на растущие содрогающую растерянность и смущение. Не хватало ещё пойти на поводу эмоциям и потерять контроль над силой – добром бы это не кончилось. В какой-то момент их макушки встречаются с концом, которого, казалось, у неба быть не может: водяная поверхность, но не имеющая никакого отражения. Апогей этого места. — Прибыли. — Вода, в небе, это что-то... Впрочем, весь этот Мир сплошь фальшивый, так что ныряем, — её лик приобрёл серьёзную решимость. Сказитель кивает в ответ на её слова, и они оба погружаются в водные небеса, перед этим давая возможность путешественнице задержать дыхание. Теперь надобности в телесном контакте не было: они разъединяются, визави взирая друг на друга, а после устремляя взгляд наверх, откуда шёл солнечный свет. После вновь короткое переглядывание – и оба плывут вверх, беспрепятственно, ибо в этом месте не было ни течения, ни водорослей, ничего, кроме бесцветной нескончаемой жидкости. И как оказывается свет от них находится слишком далеко, но отступать назад нельзя – не сейчас, они не могут и хотя Люмин чувствует, как в груди изуверски начинает печь от нехватки кислорода, она не останавливается, с нерушимой решительностью толкаясь ногами вперёд, хватаясь за бесформенную воду, словно за выступающие в стене кирпичи. Ещё немного. В глазах начинает темнеть от морского удушья. Ей хватит сил. Свет пробирается сквозь воду, касается плеч. Почти. Её пронзает насквозь: уста непроизвольно раскрываются, и та захлебывается водой, испуская пузырьки. Хватается за горло, пытаясь протянуть ещё немного, пытаясь выплыть, но всё сильнее погружается в дремучие дебри мрака. Все органы прожигает изнутри, а конечности немеют. Странник, замечая то, что она отстала, оглядывается назад, ощутив в тот же миг, как всеобъемлющий ужас пробирает его с ног до головы, как жар бьет в висках и как исступленная паника заставляет его двигаться быстрее. Разворачиваясь, он плывёт навстречу её вытянутой руке, так быстро, как только может. Шляпа уже давно затерялась где-то в необъятном пространстве этого загадочного моря, но ему плевать, лишь бы спасти её. Он пытается ухватить за её пальцы – слишком далеко. Делает резкий толчок вперёд и, хватая её за запястье, тянет вверх. Он обязан успеть. И если бы у него было сердце, то оно бы сейчас замерло, потому что такого – он не испытывал никогда прежде. Ответственность за чью-то жизнь, и страх остаться одному в месте, где нет больше ни единой сознательной души. Пусть потерпит ещё немного. Свет проникает в зеницы, прожигая их, но он продолжает в упрямой безотрывности смотреть туда. Резкие, наделенные отягощающим и жгучим напряжением, толчки – и вот он касается дна, или поверхности, уже неважно: утягивая за собой бессознательное тело, он выплывает наружу. Берег оказывается прямо в метре от них, на который, не задумываясь ни о чём другом, Скарамучча вытягивает Люмин. Кажется, будто первоначальная цель выбраться отсюда просто истлела напрочь: кладёт её на песчаное побережье, не зная, как профессионально делать искусственное дыхание, впрочем, если бы она умерла по инерции – было бы куда хуже, потому тот незамедлительно убеждается в наличии сердцебиения, после которого чувствует, как падает один камень с души. Он кладёт основание ладони одной руки на середину грудной клетки, вторую руку кладёт поверх, переплетая пальцы в замок и начиная делать сильные нажатия всем весом своего туловища. Раз, два, три... раз, два, три... — Чего ж ты не приходишь в себя, идиотина!? — он смотрит на её губы, — Ну нет! Фу! — однако выдуманные часики в голове тикают, не оставляя ему выбора и тот безвыходно наклоняется к её лицу, чувствуя, как нагревается изнутри от пылающей неловкости, которую в тот же миг тушит фонтан воды, выплеснутый ему на лицо: очнулась. В болезненном кашле Люмин переворачивается набок, ощущая, как горят её легкие. С небывалой раннее жадностью она глотает кислород, словно готовая убить тех, кто поглощает его помимо неё. Скарамучча отшатывается от неё, вперившись взором полнейшего неверия, широко распахнутых глаз, в море: только сейчас он, моргая, понимает, что они снова здесь, сидят на берегу недалеко от обители. Предельное разочарование заседает глубоко в недрах разума, питая его убеждениями о крайней безнадежности в болоте, котором они увязли. Он, пошатываясь, встаёт, помогая подняться тяжело дышащей и вот-вот готовой вновь отключиться Люмин. Хочет подхватить её на руки, но она мотает головой, пресекая попытку Странника изъявить своё добродушие, сильно сутулясь и смотря куда-то вниз погасшим взглядом. — Я сама, — ледяным голосом произносит та, делая шаг вперёд, спотыкаясь и падая физиономией в песок. С полуприкрытыми веками Скарамучча качает головой и несильно ударяет себя по лицу, поражаясь её безрассудной тупости. В конце концов он уносит её в обитель, однако, прежде чем положить в постель, понимает, что по-хорошему её надо бы раздеть и просушить. От одной такой мысли, как ему кажется, похабной, у него вспыхивают кончики ушей, словно огненный феникс мазнул по ним крылом, но оставлять её в мокрой, значит гарантировать той менингит, по крайней мере простуду точно. Чего это он вообще беспокоится за ней? Его дело – дотащить, а остальное...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Потрескивание дров в недавно разожжённом камине теряется в звучании приближающихся шагов – то была Люмин, облаченная в халат из велсофта, под которым ничего не было. Её многозначительный, с примесью сердитости, взгляд останавливается на дремлющем Страннике, лежащем на диване из чёрной обвивки из флока, а на столе, расположенного напротив, лежало её платье и чулки и, подходя ближе, Люмин замечает, что её одеяния были полностью высушены. «Сколько же я спала?» — былая хмурость сгорает, уступая смешанному с чем-то чувству изумления. Её руки едва касаются одежды, как слева от её профиля раздается голос, заставивший её вздрогнуть: — Проснулась наконец? Двое суток прошло, — говорит спокойно, не поворачиваясь к ней лицом. — Ого... — забирая наконец свою одежду, произносит с искренним удивлением. — Я приготовил тебе поесть, там, на кухне, слева, — чувствует её нежный золотистый взгляд, растворяющийся в тёмных волосах. Она словно проникает своими солнечными лучами в его царство вечных гроз – и он не смеет повернуться к ней лицом, страшась, что увидит его румянец, который не покидает его уже вот вторую ночь, кажется ещё немного и кожа щёк воспламенится. — Спасибо, — отвечает ему, делая три шага на кухню, которая разделяет это помещение с залом. Он слышит шипящий звон тарелок; едва слышимую ходьбу; как та подогревает приготовленное им сими тядзукэ и как неспешно дует, чтобы остудить перегретое блюдо; как моет за собой посуду и... покидает обитель. Ни то чтобы ему было не все равно, но куда она направляется посреди ночи? Сомнения закрадываются под покров мозга, одна часть сознания толкает его следовать за ней, вторая – взять и поспать: он столько времени крутился вокруг неё, проверяя жива ли она вообще. Ну уж нет, он никуда не пойдет.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— И часто ты здесь бываешь? — он пошёл. — А ты часто по ночам преследуешь девушек? — с незлобивой ухмылкой отвечает вопросом на вопрос. — Это теперь и мой дом тоже, где хочу – там и хожу. Может у нас просто идеи совпали пойти именно сюда, именно в одно время, — с деловой физиономией хмыкает тот, скрещивая руки на груди, после осматривая место, откуда началось их плавательное путешествие, по новой: под покровом звездной ночи, лунные цветы загораются ярко-ярко, окрашивая небольшое озеро в лазурный цвет, но в особенности красиво их цвет отражается в её очаровательных, прекрасных глазах, словно слияние Солнца и Луны. На какие-то два-четыре мгновения он зависает, но, приходя в себя, засматриваться более не позволяет: и так увидел слишком многое. А вот она, вдоволь насмотревшаяся на неотразимость этого места, неотрывно смотрит на него о чём-то задумываясь, о чём-то ей несвойственном. Лишь однажды она вовлекала чужой образ в страстные порывы своих фантазий – то был Сяо, но они никогда не переступали ту запретную грань. Мечтать, фантазировать, грезить – всё это что-то незначительное, что-то, что для неё было кратковременным своеобразным досугом; так она сублимировала своё плохое настроение, представляя иную жизнь, где та была бы простым человеком, умеющим любить. Нет – она умеет, просто пока нельзя отдаваться потоку чувств такого уровня; пока их пути с братом не сойдутся, пока туман её будущего не рассеется – Люмин не может полюбить. У неё должна быть уверенность в завтрашнем дне, но задумываться о том, что она может прожить с таким принципом всю жизнь, так и не избавившись от туманного «завтра» она боится. Что до Скарамуччи: он уверен в своём «завтра», уверен, что любовь для куклы – что-то недосягаемое. Он может плакать, злиться, смеяться, но такого рода чувства для него непостижимы, словно чтобы кукла что-то «могла», в неё должны заложить это при создании, а таковым его просто не наделили, ведь изначально он создавался как сосуд для Гнозиса, впоследствии оказавшись слишком слабым для того, чтобы им стать, чтобы стать нужным для своей создательницы, своей матери. Однако теперь он не бесполезный. С перерождением его личности всё изменилось. Наверное. И порой ему кажется, что он давно отрёкся от этих затаившихся обид, от привязанности, однако наделе он просто блуждает по замкнутому кругу, временами вспоминая и проживая травмы прошлого вновь и вновь, проходя через эту мясорубку снова и снова. И ему неясно, что должно случиться, чтобы тот наконец отпустил прошлое окончательно: быть может он просто не готов ещё к этому. — Хватит так на меня пялить, — смотря сверху вниз на сидящую на корточках Люмин, изрекает пребывающий в смятении Скарамучча. Его хмурый взгляд был по-особенному притягателен. — Это плата за увиденное, — и хотя она приняла решение промолчать, сдерживаться просто уже не может – пусть скажет что-нибудь. И её слова он интерпретирует не сразу, однако когда осознание приходит, тот вспыхивает алым оттенком от края до края: с безумным шоком и возмущением тот пошатывается, в неловком сумасшествии глядя на невозмутимо смотрящую на него Люмин; лунный отблеск ехидства мелькает в её хитро суженных глазах: — Неужели тебя это смущает? — Ещё чего! — нет, он не может показаться ей таким мягкохарактерным тюфяком. Эта сторона личности должна оставаться за таинственным занавесом его личности, — Просто... весьма яркое зрелище было. — душа бьющееся в конвульсиях смущение, тот кошачьим взглядом проходится по её телу, останавливаясь на груди, выглядывающей из-под края платья. Твоя очередь смущаться, Люмин. Отведёт взгляд – и может праздновать своё поражение. Нет, она не может так просто отступить, но набирающее темп стучащее сердце её подставляет; как и подставляет пот, выступающий на лбу; как и подставляет зардевшееся личико. — Неужели тебя это смущает? — победно блеснувшие глаза и насмешливо-злорадный оскал окончательно сражают её, заставляя мрачно отвернуть голову от оппонента. Кто знал, что героиня стольких регионов такая хрупкая в душе? И, похоже, она сама такого не ожидала от себя. Он, едва сдерживаясь, покидает её компанию, отправляясь обратно в обитель. И оба понимают, что этой ночью не смогут уснуть.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Смотри внимательно, проклятый предатель. Как тебе такое? — в песчаных глазах отражается всеобъемлющее чувство ненависти, пожирающей его изнутри. Но эта ненависть ему не чужда – он принимает её всю без остатка. — Ты сволочь, Итэр... — мерзкий смех рассекает пространство комнаты, после чего раздаётся звук удара: он пинает заключенного в магические кандалы человека по лицу. — Не разбрасывайся словами, Дайнслейф, — с невообразимой отрадой смотрит на него, такого беспомощного и жалкого; безжизненный взор померкших глаз хранит в себе все мучения, на которые Итер его обрёк. И всё равно этого было недостаточно, — Я слишком милосерден к тебе, едва это можно назвать жестоким наказанием по отношению к тому, кто предал свою Родину. Каэнри’ах нуждался в спасении, в котором ты ему отказал, пока я, Четвертый Сошедший, происхождение которого из другого Мира, из кожи вон лез, чтобы добиться того, что имею. И очень скоро грядёт завершение нового Мира. Неизгладимый след в истории человечества. Такова кара для твоего равнодушия: неизбежность того, что ты так отчаянно пытался предотвратить, — эти слова ввергают в ступор отрицания происходящего: цена за деяние Бездны слишком высока. И ему больно, настолько, что сердце начинает трескаться. Чувствует, как этот изверг неспеша заходит за спину. И Дайнслейф знает, что он сделает: — Сколько незаслуженных мук принесло это бедствие и, кажется, что всё позади, однако... — дёргает за нить, всаженную в спину мученика, словно шприц, заставляя того взвыть от безмерной боли: этих нитей было несчитанное количество на его теле – то были узы, берущие своё начало в небесах, впитавших в себя всю несправедливую боль, и отравляющие Дайнслейфа изнутри всеми теми страданиями, с которыми жили монстры столько веков, монстры, что когда-то были людьми со своими мечтами и амбициями, пока почва не ушла из-под ног в виде обрушенного на них божественного проклятья. Это было истинное безосновательное воплощение самого страшного бездушия, за которое, вскоре, они жестоко поплатились. Теперь Итэр восседает на вершине правосудия, безупречная справедливость которого не поддается сомнениям. Изнывающий в агонии пленник, от пожирающих его страданий соотечественников, насилу держится, но не потому что позволяет сила воли – просто он не способен умереть. — Хотя бы пожалей... свою сестру. Ты, ослепленный... ненавистью ко мне, творишь вещи, кото...рые бы она тебе не простила... — мучения им испытываемые не дают возможности говорить без осечек. — Она об этом даже не узнает. К моменту нашего общего властвования ты окажешься в месте, где она тебя никогда не найдет. Она никогда не вспомнит твоего имени и, что главное, ты будешь забыт всеми, кроме меня, чья ненависть к тебе будет жить вечно. Быть может я действительно поступаю не в её интересах, но если бы она знала всю твою сущность – смогла бы понять меня. — Дело не во мне, Итэр! — выкрикивает тот, вкладывая в эти слова все остатки бесследно истлевающей энергии. — Дело всегда было в тебе, а пока наслаждайся представлением. До следующей встречи, — дверь камеры захлопывается, разливая раскатистое эхо по помещению, и оставшийся в ней Дайнслейф сплевывает аспидную кровь, давно переставшую иметь алый оттенок, смешавшись со скверной, что течёт внутри него.

Что же ты творишь, Итэр?