Глава 3: «Кукла».

Минуло две с половиной недели со времени заточения путешественницы и Сказителя в чайнике безмятежности. За время своего пребывания здесь, намедни они обнаружили нечто неизъяснимое: неиссякаемые продукты питания. Каждый раз, когда у них возникает потребность в пище – они её всегда находят, причём в тех местах, где до этого она не лежала: всегда рядом, всегда под рукой, словно разум сам материализует желаемое. Холодильник вечно доверху набит изобилием нескончаемой еды. Они едва не свихнулись, пытаясь понять в чём же дело, пока в конечном итоге Скарамучча не выдвинул предположение, (основанное на чувствах изнеможения и безысходности, а не логике и здравом смысле) что то было благодатью свыше от усопших духов, за что получил нагоняй от Люмин, которая не могла смириться со столь загадочным явлением. — Дают – бери, бьют – беги, — в озорной задиристости произносит Странник, с демонстративным наслаждением откусывая плод закатника, — мне кажется Её Высочество слишком взыскательна и избалованна, раз такие дары её чем-то не устраивают, — с издёвкой хихикает тот, намереваясь откусить ещё часть от спелого фрукта, как взвинченная Люмин выхватывает его из аристократической руки, заставляя её обладателя поморщиться в смеси недовольства и удивления: — И что на тебя нашло? У нас еда с неба падает, а ты грабишь меня, как будто её вообще нет. Или твоя летающая хрень заперла тебя здесь, потому что ты съедала всё в одну рожу и не кормила её? Неспроста же она постоянно такая голодная, а бедный я попал под горячую руку... — наигранно-страдальческое выражение появляется на его лице, но девушка не ведётся на провокации, стараясь не обращать внимание на этого клоуна – по крайней мере такие мысли витают где-то на задворках сознания, уступая главное положение более важным вещам, которые та вскоре спешит озвучить: — Мы больше не будем это есть, — твёрдо изъявляет та слова, которые не являются просьбой или добровольной авантюрой – это безапелляционный приказ. — А что не сразу с обрыва сброситься? — приподнимает одну бровь кверху, решая, что это просто нелепая шутка. — Завязывай, я серьёзно, — угрюмость, устланная на уставшем за дни безволья лице, показывает искренность её высказывания. И сколько бы Скарамучча не вглядывался в каждую пору на её физиономии – ему не найти ни единой силком просочившейся саркастичной морщинки, поспособствовавшей бы уличить её во лжи. Мрачная складка расстилается на межбровье, а едва приоткрытый рот подсобляет ту для создания полной ауры замешательства, исходящей от Странника. Однако, Люмин и без словесного вмешательства собиралась объясниться: — Это, — ноготок указательного пальца впивается в плод, — ненастоящее, оно явно создано потусторонними чёрными силами, — с особой интонацией делает акцент на предпоследнем слове, — с которыми мне доводилось встречаться в других Мирах. Потусторонняя магия – мёртвая субстанция, всё съедобное сотворено из гнили, крови, червей, опарышей, человеческих органов. Что если прямо сейчас ты проглотил, скажем, чье-то сердце? — в груди искрится надежда, что тот не станет язвить и вдаваться в спор, спокойно согласившись со всем сказанным, однако в такие моменты сердце забывает, что перед ней сидит не понимающий и всецело доверяющий ей Сяо, а Странник: — Спасибо, что просветила меня, неумного, — едкая ирония льется изо рта, пока тот принимает сидячую позу, качая головой с полнейшим бесстрастием и подпирая челюсть кулаком руки, локтем опершейся о диванный подлокотник, — как я раньше жил без такой бесполезной информации – ума не приложу, — дразнящий сарказм справляется со своей работой: чувство безудержной ирритации обуревает её. — Да почему ты такой!? — раздражение перетекает во злость, стоит ей завидеть его безразличие. — Какой? — буравит несокрушимым взглядом рдеющий от безнадёжной злости лик, — Может необоримая героиня всего Тейвата предоставит мне доказательства сказанного? Скажем, если всё оное – правда, то может обладательница пяти стихий соизволит расщепить этот фрукт своими силами, чтобы из того хлынули гной, черви или... сердце, ты говорила? — невозмутимо молвит он, обнажая своё закоренелое хамство, — Обрати же его в первоначальную сущность или величайшей путешественнице это не под си... — замолкает на полуслове от вида её дрожащей фигуры и если поначалу причиной дрожи являлась злоба – сейчас с уголков глаз сочатся слёзы, отражающие в себе отблески тёплого света люстры. Его зияющие уста стынут в немом пронзительном шоке. Прозрачная жидкость собирается в крупную каплю на трясущемся подбородке. От этого на мужском затылке зыблются волоски. Солёная росинка отрывается от линии челюсти, беззвучно разбиваясь перед ногами Сказителя. Чувство стыда, чистая обида или огорчение? Третье. Её лицо неизменно гневное – и лишь слёзы пускают оторопь по телу Скарамуччи, вводящую в хладное оцепенение. Он хочет что-то сказать, но не знает что, пока путешественница не являет твёрдость духа наружу, опережая его: — Я не хотела ставить тебя перед фактом! — надтреснуто кричит, утирая белоснежным рукавом платья покрасневшую щёку, слегка остужаясь после столь лаконичного действа, — я бы тоже вышла из себя, если бы меня ограничили в базовой потребности. Просто я не хотела подвергать тебя опасности... — под искусственной оболочкой грудной клетки что-то щиплет, — ведь в конечном счёте мы здесь из-за меня, если бы не я, то ты был бы сейчас на свободе. Может у меня действительно паранойя и я начинаю съезжать с катушек. Просто, это место... оно... — пальцы зарываются в волосы, а взгляд с отчаянным безумием вперяется куда-то в пол. — Сводит с ума? — шатко заканчивает он, неспеша вставая напротив неё и своими словами срывая с неё слабый кивок. Взор, колесящий по воссиявшим алым от пролитых слёз глазам, преисполнен жалостью и чего-то им неизведанного. Сейчас она выглядит такой хрупкой, раскрытой, совершенно голой и желанной. До робкого отторжения пленяющая, её безмолвное тело взывает к объятиям, которые тот позволить себе просто не может; они стоят друг от друга до непозволительного бесстыдства близко, но не смеют соприкоснуться. Его душит её безотрывный взгляд, обращённый в пол, но не на него. Его злят и беспокоят такие противоестественные ему ощущения. Будьте прокляты все, из-за кого они сейчас тут торчат – такие не озвученные мысли играют в голове обоих. Наконец Скарамучча решает обронить слово, перед этим тяжело вздыхая, но Люмин, словно предвидев его попытку завести разговор, молча разворачивается к нему своей мраморной и узкой, в противовес её воинскому титулу, спиной. Сквозь синюю пелену смотрит на её давно приевшееся, но такое красивое платье. В неспешной вкрадчивости он тянется восковыми пальцами к её затылку, но в паре сантиметров его рука замирает, а в собственной голове звучит бескомпромиссное "нет". Люмин хочется сейчас побыть наедине с собой, ненадолго забыться, а ему – расщепиться в её желудочном соке: самобытный, хоть и неосуществимый способ покончить с собой, лишь бы выбраться из этой обители и уже неважно как. Смотрит вслед за пропадающей в дверях своей комнаты фигурой, после чего зудящее ощущение пронизывает весь мозг – если таковой вообще присутствует под его оболочкой – что недосягаем для его рук, которые свербят от неумолимого порыва расцарапать его в кровь. Ему стыдно, чертовски стыдно от своих действий: сначала колко отвечал, после задавил пассивной агрессией до слёз, а в конце вообще стоял перед ней как ничего не осознающий тупоголовый истукан. Чертовы эмоциональные вспышки! Некогда ненависть ко всему живому являлась его монументальным незыблемым величием, он был далёк от человеческих эмоций, был исполнен безупречной сдержанности, а что сейчас? Ни то чтобы он гордился прежней версией себя – она ему противна, – но докатиться до полной невменяемости под властью чувств, которые тот отнюдь не понимает, вызванных кем-то – это совсем пропасть. Даже сейчас он едва осознаёт хаос, посеянный в голове. Попробуй в стоге сена вычленить необходимое и достичь внутреннего умиротворения в понимании себя! Садится на корточки, упирая пальцы в лоб, покрытого извилистыми безотрадными складками. — Я такой баран, — и сам не знает, почему это говорит себе, хотя до сих пор уверен, что Люмин несла околесицу. Не видит своей вины, но чувствует её: она всего лишь беспокоилась за него, а что главное – банально вымоталась. Это место не даёт жить. Здесь тесно, здесь всё не по-настоящему, здесь мысли спутываются, образуя клубок, который распутать после будет уже не под силу. Путешественница многое повидала в других Мирах, и хотя слова о чёрной магии звучат для него донельзя нелепо – почему-то у него возникает желание ей поверить, даже если она не права, даже если это всего лишь следствие нарастающего, от этого удушающего места, сумасшествия. Глубоко набирает в грудь воздух, в котором не нуждается, после выдыхая наружу все скопившиеся стресс и неразбериху, что преобразуются в безмятежную истому, всецело заволакивающую тело и смывающую остатки утихающей тревоги. Упирается лбом в запотевшее основание ладони, начиная неторопливо вставать, растягивая момент душевного успокоения, сравнимый с принятием горячей ванны после тягостного дня, после чего покидает обитель. Ему нужно кое-что сделать.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

И хотя Люмин никогда прежде не снимала своё платье – сегодня она сделала исключение, облачившись в шёлковое неглиже на тонких лямочках. Её наряд был сшит руками братца, которому, в знак своей признательности, та дала клятву не снимать вопреки всему. Поражённый этими словами, Итэр решился дать ей и своё обещание: «никогда не разлучаться, независимо от всех бед, что их ждут. Никакие обстоятельства не смогут встать между ними...» — он своё не сдержал. Люмин поистине злило то, что он зарёкся об этом, ведь, быть может, если бы не эти слова, ей было бы легче во время своего, уже законченного, странствия. Покинув её, Итэр возглавил Орден Бездны, цели которой уничтожить Небесный Порядок и послужить восстанию павшего королевства из пепла. Каэнри'ах за время сна путешественницы был разрушен Селестией. Причины ей неизвестны, однако, быть может, ею послужил катаклизм, вызванный пятьсот лет назад и затронувший весь Тейват: тогда искусственно созданные учёной Рэйндоттир, ведьмой из Каэнри'ах, монстры вырвались на свободу, что привело к огромным потерям. В целях предотвращения новой катастрофы, Селестия уничтожила процветающее и немыслимо мощное тогда королевство – по крайней мере такие предположения выдвигала Люмин, основываясь на чужих словах, хотя понимала, что дело было не только в этом. Тогда большая часть нации под гнётом Божественного проклятия была обращена в монстров, а чистокровные каэнриахцы были обречены на вечное бессмертие. Путешественница не поддерживает идеи своего брата, ведь знает, что на истреблении одной Селестии он не остановится, но и сказать, что она равнодушна к случившемуся – не может, ведь столько невинных жизней вынуждены нести мучительную и абсолютно незаслуженную ношу. Честно говоря, задумываться об этом уже не видит смысла: теперь это проблемы Тейватцев и Ордена, не её. И сейчас созданное Итэром платье находится в запертом на ключ сундуке: прошлое будет лишь тяготить и без того непосильную жизнь взаперти. Доселе нерушимая клятва перестала иметь для неё какую-либо ценность, какой-либо смысл. Люмин громоздиться на кровати, безучастно глядя в молочного цвета стену, что от отсутствия частого проветривания покрыта едва различимой плесенью; снизу она обшита деревянной панелью из тёмного дерева, расползающейся по длине всей комнаты. Слева от кровати находится невысокий столик, на котором располагается раскрытая книга и лампа, излучающая тёплый свет по помещению, а подле стола – шкаф, в котором хранятся дорогостоящий чайный сервиз и разношерстные по содержанию книжонки. Напротив этого шкафа ещё один, но уже предназначенный под одежду. Уют смешивается с ненавистью к этому месту: Люмин хочется въесться в кровать всем телом, стать с ней неделимым целым, позволить разуму раствориться в тёмном убранстве. Но ждать смерти – насилие над собой, а свершить её – не очень человечно по отношению к своему соседу, которого она сама обрекла на эту чугунно-решетчатую участь, за что вина давит её, как ботинок насекомое. Что думает Скарамучча об этом? О ней? Об этой тесной, нестерпимой жизни? Всё то время, что они здесь находятся, Люмин ни разу не подумала о нём, а ведь он даже не жаловался, не винил её в случившемся, как будто всё произошедшее – сущий пустяк. Быть может он просто не хотел ей досаждать, а может он просто накапливает отрицательные эмоции, чтобы в один день прикончить её в порыве чувств отмщения и ненависти. Она его не понимает: такого непредсказуемого, странного, служащего истинным воплощением непостоянства, подобно независимой погоде. Люмин всю жизнь ценила в людях стабильность, стремилась к уверенности в завтрашнем дне, а сейчас... ей неясно. Всё стало походить на мутную воду; ей приходится вглядываться и копаться в себе, чтобы начать что-то понимать, а понять того, кто беспрерывно вертится и не даёт заглянуть в себя – ещё сложнее. — Что же ты за существо такое, Скарамучча? — трёт свинцовые веки, невзначай оброняя вопросительную мысль вслух. — А ты что думаешь на этот счёт? — от внезапно прозвучавшего голоса её передёргивает: моментально, словно вырванное из почвы деревце, поворачивается передом к облокотившемуся о дверной проём Сказителю, чей беззастенчиво пылкий взор стынет на девичьем лице, горящем от неловкости. Та быстро спешит объясниться: — Прости, я не думала, что ты будешь здесь, это так, мысли вслух... — однако он лишь хмурится – такой ответ его явно не устраивает, но отчего-то решает промолчать, пряча возникшее уязвление от её слов за маской равнодушия. — Я, — отводит взгляд, — нет, ничего. Спокойной ночи, — конфузия сквозит в рёбрах: припёрся к ней, чёрт знает зачем, а после без разъяснений сваливает. Впрочем, небезосновательно: кто она такая, что смеет называть его "существом"? Он знает, что не человек, но назови путешественница его хотя бы куклой – было бы не так обидно. В голове только и крутится произнесенное ею слово, такое пренебрежительно-едкое, от которого по горлу расползается болезненная резь, словно покрытая шипами змея. Обида нарастает с каждым сделанным им шагом. Из пучины размышлений, от которых тот пребывает в прескверном расположении духа, его выдёргивает преградившая дорогу путешественница, упёршая руки в боки с каким-то обеспокоенным выражением лица. Смог злобы заполоняет весь разум, что не может не сказаться на его речи: — Чё тебе? — от этих слов, ядовито выплюнутых ей в лицо, у неё складывается ощущение, что ту только что окунули головой в ушат помоев, воссозданных из чувства неистребимой неприязни. В груди саднит от понимания, что та сказала лишнее. Какой бы непробиваемой брюзгой тот не был – он всё еще человек со своими чувствами. — Поговорим? — отбрасывая страх перед неизбежным, та протягивает ему раскрытую ладонь. Сказитель взирает на слегка дрожащую тощую руку, которой та поубивала тысячи жизней; задумчиво тушуется с не сползающим с туманно-сумрачных глаз презрением, после чего, нервно вздыхая, говорит «пошли», игнорируя вытянутую ручонку и обходя ту стороной. Слегка приободрённая путешественница догоняет идущего в сторону выхода Сказителя и обгоняет его, перенимая направление пути на себя, но постоянно оборачиваясь назад с целью убедиться, что тот не исчез. Ночной ветер обдувает разгорячённые лица, а луна, покрытая кровоподтёками и восседающая на зенитном троне – своим ярким светом рассеивает тьму. Шелест густых крон мешается с пением цикад, которых бывший Предвестник по-особенному страшился. Бесхозные камешки отлетают от дзори Странника, что неосознанно отталкивает их в стороны, расчищая и без того незапятнанную ничем тропу. Люмин же щеголяет босиком, в лёгком шёлковом неглиже, настолько коротком, что взгляд Сказителя против воли (или не против) цепляется за откровенные части тела, со жгучим интересом рассматривая, как пружинится кожа исподней стороны миловидных ляжек; как непоседливый ветерок слегка поднимает кверху её одеяние, оголяя едва заметные во мраке линии ягодиц. Невольно тот сам начинает додумывать их образ в голове, пока река нескромных мыслей не дотекает до устья: Скарамучча обращает внимание на то, что идут они достаточно долго. Куда она его ведёт, черт её дери? Стоит Люмин обернуться, как кипящая злость подкатывает к горлу заново, что не ускользает от её зорких глаз, но комментировать это она не решается. — И на черта мы сюда пёрлись? — оглядывает утёс, который возвышается над тем самым озерцом, окруженным лунными цветами. — Место хорошее, отсюда спокойствием веет, — пожимает плечами та, усаживаясь на самый край. Нехотя Скарамучча присаживается рядом, предугадывая то, что она всё равно позовёт его присоединиться и только в конце совершенного действия осознаёт: надо было дождаться приглашения. Как будто бы проявление такой нетерпеливости умаляет его гордость и гнев. Впрочем, поздновато предаваться сожалениям. — Говори. — Я не считаю тебя "существом", — начинает сразу с сути, после чего ненадолго замолкает, перекручивая слова в голове перед тем, как их подать: — но и не стану тебе лгать, что не считаю тебя человеком, — от услышанного внутри что-то сжимается, — ты в действительности не человек. Ты кукла... но в то же время ты личность, — в удивлении переводит взгляд на её профиль, — личность, что не может отвергать своё происхождение. Ты тот, кто ты есть, но это не делает тебя хуже или лучше других людей. Быть куклой – не значит быть бездушной оболочкой, понимаешь? Скажем... Сяо тоже нельзя назвать человеком, как и Паймон, но ты никогда не видел в них себе подобных, потому что слишком зациклен на своём нестандартном способе рождения, — на мгновения та призадумывается, подпирая подушечкой пальца подбородок, — ...Есть две вещи, которые не стыкуются между собой и не дают тебе свободно жить: ты жаждешь быть таким как все, не выделяться из толпы... быть человеком, но и в то же время ты убеждён в том, что кукла отроду ограничена в человеческих чувствах. Я не знаю... как вы устроены, но думаю что самовнушение об этих ограничениях – и есть главное ограничение, — он внимал этим словам, не отвлекаясь ни на что другое, словно в этом Мире остались лишь он и её голос. Когда она заканчивает – тот погружается в раздумья с застывшем на лице удивлением: за столько лет своего существования он думал о себе с разных сторон, но не делал никаких выводов, словно ему нужно было чьё-то подтверждение. Мнения о нём всегда разнились и не поддавались развернутым ответам, потому он не знал, что считать о себе, живя в неопределенности столько веков, но теперь, когда его жизнь оборвана – пелена спала. Сам Скарамучча даже вовсе не это ожидал услышать, надеясь на какие-то простецкие извинения, но результат превысил ожидания. Он рождён куклой, но это не плохо. Кажется, что вся его жизнь была затеяна ради того, чтобы однажды это услышать. — Я... не знаю что сказать. Спасибо, — понуривает голову, пряча за склонившимися прядями волос пунцовые щёки. Однако есть ещё вещи, которые тот жаждет прояснить: — но я хочу знать ещё кое-что... — путешественница кивает: ни к чему уже что-то утаивать, когда её единственным и последним в жизни собеседником остался лишь он, — почему ты всё-таки настояла на том, чтобы я оставил имя "Скарамучча"? — от этого вопроса уголки её губ содрогаются в расслабленной улыбке. — Потому что Скарамучча – это ты, нет никакого смысла бегать от своего прошлого и менять имена в надежде на изменения. Кабукимоно, Куникудзуси, Скарамучча – всё это часть тебя. Имена не являются причинами твоих бед, всё тобой пережитое было бы пережито и с одним именем. По крайней мере, так думаю я. Ты можешь считать иначе, но раз шанс именовать тебя выпал мне, значит ты будешь тем, кем всегда был – собой. Ну а ещё оно красивое, — хихикает та. — Ясно, — коротко отвечает тот, устремляя взгляд куда-то на линию горизонта. Теперь разум чист, окончательно. Кто бы знал, что в чужих глазах он найдёт то, что так долго искал: себя настоящего. Ему больше нечего вставить, разве что поблагодарить дважды, но отчего-то незримая гордыня не даёт ему этого сделать. — Моя очередь задавать тебе вопросы, — ехидные огоньки, точно чёртики, играют в её глазах, от которых Сказителю становится не по себе, — как ты ко мне относишься? — Ты мне нравишься, — с задорной ухмылкой скрещивает руки на груди, но, завидя её недоумённое смущение, решается назвать причину: — Ты вдарила моей мамаше, — сжимает руку в кулак, — Архонту, сука! — он разражается в каком-то нездорово громком смехе, от которого стали улетать гнездившиеся на деревьях пташки. Люмин с едва не отпавшей челюстью наблюдает за блеском безумного восторга в его глазах, как тот хватается за живот; пальцами оттягивает кожу лица и резво виляет свисающими ногами над обрывом, беспрерывно смеясь. От этого поистине странного зрелища путешественница пребывает в немом шоке, — Ох! — кашляет сквозь звучание утихающего хихиканья, — Чёрт, вот бы увидеть это своими глазами! — в самозабвенном упоении смотрит куда-то вверх. «Ну и дичь...» — вскидывая брови, думает та. Всё-таки с каким бы красноречием она не описывала Странника – он всё ещё остаётся для неё загадкой. Кажется, что даже если та изучит его вдоль и поперёк; проживёт его жизнь его глазами; сольётся с ним в единое целое, став частью его мыслей и эмоций – понять всё равно никогда не сможет. Зависимая от людской предсказуемости, ей была ненавистна эта туманность. Да, быть может её путешествия были напрямую сопряжены со случайностями, ударами исподтишка и всякими разительными вещами, ввергающими в пузырь полнейшего ошеломления, ведь сам смысл путешествий был безотрывно связан с ярчайшими эмоциями. Но сейчас... она больше не имеет статуса "путешественницы". Тейват, как и всё Мироздание для неё закрыто, для неё это своего рода смерть, но в то же время начало новой жизни, о которой та очень много грезила: уютный домик на окраине леса, замужество, дети... некая, завершающая бурную жизнь, стадия умиротворения. И больше всего она ждала от такой жизни абсолютной предопределенности, а сейчас всё это кажется чем-то несбыточным. Но может это и не плохо? — ...Кстати, а с какой целью ты приходил ко мне в комнату?

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Ночной бриз укачивает кроны засыпающих деревьев, под мозаичной тенью которых проникает лунный свет, освещая кукольное задумчивое лицо. Туманный недвижимый взгляд прикован к пустующему зениту, пока обзор не загораживает серебристое личико, повисшее над ним. До этого непоколебимо сидевший, юноша склоняет голову, а подошедшая к нему миниатюрная фигура размещается рядом, слегка вздрагивая от укуса прохладной травы, и вот они уже вместе на краю обрыва бесшумно взирают в небо, не вторгаясь в первозданную мелодию природы, пока в какой-то неопределенный момент образ независимой, беспристрастной луны, наполовину выглядывающей из-под линии горизонта, не заставляет сверкнуть глаза цвета танзанита в некоем внезапном озарении, вынуждая заговорить с подсевшей к нему особой: — Нахида... — с неуверенностью начинает тот, — долго будешь держать меня подле себя? — Что ты хочешь мне сказать? — мягко вопрошает та, улыбчиво щурясь. — Я хочу сказать, что незачем играть в эти «дочки-матери» с тем, кто в семье не нуждается. Не выйдет из меня выпестовать образцовую личность: я уже пал ниже никуда, посеяв хаос в Сумеру, — после сказанного он пристыженно прячет лицо в прижатых к себе коленях, чувствуя нарастающую горечь, — просто оставила бы меня, не строя из себя мою мать. Я не нуждаюсь ни в чьем попечительстве, я не собственность. — Ты слишком категоричен к себе, Скарамучча, — не раздумывая отвечает та, словно была готова к такому разговору, — Ты можешь не считать меня своей матерью, но для меня ты всегда будешь моим ребёнком, — зябкий холодок проскальзывает по его спине, — напрасно ты считаешь играми мои чувства, в искренности которых я лгать тебе не стану, да и своей собственностью я тебя не считаю. Как эти мысли могли только посетить твою голову? — Потому что я просто кукла, — ногти впиваются в кожу ладоней, словно рассвирепевшая на собственный хвост кошка. — «Просто кукла» не сделает ставку на собаку с хромой ногой; «просто кукла» не станет заступаться за маленького ребёнка перед насмешливыми обидчиками; «просто кукла» не купит увядших цветов у пожилой старушки, — перечисляет ситуации, особенно запомнившиеся ей, когда он проявлял свою человечность, — Ты гораздо большее, чем просто кукла. Ты – моя семья, — в этот миг его пронзает немой шок, и он, резко поднимая на неё в момент потяжелевшую голову, замирает, словно проваливаясь в бездонную яму, не видя больше ничего вокруг, но чувствуя, как внутри что-то сжимается, создавая вибрацию по пылающему телу; ощущая доселе неведомое жжение под покровом искусственной кожи щёк и исступленный тремор конечностей, ему неподвластный. И под градом сброшенных на него ощущений – он не замечает своих слёз, бесперечь стекающих по содрогающемуся лицу. Вначале беззвучный плач становится надрывным. Трескающиеся обрывистые стоны вырываются изо рта. Кажется, будто в этот момент он задышал, пытаясь заглатывать воздух, которого неожиданно стало так мало, в котором он не нуждался до этих пор. Пальцы закрадываются в тёмные волосы, до жгучей боли сжимая их. И если бы его спросили, почему он рыдает – он бы не ответил даже самому себе.

Это такое унижение: пролить слёзы перед архонтом.

Беспомощность грызёт его изнутри.

Он устал врать, что ни в ком не нуждается.

Малая властительница Кусанали, словно знавшая заранее, что это произойдёт, преспокойно внимает его слезам, не позволяя себе ни утешающе улыбнуться, ни изумиться, ни свести брови до образования многозначительных морщин. Та выдерживает недолгие мгновения для осознания Скарамуччей своих чувств; чтобы тот зашёл в пределы шторма бушующего спектра собственных эмоций, которые чувствовались как никогда ярко. И когда он наконец подаёт сигнал в виде обращённого на неё взгляда – она заключает его в самые чистосердечные нежные объятия, которые тот когда-либо ощущал, от которых по телу начинает разливаться взаимное чувство крепкой привязанности, той, которую могут испытывать лишь дети и родители по отношению друг к другу. И он её обнимает в ответ. В эту ночь нечто ценное. Он обрёл семью.

И вскоре потерял.