Глава 5: «Алый».

Люмин не знает, как втемяшить в эту непокладистую, циничную голову, что больше нет надобности плеваться ядом, скрывая от неё, насколько он на самом деле жалкий, зашуганный всеми ребёнок, словно на инстинктивном уровне пытающийся рассечь острым лезвием меча руки каждого, кто тянется к нему – неважно недоброжелатель это или какой-то проникшийся к нему сочувствием альтруист – она поняла это ещё давно, но смириться с этим просто невозможно. Удивительно, насколько нерушимую баррикаду Скарамучча выстроил от Мира, пройти за пределы которой довелось только Кусанали. «Ты невероятная, Нахида: обуздать такого зверя не каждому под силу...» — от этих мыслей внутри появляется сосущая досада. Отчего-то он впустил её в свой вакуум, несмотря на то, что питал глубокую ненависть без примесей ко всем Божествам, но Люмин, с которой им придётся разделить извечное заточение на двоих – держит на расстоянии вытянутой руки. Чего ей ещё не известно о нём? Может он просто мучился от недостатка материнского тепла, которого отроду был лишён, а малая властительница Кусанали удобно находилась рядом? И, закупорив эту брешь в призрачном сердце, он по сути больше ни в чём не нуждается? Как же сложно выуживать из его головного смерча подходящие детали, чтобы построить складную картину для понимания, что из себя Сказитель вообще представляет. Казалось бы, что пара душевных разговоров – и она его знает. Ага. Дудки. В чём смысл отторгать последнего человека в своей жизни? На чём зиждется это абсолютно бессмысленное решение? На собственном нежелании предаваться людским чувствам, без конца исторгая их из себя, или есть более весомая причина? Путешественница чувствует себя зажатой в капкане – между плотским влечением к нему и его отстраненностью. Как ей сейчас не хватает Паймон. Раздражение растекается по венам, словно лава с вершин Толлана. От этих размышлений хочется биться лбом о стену, пока не раздробится череп. Ей нужно поговорить с ним без всяких обиняков, но позже: не до этого сейчас, ведь уже солнце давно пересекло линию горизонта, а она так и не вставала с постели. Впрочем, сон Люмин тоже сегодня не посещал – значит работа по огороду ждёт не сахарная, учитывая её раскисшее состояние. Как же тело нещадно ломит. Неспешно встаёт с места, ловя взглядом в мутно-расплывчатом отражении стекла шкафа тёмные круги под глазами и встрёпанную башку, больше напоминающую покрытую колтунами кошку. Чувство голода едва не выворачивает ту наизнанку. Отчего-то тяжёлое тело слегка знобит, будто в нутре заседает увесистый осьминог, сковывающий движения и намертво охватывающий её ребра ледяными щупальцами. Морщит лоб, кусая исподнюю сторону щёки. Ей хочется свалиться в бездонную яму, оторвавшись от этой всеобъемлющей усталости, из-за которой в горле неприятно першит. Бредёт до кухни босыми ногами, что неприятно липнут к полу, словно вымазанные сиропом – открывая дверь, созерцает Скарамуччу, сосредоточенного на готовке. В сочленении раздражения и недоумения, застывает в проходе, как-то недобро разглядывая не замечающего её сожителя, ну или только делающего такой вид. — Я не поняла. Мы же вроде как договорились не использовать эти, непонятно откуда берущиеся, продукты? — трёт запотевшими пальцами холку, всё сильнее распаляясь от содрогающихся изнутри нервов. — Это не они. Я собрал весь урожай, — машинально откликается тот, бросая на неё недолгий безмятежный взгляд. — выглядишь отвратительно. Ты вообще спала? — Да ты смеешься надо мной? Там часов на пять работы! — под ослепляющей вспышкой первых слов, от которых у неё едва не отвисает челюсть, – последние остаются без внимания. — Ну видишь, твоё отсутствие значительно сократило мне время, — беззлобно ухмыляется, не отрываясь от процесса нарезания овощей. Под острым лезвием ножа, поблёскивающем в теплом свете солнечных лучей, прочерчивающих золотые полосы на кухонной столешнице, в свете которых вальсирует крошечная пыль, огурец разделяется на изумрудные монетки. Салат делает. Ну, неудивительно, ибо с их пищевым арсеналом – это то немногое, что они способны себе позволить. Ещё бы додуматься, как перемолоть зёрна в муку с их узкими познаниями в этой области: легко что-то готовить, когда ингредиенты на блюдечке, а создавать шедевры кулинарии с нуля – совсем другое. В любом случае, Люмин до того голодна, что проглотила бы живьём целого вьючного яка, так что привередничать не собирается. В горле словно прошёл песчаный шторм – воды бы, а после лечь в кровать, дабы спастись от пронизывающего недомогания в бессознательном сне; отсечение от реальности лечит любой недуг, который, видать, является побочным эффектом после ночного пьянства. — Спасибо, — безотрадно протягивает та. Девичий голос, утративший всякую привычную мелодичную нежность, сейчас напоминает Сказителю скрип дверных петель или трение наждачки о стекло, отчего тот непроизвольно морщится. — Иди обратно в комнату. Я принесу сейчас поесть. — О, теперь тебе не плевать на меня, да? — шипит, подобно недовольной кошке. — Чё? — проскальзывает по ней неприязненным взором, — Какого хрена ты прицепилась ко мне, а? Мне ждать, пока ты помрёшь от своей простуды? Ну или что у тебя там. Хуйню не неси и иди в кровать, мне сейчас вот вообще не до твоих обид, — уязвление от сказанного ей щиплет сердце, но пререкаться не пытается, молча исполняя его просьбу, больше похожую на приказ. Кутаясь в одеяло, сквозь прищур сверлит стену взглядом, исполненного кипучего гнева. Мокрые от пота волосы липнут к неожиданно почерствевшей подушке, которая по ощущениям была твёрже булыжника и грязнее лужи: постельное бельё не менялось с того момента, как они тут застряли. В желудке образовалось целое космическое пространство, заставляющее изнывать от своей бескрайней пустоты, благо угрюмая кукла долго ждать не заставила: — Ешь, — ставит тарелку с салатом, приправленного какими-то специями, распознавать которые у той уже не было сил – мгновенно выхватывает её у него, начиная запихивать содержимое в рот голыми руками, как дикий зверь. — Боже... — с лёгким отвращением смотрит, как та давится едой, не успевая даже нормально прожевывать, — нормально жри. Короче, до вечера не увидимся: пойду на самый дальний остров рубить кабанов, их там хоть жопой жуй, ну а вам, людям, насколько я знаю, мясо необходимо. — А тебе? — сглатывая огромный овощной комок, тыкает ему в лицо указательным пальцем, который тот спешит отмахнуть от своего лица тыльной стороной руки. — Что мне? Я – кукла, мне неважно чем питаться, главное вообще питаться. Хотя всё-таки вкусовые предпочтения имеются. — А мне помнится, как ты жаловался на то, что от голода умрешь, если я запрещу использовать еду, созданную потусторонними силами, — настороженно поглядывает исподлобья на присевшего подле неё Странника, запихивая в рот микс овощей, хапнутых в руку. — В одно ухо влетает, из другого вылетает, — потирает потемневшие веки, — Я же сказал: "главное вообще питаться". Ну, кстати, раньше я действительно не нуждался в пище от слова совсем – потребность в ней появилась где-то ближе к четырёмстам годам. Я уже толком не помню как это случилось, просто в один момент начал испытывать усталость, головокружения и терзающее чувство голода; кожа стала облеплять кости. Вот тогда и стал питаться, осознав, что помру, если этого не делать. — ничего не отвечая, Люмин мрачно утыкается взглядом в тарелку. Растекающееся между ними безмолвие гнетёт на разум Скарамучче: если бы не эти ситуации, произошедшие в ночи и по утру, то, быть может, он спёр бы её хмурость на хворь или плохое настроение, но она явно затаила обиду. Дура, какую ещё поискать, ибо в глаза долбится, не видя очевидного. Стоит ли ей разъяснять что-то? «Угораздило тебя, придурочную, разболеться. Щас бы спокойно поговорили и всё, а так бежать надо охотиться на этих свинот, чтобы мясца потом быстрее тебе пожарить – глядишь на поправку поправку пойдёшь, Люмин. Архонты, как же ты воняешь...» — смахивает выпрямленными перстами руки застоявшийся запах пота. — Постараюсь через часа три дома быть. Вернусь – поболтаем. — Не о чем нам говорить, — Скарамучча цыкает с закаченными глазами: неимоверно бесит её инфантилизм, вызывающий ощущения подобные тому, как птица клюёт мозг, укрывшись за черепом. Ей наверняка за пятьсот перевалило, а ведёт себя как семилетняя девчонка, у которой отобрали куклу. — Я лекарства оставил на кухне, если что доковыляешь – не развалишься, — голос, как остывшая после плавки сталь, кажется до того невозмутимым, что Люмин хочется кусать локти от разыгравшихся в организме нервов из-за того, что тот никак не реагирует на её нападки. Когда они успели поменяться ролями?! Глухое дребезжание разливается по комнате, когда двери смыкаются воедино, оставляя за собой кладбищенскую тишь. Даже воробьиное чириканье не проникает в комнату; где-то лишь едва-едва раздается шум волн, но напрягаться, чтобы его расслышать – ей сейчас совсем не по силам. Каждая мышца, словно налитая свинцом, отказывается двигаться. Откладывая опустошенную тарелку на стоящий рядышком столик, ненароком опрокидывает рамку с фотографией, подаренную Паймон на день рождения. Благо, падение было совершено задником на стол, а не стеклом на пол. Махая на это рукой, та поворачивается набок к стене, скрывая солнечные глаза за окаменевшими веками: бессонная ночь и долгая работёнка на участке дали о себе знать. Что же происходит? Люмин никогда не была бесчувственной, но обладала примечательным флегматизмом, а стоило прожить меньше месяца с ним – весь её непоколебимый нрав куда-то улетучился. Возникло желание ребячиться; в груди стало разгораться вожделение, а прижатый доселе ступнями гнев вообще стал бить в голову. У неё никогда не было трудностей со сдерживанием эмоций, но сейчас... «Это всё из-за тебя, паскуда! Гордись, ещё никому не удавалось меня так изводить своим проклятым самодурством!» — после этих мыслей та совершает три удара лицом в подушку и глухой крик в неё – до того ей ненавистны изменения в ней, но она хотя бы знает кого в них винить. Истлевающая энергия становится пеплом: на этот эмоциональный взрыв ушли последние её искры, после чего измождение делает выстрел в висок из пистолета, который повергает её в глубокий сон.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Промахнулся... — с невесомым, почти призрачным, недовольством комментирует вслух Странник самому себе, когда стрела из лука вонзается в землю, приземляясь совсем рядышком с целью. Встрепенувшаяся дичь намеревается сбежать, но пронырливый охотник не даёт ей этого сделать: сразу же идёт упругое звучание натяжения тетивы, за ним – свистящий звук летящей стрелы, облечённую анемо стихией, которая на этот раз пронзает свинке височную область. Предсмертное хрючание рассекает природную эвфонию. Приглядываясь, убеждается, что та мертва. Встаёт с корточек, тем самым провоцируя шелест, пошевелившейся от его движения, листвы густого куста. — Как колени ноют – жуть, наверное минут десять так сидел. — мрачно бурчит себе под нос, подходя к дохлой добыче. Закидывает себе её на плечо, тут же подаваясь назад: кабан ощутимо его перевешивает. Туша была не легче тары с камнями. — Тяжелый! — сквозь зубы восклицает Скарамучча, грузно переставляя ноги в направлении обители до которой было идти минут сорок. Вдыхает смолистый, бодрящий запах леса, от которого по телу растекаются силы. Пока бредёт – задумывается над предстоящим с Люмин разговором, но вскоре беспокойство за её состояние вытесняют эти мысли: в любом случае, он уже знал, что говорить, но лишний раз обдумать не помешало бы. Как она там? Приняла ли лекарства, что тот оставил на кухне? По телу ползёт покалывающий стыд за то, что не донёс их до стола её комнаты, пойдя на поводу гордыни, тушащей огоньки желания проявить заботу. С другой стороны, такая прославленная воительница в состоянии позаботиться о себе сама: через день-другой хворь бы сошла на нет без и всяких таблеток с микстурами, стоило ей только нормально поспать. Наверняка же не в первой. Однако, её внешний вид этим утром пробрал его тело хладным ужасом – настолько она скверно выглядела, кажется, даже смерть была бы привлекательнее. И всё же в охватившем его ужасе не было чувства омерзения, лишь однородное волнение, волнами расходившееся в нутре, но стоило той открыть свой болтливый рот, как в пару к беспокойству встали натянутые в груди нервы, как струны на скрипке, готовые в любой момент разорваться. Да, он понимает причину её негодования – никому бы не пришлись по душе сказанные им слова сразу после поцелуя, но ему невдомёк: ей действительно не хватает ума понять, почему он так сказал? Насколько надо быть заторможенной дурой? Люмин выводит его из себя во всех смыслах этого слова: вожделеет её, как ни одну другую женщину на этом свете и столь же сильно гневается, как ни от одной другой. Она была словно терновый венок, царапающий кожу, и Бывший Предвестник не сомневается в том, что для неё – он тоже им является. Это жгучее противоречие кипит в венах. До этой ночи они являлись друзьями, но сейчас эту крытую сомнениями дружбу с трудом можно так назвать, не только из-за резко усложнившихся между ними отношений. Благо вся вода не утекла сквозь трещину их вазы: если бы тогда она не обрыгалась, то кто знает, что случилось бы после. Однако, его никак не покидает зловещее, но при этом прозрачное чувство, что тогда, во время их поцелуя, образовался исток чего-то им неизвестного. «Главное до секса не дошло... — успокаивающе проносится в голове Скарамуччи, — Чёртово солнце, чего ты так шпаришь?! И так тяжело эту свинью нести, так еще... — после этих мыслей резкая вспышка озаряет всё сознание, заполоняя каждый тёмный уголок ярким светом: — С каких пор я вообще чувствую тепло? Я же умел это контролировать, так почему сейчас не выходит? Дичь какая... это место меня с ума сведёт». — остаток пути проводит в размышлениях почему тот всё больше погружается в этот человеческий омут, начиная чувствовать всё то, что и простые люди. Такое уже однажды было, когда тот стал испытывать потребность в еде. Никакие объяснения этому не посещают его голову, а когда ступает на порог обители – вовсе забывает про эти аномалии в своём теле, скидывая кабана на крыльцо и торопливой поступью направляясь в комнату к путешественнице, попутно захватывая с собой лекарства, небрежно оставленные до этого на кухонной столешнице. Улыбается, незримо для её сомкнутых глаз, стоит только завидеть, как та мирно дрыхнет, распластавшись по кровати в испачканном халате. Как очнётся – Сказитель сменит постельное бельё, порядком загрязнившееся. Мысленно прикидывает планы на оставшуюся половину дня, которую, кажется, всецело займёт разделка кабана. Словами не описать ломящую усталость, гудящую во всём теле, но мяса пожарить нужно: едва ли Люмин нормально излечится без приличного питания. Эти мысли отправляли того пинком под зад безропотно работать дальше.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Шесть часов кряду утекли на разделку туши – для неискушенного опытом, он справился достаточно быстро и недурно. Подсобили книжонки, умыкнутые из библиотеки путешественницы на втором этаже, где хранятся и справочники по выживанию, и разновидности всякой литературы: художественной, научной, исторической, технической и тому подобное. В его ситуации помог справочник, из которого тот также невзначай извлёк весьма полезную информацию: можно обжарить рогатую ящерицу. Ну уж здесь-то они водятся, ибо сам видел. Да и в книжке указано, что они богаты витаминами, что явно лишним не будет. Кошмар, чего только люди не едят? Самое неприятное в этом кровавом дельце является очищение туши от внутренностей, даже не со стороны морали – у него уже как полжизни выработался к этому имуннитет – это просто вызывает некое эстетическое отвращение. Из нелёгкого, пожалуй, был этап подвешивания тушки, поскольку весила та по ощущениям как два слона. В качестве главного блюда Скарамучча выбирает филе, извлеченное из оболочки кабана, а лишнее мясо укладывает по контейнерам, которые после помещает в морозильную камеру. «Благо, что соль ещё всю не истратили. Узнай Люмин, что я использовал бы "червивую" – убила бы. Однако, в будущем неизбежно придётся искать альтернативу. Зола или морские водоросли, может?» — Странник вертит головой, смахивая ненужные мысли: потом о будущем, сейчас поскорее стоит приступить к жарению филе. После того, как тот разжигает огонь – кладёт мясо, очищенное от плёнок и жилок и посыпанное солью с обеих сторон, на жаровню, сосредотачиваясь на процессе и где-то отдалённо думая о своём. Шипящий звук гладит кукольные уши. Переворачивает, распределяя прожарку равномерно. Когда филе приобретает золотисто-коричневую корочку, то протыкает его ножом, проверяя на готовность. Стоит мутному соку стать прозрачным – извлекает румяное блюдо из жаровни, перекладывая на тарелку. Облизывает указательный палец, заляпанный мясным соком, автоматически оценивая вкус. Приглушенный овощами голод начинает шевелиться в нутре. Ну уж нет: съест только в том случае, если путешественница что-то оставит после себя, хотя тут такой массивный кусок, что хватит на четверых, но кто знает, сколько вмещает её желудок? Чтобы не дразнить организм – направляется в библиотеку, по пути, краем глаза, замечая капроновые колготки, висящие на кресле в зале. Напряжение расходится по телу электричеством. Хмурится, глубоко о чём-то задумываясь. — Бля...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Вкусно-о-о! — с пестрящим восхищением почти выкрикивает Люмин, стоит только ей проглотить кусок филе. Шлейф обжигающей нежности тянется в горле. Вдарившая в голову ненасытность овладевает той: разрезает свою порцию на добрую половину, которая лишь с Божьей помощью поместилась бы в её маленький рот, но это нисколько не останавливает голодную путешественницу, впившуюся в несчастное мясо зубами, словно изголодавшая Паймон в цыплёнка в медовом соусе. — Не торопись, подавишься же, дурында! — и хотя на лице красуется укоризненная угрюмость – в строгом тоне сквозит забота, а в груди расплёскивается чаша тёплой воды, от которой по телу пробегает едва ощутимая, но приятная дрожь. — Да от такого мяса и умереть не жалко! — глаза её сияют от гастрономического восторга. «Сколько же ты не ела?» — серая мысль мелькает в разуме, пока тот наблюдает за последствиями её зверского аппетита. Вздыхает. — Конечно не жалко, когда на кухне не дилетант, — фыркает Скарамучча, скрещивая руки на грудной клетке с надменным выражением лица. — На фто ты, — проглатывает толстый кусочек кабанины, скептично насупливая брови, — намекаешь? — Если кратко и честно, то хреновый из тебя повар. — Чего-о? Ну знаешь, вообще-то я первоклассный кулинар: мне об этом по всему Тейвату говорили! — Что ж, если ты кормила по одному бомжу в каждой стране, то да, определенно, — язвительное хихиканье вырывается из его рта, заставляющее Люмин моргнуть три раза в распаляющемся удивлении, которое моментально сгорает в образовавшемся пламени возмущения. — А с чего такие выводы, что я не умею готовить, а?! — Как минимум, после твоего рагу, которое ты нам с Нахидой любезно принесла в храм Сурастаны год назад – я неделю магмой срал. Да что уж там – оно мне чуть слизистую не выжгло, пока я отведывал это "чудо кулинарии", — закидывая ногу на ногу, поясняет Сказитель. Берёт в руки вилку с ножом и, орудуя ими, отрезает небольшой кусок от филе, погружая его в рот, — Впрочем, неудивительно: где ты, а где высшая кухня. Ты же женщина. — Бесподобная проницательность, браво, — шипит Люмин, комментируя последние слова. — То рагу было сделано чётко по рецепту, в ингредиентах которого был самый острый перец в Мире, и я что-то не припомню, чтобы Нахида жаловалась. — Ну да, заливай, — нарочито выводит ту из себя, не прекращая высокомерно усмехаться её рдеющим щекам, — и не забудь взорваться окончательно, чтобы я убедился, что прежней путешественницей здесь и не пахнет. — Я больше не путешественница, — глянцевая злоба в глазах начинает тускнеть. — О чём ты? — изборождённый мимическими морщинами лоб начинает разглаживаться, стирая с себя отпечаток злости. — Разве неясно? Погляди на себя: такая непривычно эмоциональная, яркая. Раньше ты была... как крио-слайм, — улыбается промелькнувшему в разуме знанию, что ей именно и симпатизируют эти ледяные куски слизи, — безупречно ответственная, непоколебимая, хладнокровная – бла-бла-бла – величайшая путешественница, готовая помочь каждому жучку-паучку, о которой слагают легенды, пишут баллады, а девчонка-то оказывается вовсе и не "мисс благородная невозмутимость", а ебучая терпила, которая лижет всем задницы ради капли информации о брате, который болт на неё клал. Разве ты могла дать хоть раз дать волю замурованным эмоциям, рискуя своей оточенной до совершенства репутацией? — Замолчи, — сжимает дрожащие руки в кулаки. — Нагруби ты кому-то хоть раз, то потеряла бы мизерную, едва существующую, возможность разузнать что-то о бросившем тебя брате. Ты же и сама прекрасно понимаешь, что твоя стальная и безропотная часть сущности – наглухо заперла твою живую, запальчивую сторону. Ну и как? Кто-то поделился с тобой ценными сведеньями, не считая Нахиды? Окупилось ли твоё подавление собственных эмоций? — его уши почти кусает скрип её зубов, но видно, как та всем видом старается усмирить бушующий в груди шторм. — С чего ты взял, что вся моя помощь была мотивирована личной выгодой? Может мне действительно хотелось помогать от чистого сердца, потому что я сама по себе альтруистка? — прикладывает трепещущую руку к груди. — Внушай себе и дальше этот бред, раз так понравилось быть безотказной собачонкой с каменной рожей и хавать это дерьмо от бессовестного хамла, которое воспринимало твою помощь как должное. Моё мнение: стоило давно послать к чёрту их всех, а твоего ненормального брата в особенности. — Хладнокровная сторона меня не фальшивая, — не отвечая на последние слова, но запоминая их, неуверенно заявляет Люмин, — и я не знаю с чего ты решил, что люди хамили мне, пока я им помогала. Такое случалось не всегда. — Но случалось же? И я не говорил, что она фальшивая: твоя эта несгибаемая серьёзность просто вытеснила твою эмоциональную часть, вот и всё. Если бы ты хоть разочек разгневалась на этих гнусных, подлых людишек так, как гневаешься на меня, то может быть не засыпала с липким чувством, что тебя просто грязно использовали в своих целях, а ты в очередной раз проглотила это отношение, — на восковом лице появляется мрачно-презрительная дымка, — а-то распоясались: «принеси», «подай», «сделай». У самих рук нет? — Люмин не знает почему, но с каждым произнесённым им словом – невыносимое пекло в груди остывает, будто первый снег опускается на раскаленные угли, — И ты тоже хороша: поняла, что больше нет надобности переживать за свою репутацию и мнение большинства, ибо с этого чайника уже никогда не выберешься, сразу перестала душить свои эмоции, вымещая их на своего единственного собеседника – меня. Прежняя Люмин была не такой гадкой девкой... — зыркает на её недовольное лицо, — но эта – настоящая и развинченная – мне нравится больше. И всё же я не был готов, что мисс терпила окажется такой пёстрой, я даже опешил, но какая была бы скучная жизнь без сюрпризов, где всё предсказуемо, согласись? — беззвучно посмеиваясь, Люмин утирает указательными пальцем основание носа, тихо шмыгая и кивая. — А что насчёт этой ночи? Мы... — Нет никаких «мы», — сухо отрезает Странник, — и додуматься до ответа на вопрос "почему?" несложно. — Что ж, — в девичьих глазах мелькает вспышка молнии, — тогда, видимо, мне мозгов не хватает, — с негодующим разочарованием поглядывает на того. — Ну я так и понял, — хмыкает он, после чего его лицо покрывается оттенком серьёзности, — я кукла, а куклы не способны испытывать такое многогранное чувство, как любовь. Если ты заговоришь сейчас про Кусанали, то пример будет крайне неудачным: мои понятия о семейной и романтической любви разнятся, да и ко второму мы просто не предрасположены, а первое, видать, во мне существует благодаря Эи, заложившей это в меня, чтобы я был бесконечно верен ей после своего рождения. Иронично, что после этого я был оставлен на произвол судьбы, — лишённый меланхолии голос звучит на удивление спокойно. — И? А что нам мешает просто заниматься сексом? — спрашивает в лоб с такой беззастенчивой будничностью, что у Странника аж зрачки сужаются до невидимой точки: складывается ощущение, что того только что публично схватили за пах. Кажется, что даже воздух становится спёртым. — Совсем дура? — подпирает щёку рукой, дабы спрятать заалевшие ланиты от её наглой смелости, — Физическая близость – всегда колоссальный риск заразиться любовной связью. В нашем же случае имеешь риск заразиться только ты, ну а безответные чувства всегда это соль на раны. Надо ли оно тебе? Притом продолжительные занятия этим, как по мне, – сплошная грязь. Не мне говорить о морали, но даже у такого злодея, как я, есть свои непорочные принципы, пересекать которые у меня нет намеренья, — путешественница прокручивает в голове его изречение с таким усердным выражением лица, как будто корпеет над замысловатым учебником. Наконец поднимает на него невинно-тяжелый взгляд. — С чего ты взял, что я уже в тебя не влюбилась? — услышанное производит на тело разительное впечатление: его будто кто-то ударяет в солнечное сплетение исподтишка, прошибая насквозь весь организм. Под рёбрами гремит что-то неизвестное; смятение бултыхается в венах, а на кончике языка пляшет бес, агитирующий Скарамуччу задать вопрос, который тот при здравом уме никогда бы не задал. Идя на дьявольскую поводу, всё же осмеливается спросить: — Ну так скажи... правду. Любишь? — голос звучит хрипло и вкрадчиво. По телу бежит колющий жар от нетерпения, а в горле образуется такая пустынная сухость, какую не получается промочить никаким количеством слюны. Лихорадочные мысли в его голове торопят её, но мнимое, трещащее по швам, спокойствие на искусственном лице – даёт ей время на размышления. Долго... слишком долго.

минута

две

три

От затяжного молчания появляется желание раскрошить ей черепушку, дабы самолично вытянуть ответ с её светлой головы. И ладно, если бы хотя бы по глазам мог прочесть, но они были столь же непроницаемы, как бетон, но в один момент, заставляющий тело нагреться до предела, она наконец поднимает на того потускневший взгляд: — Нет, — крутит головой, — не люблю. — Вот и я тебя... нет. Вперяются взором в ключицы друг друга. Отлегло ли? Нисколько. Создаётся ощущение, что между ними образуется пропасть недосказанности, пересекать которую те не собираются, словно малейшая словесная оплошность может разрушить построенную ими конструкцию, такую хрупкую... правильную и неправильную одновременно. Крик несогласных мыслей, находящихся в недрах сознания, не доносится до мозга, который считает их решение более чем благоразумным. Почему такое чувство, будто песок ускользает сквозь пальцы; будто они в чём-то очень оплошали? «Что теперь?» — Люмин воззривается на кукольный лик. Сейчас её сердце кажется таким до рвотного позыва осклизлым – хочется выскоблить то до блеска, но руками никак до него не добраться, хоть рёбра ломай. Сама же говорила Скарамучче, что он способен на человеческие чувства, что эти ограничения были наложены им самим, а теперь так просто принимает неблизкую ей... правду? А правда ли это? — Доедать будешь? — пелена задумчивости перед глазами рассеивается, после чего та чётко фокусируется на лежащем перед собой недоеденном куске мяса. — Да как-то пропал аппетит, — бессознательно тыкает вилкой в еду, подпирая щёку рукой. Да что за чёрт? Почему руки дрожат? — Уберёшь тогда его в холодильник, — разворачивается к ней спиной, направляясь в сторону выхода. — А-а ты куда? — взволнованно смотрит тому вслед. — Прогуляться.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Недвижимо стоит посреди леса и беззвучно оглядывается, стараясь не создавать лишнего шума. Прислушивается, пытаясь не отвлекаться на шелестящую от ветра листву и журчание ручья неподалёку. Закатные лучики просачиваются сквозь синеватые кроны Отоги, щипая глаза своим светом; деревья подобны рыцарям в золотых доспехах, отражая золотисто-алое волшебство заходящего солнца. Раздаётся едва уловимое звучание писка подле ног – моментально концентрирует элементальную силу анемо в руке, пуская резкий поток воздуха на мелкую ящерку, которая тут же ударяется телом о ствол дерева, срывая изо рта предсмертное цыканье. Седьмую поймал за полчаса. Глядишь – всех перебьёт, а нужно бы оставить несколько, чтоб плодились, иначе на одних огурцах они тут не протянут. Конечно, наверняка их переваливает за пятьдесят, но он же не всевидящий, да и в любом случае где их хранить? От стадии гниения далеко не убежишь. Ещё и тело поламывает от усталости: пора возвращаться. Оставит где-нибудь их тушки и утром пожарит для себя. Ну и для Люмин. Подбирает бездыханное тельце и бросает в корзинку, найденную в амбаре, к своим мёртвым собратьям. Эта апокрифичная закатная ширма сейчас напоминает Скарамучче её глаза. Как сверкающее золото, местами отливающее красно-оранжевым, за пределами которого находится целое море, в котором тот бы смиренно утонул. Однако, в людских глазах не утонешь, а вот в возвышающемся над ними целом океане – ещё как, и он бы утонул там полмесяца назад вместе с ней, если бы нуждался в дыхании так же сильно, как и она. Тогда бы не пришлось выяснять отношения... Он ни о чём не жалеет, но тогда почему так тошно? Почему желудок словно выворачивается наизнанку каждый раз, когда проклятые мысли об этом, от которых тот усиленно убегает, догоняют его? Вот же напасть свалилась на его голову! Люди, какие же вы все!... Садится на большой булыжник, стоящий на выходе из леса. Локоть упирает в дрожащее колено, решётку из пальцев – в лицо. «Ох, мам. Как тебя мне сейчас не хватает... — кажется, что тот впервой называет её матерью даже мысленно, — была бы ты вездесущим Божеством, то наверняка смогла бы указать мне дорогу; дать понять, как поступить, потому что сам я уже ни в чём не уверен... Никак не получается нащупать и осознать свои чувства, если это вообще они, а не хватившая меня лихорадка». — разглядывает разрозненные крапинки чёрного лака на отросших ногтях, нервно расковыривая их пластинкой большого пальца. Свободной рукой теребит ткань шорт. В расплывчатом поле зрения замечает белоснежный кружок, после чего, фокусируя на нём взор, распознает валяющуюся на спине кошку, негласно взывающую к тому, чтобы ту погладили. Прямо как собака. Озирается по сторонам, проверяя на наличие нежеланных наблюдателей. — Ну и чего ты пришла, дурёха? — сползает с булыжника на траву, — не видишь, что я не в духе? Мучаюсь тут из-за одной блондинки... — подушечкой указательного пальца почёсывает ушастой подбородок, отчего та элегантно выгибается, довольно мурлыча. — Вижу, потому и пришла, — от нежданного ответа тот раскашливается, давясь слюной. В морозящем тело шоке воззривается на заговорившее с ним животное, забывая обо всём на свете: Люмин на фоне этого становится невидимой песчинкой. — Что за нахрен?! Г-г-говорящая кошка! — тычет в неё пальцем, отпихивая от себя подальше носком дзори. Белёсая морда морщится и шипит. — Как некрасиво! Зря я с тобой заговорила! — демонстративно вильнув хвостом, она разворачивается и уже намеревается ретироваться, как Странник, не колеблясь ни секунды, грубо хватает ту за хвост, утягивая в свою сторону, отчего у той вырывается болезненное мяуканье. Плевать каким живодёром его окрестят – всё это время с ними рядом блуждала обладательница сознания, не обмолвившись ни словом, хотя явно осознавая положение дел. Да он убить готов её за это молчание! — Куда собралась?! Только дёрнись – прибью! — Не смеши, человечишка! Я кладезь информации, я слишком ценна для вас, а значит никого ты не прибьёшь! — И то верно, но будешь брыкаться – хвост отрежу, и не посмотрю на то, что ты меньше и слабее. Поверь на слово тому, кому уже доводилось пытать людей; твоя милая мордашка тебя не спасёт, — от произнесённого та нервно сглатывает, чем вызывает удовлетворённое хмыканье.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Да ладно-о-о... — ошарашенная и растерянная Люмин с широко распахнутыми глазами рассматривает новую знакомую, если её можно таковой назвать. Сидящая на кухонной столешнице кошечка, окруженная двумя высокими, по сравнению с ней, фигурами, идти на контакт не желает. — Сначала выпытаем с неё все, что нас интересует, а после пустим на мясо. — Совсем сдурел?! — на её вспыхнувшее негодование Скарамучча лишь равнодушно пожимает плечами, — А ты тоже хороша! Почему молчала?! — Не кричи, девчушка. У меня уши болят от твоего мерзкого голоса, — нежный шёпот пронизан пренебрежительным безразличием. Неслыханная наглость не отражается внешне на Люмин, продолжающую оглядывать грубиянку с неподдельным любопытством: к колкостям у неё уже выработался иммунитет, однако под покровом кожи всё же неприятно жжёт раздражение. — Умные мысли толкует шерстяная. Оставим её, — подключаясь к глумлению над путешественницей, хихикает Странник. — Твой голос тоже мерзкий, уродец, — усмешка спадает с его лица, — а это та самая блондинка из-за которой ты страдал, валяясь на земле? — кошачий взор падает на обомлевшее девчачье лицо, впрочем, Скарамучче её шока тоже не занимать – залившаяся краской двуногая пара в унисон кричит: «Что?!» — Не слушай её! У неё мозг с теннисный мяч! — выпаливает тот, хлёстко ударяя ладонью о стол; свободную руку прижимает к грудной клетке, всем своим видом пытаясь отмыться от этих преувеличенных, но подлинных обвинений, — Неудивительно, что она бред несёт! В голове нет ни намёка на мыслительный процесс... — простреливает ненавистным взглядом бесстрастную морду. — На себя посмотри, человечишка, — преспокойно парирует животное, умывая лапкой лицо. Люмин клянётся, что видит, как у Сказителя на виске пульсирует вена. Донельзя разъярённый, хватает ушастую за шкирку, не церемонясь, нарочито грубо. Поднимает на уровне своего лица, ровняя зрительный контакт, — Ах ты, червь! Взрослых особей нельзя брать за загривок! Ты умрёшь самой мучительной смертью! Самой-самой! Я проклинаю тебя! — Заткнись, а, — едва сдерживается от порыва плюнуть ей в моську. Сжимает рукой передние лапы вместе, сдерживая воспламенившееся в ней буйство, — Говорят кошки воды боятся. Может таким образом нам удастся тебя разболтать? — Ха, глупец! Не все коты страшатся воды, тебе меня не запугать, — с дерзновение отвечает ему, не думая, что тот действительно решится на такое. — Вот и проверим, — разворот к выходу заставляет животное вздрогнуть, а последующие шаги к нему побуждают к оказанию сопротивления, лишь бы не оказаться жертвой своеобразной экзекуции, но как бы та не изворачивалась – все попытки выскользнуть из мужской хватки оказываются тщетными. Лишь едва удаётся расцарапать ему предплечье. Путешественница раздосадованно глядит им вслед: ну почему именно ей предначертано разделять своё заточение с такими злопыхателями? На черепе уже красуются зияющие трещины от нескончаемого потока едких словечек. Попрать бы их за это сквернословие!.. Содрогается, как прошибленная током и вырванная из мыслей, понимая, что надо бы пойти за ними. Спешно покидает обитель, заворачивая за стену, после чего взору предстаёт весьма забавная картина того, как Бывший Предвестник, стоя по колено в море, держит над ним за шкирку несчастное животное, которое на этот раз отбрыкиваться не спешит. — Говори. Даю тебе пять секунд... — уже намеревается начать отсчёт, как срывает с нежно-розового рта отчаянные слова о капитуляции: — Твоя взяла, мерзавец! Пусти, пусти немедля! — в неверии услышанному – крепко сжимает руку на тонкой шее, перекрывая тем самым малютке какую-то часть кислорода. — И-и? Ты поделишься с нами тем, что знаешь? — хватка не на шутку крепчает, — И мне не придётся ловить тебя по всем островам, после расчленяя твоё тело по кускам за предательство? — П-поделюсь... — сдавленно кряхтит, — только отпусти... — какие-то недолгие мгновения разглядывает её, убеждаясь в действительности её слов. — Право, не мучай животное, — Люмин выхватывает дрожащее беленькое тельце из юношеских рук, и кладёт себе на плечо, отчего Сказитель недовольно хмыкает, но попыток прекословить не предпринимает. Наконец, уже в более укрощённой, безмятежной обстановке, все располагаются в зале. Кошка в кресле, они – ютятся на диване напротив, разделённые с необычной собеседницей невысоким столиком. Каждый сейчас обдумывает то, с чего начать диалог, что явно будет непростой задачей, учитывая то, насколько ушастая остра на язык. И как с ней быть? К чему вообще она пряталась от них, если они все заложники одной беды? А может её кто-то послал приглядывать за ними? Неплохая догадка... однако ж, как настолько неприступное и своевольное существо может кому-то подчиняться? Может: Люмин сразу вспоминает Лулипар. Да они как две капли воды! Может это её кошачье перерождение?! — Ладно уж, поведаю вам свою историю... — такое ощущение, что после этих слов они погружаются в безвременье, засиявшими глазами концентрируя всё внимание на очаровательной голубоглазой кошечке (всё же не всё то золото, что блестит). Предвкушение сковывает тяжелым напряжением, — я проснулась здесь без воспоминаний позавчера. Совсем, — сказать, что разочарованию был предел – нагло солгать. — Да ты издеваешься?! И себя ты называла "кладезем информации"?! — ему хочется биться головой о стену. Нет того слова, которым можно аккурат описать его огорчение: это просто безбрежное, всепоглощающее чувство рассыпанной в прах надежды, словно и не было её с самого начала – то был мираж в пустыне безнадёжности, которая крепко обвивает его тело, подобно анаконде, лишая движения и веры в будущее. — Н-да... негусто, — скрещенными руками подпирает подбородок, упирая локти в твёрдую поверхность и мрачно склоняясь над столом. — Смеешься? Негусто? Да это вообще ничего! — встаёт с места Скарамучча, начиная нервно расхаживать по помещению туда-сюда. — Это какая-никакая почва для размышлений. Наверняка кто-то её сюда поместил, при этом лишив воспоминаний. Назревает вопрос: зачем? Я вот думаю, что она была камнем преткновения чужим планам, которым мешали и мы с тобой, потому от нас троих так гуманно избавились. Только вот почему её память очистили, а нашу нет... наверное потому, что она что-то да знала, что-то, что нежелательно знать нам, — Люмин сосредоточенно посматривает на безымянное животное, — притом у нас появилась новая подружка. По-твоему это «ничего»? — Да я лучше сдохну, чем назову вас своими друзьями, — повседневным тоном возражает та, отчего Скарамучча разводит руки и вскидывает брови, как бы говоря: «Видишь?» Да уж, будет непросто. Люмин задумчиво осматривается по сторонам, после заостряя внимание на спине поникшего сожителя, который, чувствуя пристальный взгляд на затылке, разворачивается, читая немые вопросы, застывшие на бледном лице, ещё хранящем в себе отпечаток выцветающего недомогания. Кажется, что те общаются при помощи телепатии, изредка поглядывая на недоумевающую кошку, начинающую раздражаться от их непроницаемых серьёзных физиономий. Интуиция во всю вопит довериться ей. Непохоже, что та дурит их, иначе бы и дальше наблюдала за ними вчуже, будь она каким-нибудь информатором или контролёром, а так отчего-то подошла к Страннику, раскрыла наличие дара речи, правда дальнейшие её действия им непонятны: на кой чёрт было подходить, а после убегать? Впрочем, быть может, это такой хитро выверенный план, вот только толку от него, если они смирились со своей судьбой чуть ли не впервые дни пребывания здесь? Ничего не понимают. — Короче, — рассекает тишину Скарамучча, — если вознамерилась держать нас за дураков и водить за нос – ты очень об этом пожалеешь. Я тебя на... — Ты... — цыкает на него Люмин, мол, это совсем не то, что нужно говорить для налаживания контакта. Удручённо вздыхает, спеша исправить и так шаткую ситуацию: — как тебя зовут? — Мне откуда знать? Сказала же, не помню ничего, — величественно задирает голову, тем самым показывая своё превосходство на ними – в её голове. — Будешь Лулипар, — твёрдо провозглашает путешественница. — Что за дурацкое имя? — неприязненно морщится, явно не согласная с тем, как её нарекли. — Не жалуйся. Как она сказала, так и будет, — изумившаяся внезапной поддержке с его стороны, Люмин переводит взор на Скарамуччу, надеясь заглянуть тому в глаза, но видит лишь спину, скрытую за тканью белого хаори. — В общем, э-э... — неловко моргая, вновь возвращает своё внимание на недвижимо сидящую кошку, точно статую, — Лулипар, мы действительно очень желаем с тобой подружиться, так что радости просим в наши скромные владения. Будешь питаться вместе с нами мясом, даже если тебе, как и остальным животным, не нужна еда. Этой ночью можешь занять мою комнату, я даже постельное бельё сменю. Ну как? — повисает напряжённое молчание. От кого исходит эта тревожная аура – путешественница понять не может, но если бы ей дали возможность сделать ставку, то она бы поставила на обоих. Стресс разыгрывается под кожей так, словно кто-то играет молоточком по рёбрам, как на ксилофоне, под аккомпанемент комариного сопрано. Ну! — Ладно, — грациозно виляет на прощанье хвостом, спрыгивая с кресла и направляясь в комнату к путешественнице, находя ту с первого раза. Задней лапкой, не без усилия, захлопывает дверцу. Даже экскурсия не понадобилась для сообразительного животного, что не может не радовать. Скарамучча стреляет взором на дверь, убеждаясь, что та действительно закрыта и чуть ли не в мгновенье ока оказывается в паре сантиметрах от удивлённо-взволнованного лица Люмин. — Это ещё чё за новости?! — в приглушённом шипении намеревается высказаться тот, — Не нуждается в еде, но мясом, которое у нас на вес золота, мы её кормить, конечно же, будем; вполне умещается на каком-нибудь коврике, – в идеале на кресле, – но ты отдаёшь ей целую комнату, причём свою! Тебе других комнат что ли мало? Их и так здесь четыре, не считая зала и погреба. — Две из них заняты под библиотеку, третья под кабинет. Не буду же я её вынуждать спать среди пыльных книг? — Да-а? Ничего себе ты молодец: кошке хоромы, а нам старое кресло и едва уцелевший от твоей блевоты диван, — угрюмо цедит тот, скрещивая руки на груди. — Нормальное кресло, да и на диван ничего не попало. Между прочим по цене, как... месячная зарплата Чайлда! — отступая на два шага назад, вытягивает разжатую руку перед его лицом, виляя выпрямленными пальцами вперёд-назад. — Пятьдесят миллионов моры? — подозрительно изгибает бровь. — Кхм... как дневная, — сконфуженно исправляется та, — неважно. Завтра уже порешим что да как, а сейчас главное не блуждать по острому лезвию. У нас появился проблеск в кромешной тьме, так что, прошу, отнесись к этому более серьёзно. Лулипар теперь моя подруга, надеюсь, ты считаешь также... — одаривает его каким-то грустным взглядом, после чего торопится по данному кошке обещанию сменить постельное бельё. Персону, мнящую себя королевой, заставлять ждать не очень-то хочется: вдруг это подкосит их и так не очень хорошие отношения. Странника же неописуемо корёжит от того, что этой мелюзге удалось взять на поводок человека – не так должно быть в природе! Едва Люмин перестала быть на побегушках у кого-то по стечению обстоятельств, как снова бросается в добровольное рабство, не иначе. Если Лулипар совсем в край зазнается, то он не станет с нею церемониться, а сделает именно так, как пообещал раннее – избавится от неё, как от назойливой мухи. Руки чешутся что-то сломать, выместить на чём-то скопившийся в желудке гнев, да только потом проблем не огребёшься от разозлённой Люмин. Ладно уж: измотан тот сильнее некуда, настолько, что даже не помнит, когда последний раз спал. Любой бы на его месте уже давным-давно отключился, но он держится. У того, чтобы быть куклой, есть свои преимущества, которые по каким-то неведанным ему причинам постоянно от него утекают. «Чёрт...» — смотрит на диван. Люмин сейчас наверняка вернётся. Их телосложения позволяют, чтоб на нём уместилось двое, но разделять его с ней себе дороже и не потому что она ему неприятна, а потому, что крушить построенную ими конструкцию "только дружба и ничего более" нельзя ни при каких условиях. Возбуждать-то она его не перестала. Ну и плевать, сама замесила эту кашу, так пусть теперь и расхлебывает, ограничиваясь неудобным креслом, а он, проработавший с утра до вечера ради её сытого желудка, – лишать себя комфортного сна не намерен. Расстилает постельное бельё, которое каждое утро по-педантски аккуратно складывает, кладя у левого подлокотника. Ненадолго удаляется в комнатку на первом этаже, переодеваясь в постиранный и, благо, высохший халат. Свои повседневные одеяния оставляет на столе, расположенном в этом кабинете: нечего им валяться прямо перед носом путешественницы, если та надумает спать на кресле, а не на полу. Когда выходит из кабинета – вздрагивает от лёгкого касания чужих пальцев о его плечо и глуховатого «Бу!» — Дурында. Спать иди, — по-доброму закатывает глаза, проходя мимо шаловливо улыбающейся путешественницы. — Дрогнул! — сдавленно восклицает, дабы не будить их новоиспечённую соседку, — Видела же, что испугался, — скрещивает руки за спиной, улыбаясь до того ярко, что никакая ночная тьма не затмевает её света. Обернувшийся Скарамучча подвисает на мгновение, но быстро отмахивается от навязчивых мыслей, упирая одну руку в бок, а вторую поднимая в плавной жестикуляции. — Неужели? — пока та смеряет его ребячески-ликующим взглядом, тот, притоптывая, незаметно пускает по дощечкам пола силу анемо, ползущую подобно гадюке. Когда элементальная сила оказывается позади неё – клацает порывом воздуха за беленькую щиколотку, заставляя её обладательницу боязливо колыхнуться, — Что там? Призраки?! — прикладывает мнимо-трепещущую руку к распахнутому рту и округляет глаза, изображая фанерное удивление. — Очень смешно, — шепчущий голос пронизан игривым недовольством и лёгкой досадой. Кончики губ сами по себе содрогаются в усмешке у обоих, но сонливости в утомлённом Страннике это не поубивало: махая рукой заместо "доброй ночи", тот идёт в сторону столь соблазнительного дивана, но в планы бодрой девушки, тут же преграждающей ему путь, это явно не входит, — Пошли в горячие источники? — Да никогда в жиз...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— И как я на это согласился? — и хотя ещё часок, и он явно бы отрубился – воды этого источника имеют волшебное свойство высасывать с тела всю усталость, независимо от её вида. На этот раз Люмин любезно выстирала плавательные трусы, когда-то принадлежавшие её звероподобному другу по имени Горо, и, сквозь маску отвращения, неустанно ворчащий Сказитель всё же натянул их на себя. — Гляди! — звонко переключает внимание на себя путешественница, доставая со дна кусок глины, от которой вдоль руки стекают сиренево-серые струйки. Намазывает эту субстанцию себе на лицо, создавая подобие маски, — Как я тебе? — вопрошает сквозь непонятную ужимку. — Секси, — тотчас отвечает тот, сдерживая вырывающееся хихиканье. Принимает расслабленную позу, закидывая руки за голову; уже прикрывает глаза, дабы предаться полудрёме, но уж больно разбушевавшаяся под покровом ночи Люмин не даёт ему разомлеть: цепко охватывает его лодыжки, резким движением потягивая на себя, отчего, не ожидавший такой западни, Скарамучча погружается с головой в воду. Выныривая, смотрит на проказницу хмуро, прокручивая в голове всевозможные неприятные словечки, но слыша её заливистый смех, подобный звону серебряных колокольчиков, его недовольство невольно растапливается, хотя свою очарованную снисходительность выказывать не торопится. — Угомонись уже, дурочка. — взмахивая под гладью тыльной стороной руки, окропляет всплеском воды её самодовольную мордашку. — Слабенький удар, — подначивает того на шалости, стирая жидкие капельки с лица. — Я ведь могу и прекратить поддаваться... — в голосе просачивается подхваченный у неё огонёк задора. Сразу после сказанного, немедля ни секунды, скапливает в руках элементальную энергию, пуская ту крупным потоком под водой, тем самым создавая немаленькую волну, всецело окатившую путешественницу. Пока та жмурится от попавшей в глаза воды, стирая остатки глиняной маски с лица, Скарамучча резво выпрыгивает из источников, юркая по каменной поверхности той за спину. Вздрогнувшая и всё осознавшая, Люмин не успевает даже обернуться: этот лиходей тут же хватает её за подмышки, взмывая с той в воздух. — Сумасшедший! Верни, верни на землю, сейчас же! — обледенелая кровь в венах пробирает холодом всё тело за один миг, стоит только ему вырвать её из горячей воды. Крик застывает куском льда в горле, не успевая вырваться наружу. — Ну что ты, солнышко? — по-злодейски хихикает тот, — Давай полетаем над морем, — примерно в десяти метрах от поверхности суши и моря – лавирует среди воображаемых препятствий, причём с чудовищно-высокой скоростью. Люмин, как испуганная кошка, взбирается по полуобнажённому телу, крепко впиваясь ногтями в плечи, до этого обхватывая те вокруг шеи. Девичьи ноги объяты вокруг его бедер. Странник даже уже не знает, как реагировать – смеяться над её испуганной реакцией или заливаться краской от обжигающего смущения. Попробует совместить. — А в первый раз ты не боялась... — подмечает он, устанавливая с нею зрительный контакт. — В первый раз я была готова! И одета... — А если уроню? — переворачивается головой книзу над морем, напоминающем собой чёрный бархат, испещрённый сверкающим жемчугом. Люмин с визгом вжимается в того ещё крепче, чувствуя, как потяжелевшее тело норовит упасть, — Ты забавно выглядишь сверху-вниз, когда чёлка больше не прикрывает твой лоб, — его приторно-мелодичный голосок, переплетённый со спокойствием, вкладывает в сердце щепотку храбрости. — Ну ты и псих! Ты тоже! — рассматривают, обнажившиеся из-под завесы волос, лбы друг друга, как будто до этого ни разу их не видели. Он смотрит на неё с дерзостью и притворным высокомерием, она – со злостью и утихающим страхом. Сейчас, в лунном свете, она выглядит такой... волшебной. Под рёбрами зарождается странное покалывающее ощущение. Понимает, что особо её и не держал всё это время, как будто страшась касаться лишний раз. Влекомый неведанными чувствами и порывами души – обхватывает руками тонкую, хрупкую спину, укладывая подбородок на женском плече. Волнение растекается по телу. Грудной клеткой чувствует участившееся биение её сердца. Путешественнице хочется задать вопрос, но что-то удерживает, какое-то нежелание прерывать этот миг... и до этого момента грубая хватка смягчается, приобретая пастельную нежность. Мысли растворяются, поскольку оба не находят им применения, не зная о чём думать. Тела горят от столь липкого непозволительного соприкосновения. Кажется, что те делают что-то возмутительное, предосудительное. По прошествии двадцати секунд в такой позе, мозг в панике бьёт тревогу, которую Скарамучча глушить не собирается, хотя и очень хочет; жажда заткнуть все посторонние в этот момент чувства невыносимая, но он с нею справляется, в который раз пересиливая собственные эмоции: резко отпускает свои руки, отчего расслабившаяся Люмин едва не падает, вновь грубо вжимаясь в него. — Совсем чокнутый!? Я же упасть могла! — Настоящие воины никогда не теряют бдительность, — чувствуя давление в голове от прилившей к ней крови – переворачивается, пошатываясь в воздухе от трёхсекундного головокружения. — А что если я прямо сейчас скину тебя в море? — Я убью тебя! — цедит та, чем срывает с его уст довольное хихиканье. Смиловавшийся Скарамучча возвращает её на сушу, бережно ставя ногами на мокрый от волн берег, но она всё равно умудряется упасть на колени, едва не целуя песок от разрывающего сердце эксцесса безудержной радости, как будто той удалось спастись от неминуемой гибели, – только слёз не хватает, – ей-Богу, — Я всё ещё хочу тебя убить... — поднимается на ноги, поглядывая с укором на закатывающего глаза Странника. — Желаю удачи, — уже без былой живости отвечает ей, чувствуя приливающую усталость, удавшуюся сбить на какое-то время. Он мог бы вернуться в горячий источник, но решает отдать предпочтение сну: надо бы набраться сил перед бесконечно долгой прополкой участка, ибо зелья хоть и имеют положительный эффект быстрого роста урожая, но ко всему этому добавляется страшный рост армии сорняков. Пока Странник ждёт Люмин, переодевающуюся за ширмой, та заводит диалог: — Было бы здорово, если бы к нам в обитель отправили четвертого "неугодного". — Ты жестока, — усмехается Скарамучча, — а ты бы хотела? — Ты прав, это жестоко, но очень бы хотела. Я тут свихнусь с вами двоими, у вас просто невыносимый характер, — незримо для неё, Скарамучча улыбается от столь лаконичного, но забавного описания его характера. Впрочем, про Лулипар он солидарен. — А если это будет такая же прескверная персона, как и я? — Тогда я сброшусь в бездонную яму, — усмехаются в такт, после чего путешественница показывается с правой стороны ширмы, разодетая в своё излюбленное шёлковое неглиже, которое немало времени изводило во всех смыслах Скарамуччу, а сказать о том, что что-то изменилось в этом плане он не может. Они неторопливо шествуют в обитель, непринуждённо болтая о своём и скрыто друг от друга смакуя послевкусие произошедшего.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Ваше Величество, неужели вы собираетесь... — Да и, Кэсс, слушай, — от обращения к ней девушка вздрагивает, выпрямляясь и всецело отдавая своё внимание к обратившемуся к ней Итэру, — не смей проболтаться. Ты моё доверенное лицо. — Не сочтите за грубость, но Вы сами себе противоречите, — он догадывается о чём она, но перебивать не думает, — разве вы не потому позволили кукле остаться с Вашей сестрой, что он не способен оплодотворить её? А сейчас намереваетесь... возродить из пепла мужчину, способного к деторождению, чтобы скрасить её оставшееся в Чайнике время? — и хотя те находятся в довольно неформальной обстановке в королевских покоях, куда дозволено входить только ей, переходить на соответствующий тон она не собирается. — Этот мужчина такой простодушный и до невозможности легкомысленный, что сама мысль о том, что он может вести половую жизнь – смешна. По крайней мере, даже если до такого дойдёт, то я контролирую всё происходящее в Чайнике. Я своего рода вездесущий Бог этого места, понимаешь? Могу в мгновенье ока лишить его жизнь так, что никто даже не поймет куда тот делся, ну а моей сестрице не помешает дружеская компания, где та чувствовала бы себя в своей тарелке. То что ты моя доверенная, Кассандра, не развязывает тебе язык до такой степени. — Вы можете отправить к ней женщину, в конце концов. Да Вы уже это сделали, отправив туда Элео... Лулипар. — Я назвал себя Богом, но не назвал всезнающим. Мужчина, о котором идёт речь, мне более чем знаком, хотя лично мы не встречались – мне доводилось наблюдать за их с Люмин взаимоотношениями, — выслушивая этот, по мнению Кассандры, бред, она всё же спешит возразить: — Послушайте, вы для того и сделали меня своей доверенной: я спасаю вас от опрометчивых и безрассудных решений, являющихся следствием вашего проявившегося проклятья, которое мало-помалу разъедает вам разум. Вы мой король, но я полноправная хранительница вашего рассудка и сейчас я говорю вам нет. Дело даже не в противоречии, а в морали и возможных опасностях, — Итэр выслушивает не перебивая, изредка хмурясь, как будто о чём-то задумываясь, — Никто не станет в здравом уме так обходиться с безвинными человеческими жизнями. Быть может Вы всесильный, но отнимать у кого-то жизнь, а после возвращать её как ни в чём не бывало на место, чтобы «скрасить заточение сестрицы» – жестоко даже для Вас. Понимаю, ей этого хочется, но дождитесь момента, когда Ваша... наша страна расцветёт окончательно, готовая предстать её взору. Тогда она станет свободна и уже не будет нуждаться в "хоть каком-то общении", — когда та заканчивает, смотря на него поистине щенячьими глазками, тот лишь молча хлопает её по плечу, покидая королевские покои. Кассандре хочется кричать от безысходности, потому что проклятье снедает рассудок Итэра куда стремительнее, чем предполагалось. Наверное, она ещё должна была это понять, когда он заставил смотреть Дайнслейфа на происходящие интрижки между Люмин и Скарамуччей в Чайнике, чтобы разбить того морально. Как будто ему мало физической извечной агонии... Она знает, что Итэр далеко не пребывает в неведении, когда та ходит на своеобразное кладбище усопших жителей Тейвата – озеро мертвецов, где находятся души каждого падшего, но всё же он молчит, ни разу не упрекнув её за эти похождения. Скорбь и вина лежат на её плечах непосильным грузом, ведь в её понимании простые люди ни в чём не виноваты, что никто не заслуживал такой участи, но Итэр хотел, чтобы каждое Божество поплатилось сполна, воззрев, как гибнет его народ. Наверное уже тогда пошатнулся его рассудок, запятнанный неукротимой ненавистью. Раньше она служила ему верой и правдой, охваченная той же враждебностью, что и он, но после пробуждения проклятья изменилось всё: она сама, её мировоззрение и исчезнувшая правда – теперь Кассандра служит Итэру только верой, верой, что однажды всё изменится в лучшую сторону. Так или иначе они добились своего: восстала падшая цивилизация, их Родина, а массовое проклятье снято с каждого каэнриахца. С Дайнслейфа, о котором Кэсс старается лишний раз не думать, оно тоже было снято, однако Итэр вернул его ему в двойном объёме. Теперь его тело не просто рассыпается – оно гниёт, но замедлить этот процесс, как раньше, у него уже не выйдет. Итэр король, Итэр принц Бездны, Итэр старший брат, Итэр Божество, но самое ужасное, что со всем этим – он плохой человек.

Больше нет Тейвата

Только Каэнри'ах

Восставший на чужих крови и костях