Глава 4: «Похоть».

— Скарамучча, — произносит в рассеянном экстазе Люмин, — я даже... — с будоражащим волнением сглатывает слюну, — ...и не знаю, что сказать. — все её ораторские способности канули в Лету. Наплыв эмоций прилипает к рёбрам, пестрит изнутри. Увесистое чувство благодарности виснет на кончике языка, заставляя ту немо стоять в нежном оцепенении. — Вместо слов можешь вылизать мою обувь, — противно посмеивается тот, тем самым лопая эйфорический пузырь Люмин, безнадёжно закатывающей глаза. Ещё как-нибудь подберёт момент его отчихвостить, покамест – пусть живёт в своей нахальной беспечности, особенно после такого приятного и неожиданного подношения: не покладая рук воскрешал забвенный огород с утра до ночи, подготавливая почву и сажая семена и рассаду овощей. В сердце Люмин растаяли любые предубеждения касательно Странника: непредсказуемый? Определённо. Неотёсанный? Ещё как! Чересчур саркастичный? Несомненно. Но добрый – как бы не пытался скрыть это ото всех. В его непостоянстве ей начинает видеться свой шарм, хотя это всё ещё не было ей близко. Хочется до полного изнеможения соскабливать с его грязного языка всю эту похабщину; отмывать его, пока тот не станет излучать ангельское сияние. Видеть только эту сторону Скарамуччи, правильную и нежную, но тогда это уже будет совершенно другая личность: однообразная, неинтересная. Так ли ей тогда хочется этой скучной предопределенности? Или въевшиеся с корнем поспешные убеждения заставляют смотреть на него под неправильным углом? Люмин вертит головой: оставит пекущие мозг размышления на ночь. Фокусирует внимание на огородном участке, расположенном на соседнем от обители острове. Задумчиво трёт виски, как бы вспоминая что-то, пока Странник скучающе разглядывает без умолку чирикающих воробьев. — Вспомнила! — восклицает та, отвешивая подзатыльник Скарамучче. — Не понял. Это за чё мне щас было? — чешет ушибленное место, хмуро смотря на вдвойне повеселевшую Люмин. — У меня есть куча алхимических зелий, значительно ускоряющих процесс созревания овощей. То что зреет больше месяца – будет готово к употреблению в качестве пищи уже следующим утром, — заданный им вопрос был успешно проигнорирован, — Есть и рецепт приготовления этого чудо-элексира, только вот незадача... — пыхтит носом путешественница, — там из основного ингредиента птичья слюна. Впрочем, готовых запасов нам хватит ещё так на лет тридцать. — Предлагаешь после использования твоего "чудо-элексира" эту гадость жрать? — тот брезгливо морщиться и зябко передёргивается, словно встряхивающийся после купания пёс. — Брось, — ухмыляется, шутливо задевая того своим плечом, — оно способствует быстрому росту, а не вкусу. Хватит двух-трёх капелек, чтобы оснастить им почву всего участка, только заниматься прополкой сорняков придётся тоже немало, но хоть какая-то работёнка, а? — А псин чем кормить? До этого давал им "червивый", — вздыхая, закатывает глаза, явно намекая, что заскоки Люмин о чёрных силах ему всё ещё непонятны, — корм. Не подыхать же шавкам? — под "шавками" Сказитель подразумевает и бродячих всюду кошек. Тут есть и ещё животные: дикие кабаны, лисы, хорьки. Он даже оленя здесь видел! Откуда они, чёрт возьми, тут все взялись и как ещё не померли с такой безответственной хозяйкой!? Впрочем, в естественной среде их тоже никто не кормит, сами себе добытчики: скорее всего пожирают без конца плодящихся хорьков, ну а кабанина всякую растительность. «Благо участок обведён каменной оградой, плакала бы наша морковь». — проносится в голове у Странника. — У животных, присутствующих в чайнике, исчезает потребность в пище. Не спрашивай как, почему, зачем: я не знаю. Видимо, таковы законы этого Мира, заложенные его создателем. Однако сластить им языки временами нужно, так что сварганим каши: и себе, и им, — указывает пальцем на деревянную лестницу, ведущую на среднюю часть горы, где располагается относительно просторная поляна, — там станем выращивать зерновые культуры, правда почва в этом месте неплодородна, но зелья решат эту проблему. — Ты говорила они для роста, — озадаченно изгибает бровь, на что та, закатывая глаза, выдыхает сквозь поджатые в трубочку губы. — Они для всего. Всё, кончай сачковать. Дел невпроворот! — заключает Люмин, хватая того за запястье и уводя за собой в амбар, находящегося в пределах ограждённого участка.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Наверняка, если бы не чудеса алхимии – Люмин махнула бы рукой на это хозяйство, что обеспечит им пропитание, но теперь, по её прихоти, они, от которых уже жутко разит потом из-за невыносимо долгой работы, вынуждены заниматься этим под засильем палящего солнца. Скарамучча не привык к такой работе, как и путешественница: они, честно говоря, вообще мало что смыслили в огородной деятельности, но какие-то основы благодаря собственной наблюдательности знали. Люмин готова бесконечно благодарить Альбедо за рецепт элексира: если бы не он, то ни пшеницы, ни риса им было бы не видать – не те условия для их выращивания. Но работы по посадке это не убавило, отчего те пробыли на участке и поле до темноты, завершая всё окроплением почвы содержимым элексира. Если бы не вчерашняя возня Странника в огороде, то пришлось бы затратить значительно больше времени. — Ненавижу тебя, — утирая тыльной стороной руки стекающий со лба пот, изрекает изморённый парень, — если бы не эта чепуха про червивую жратву, то не пришлось бы сейчас маяться хуйнёй. — О, поверь, я была в Мирах где магия ничем не могла помочь трудягам. Представь какого им? — хихикает та. — Да срал я на них с высокой колокольни. Я сын Божества, а занимаюсь рабскими делами, — от каждого слова рикошетят отзвуки тяжкой одышки. — Теперь тебе не плевать на свою матушку? — зыркает на неё с придавленной грозностью в глазах, но решает смолчать. На обоих накатывает безудержное изнурение. — Я мыться, — сквозь ноющую в суставах боль встаёт с места, отлипая от стены амбара. То же самое делает и Люмин, после чего они вдвоём направляются в обитель, а вернее – в баню, что находится подле неё и которую не так давно растопил Скарамучча по поручению Люмин. По дороге не разговаривают: вся энергия иссякла, а оставшихся частиц едва хватает на совершение водных процедур. Под рдяной кожей всё ещё чувствуется отягощающее жжение, хотя солнце уже как несколько минут всецело скрылось за линией горизонта. Лежачий образ жизни сказывается на них обоих, высасывая из тела всю выносливость, потому, быть может, эта появившаяся в их жизни работёнка поможет держать себя в тонусе. По мере приближения к бане чувствуют, как начинают запаливаться изнутри: ни у одного из них нет сил сидеть и ждать, пока кто-то закончит отмывать себя от этой грязи. Спорить тоже совершенно не хочется, а что предпринять – не знают. Люмин вздыхает, останавливаясь перед входом в зданьице, после чего обращается к позёвывающему Сказителю: — Не уступишь? — Не уступлю. — Тогда идём вместе, — на секунду его словно прошибает током, заставляя поперхнуться неизвестно чем и лишиться в миг всей усталости. Смотрит на невозмутимо-утомлённую путешественницу, как на одичавшее животное, но сказать ничего не успевает: — будем стоять спинами друг к другу с разных сторон, если почувствую, что смотришь – убью, — произносит настолько спокойно, что Сказитель теряет дар речи, смотря вслед заходящей в помещение девушке. И даже не знает из-за чего горят щёки: возвращающейся усталости или всеобъемлющего смущения – или только заставляет себя думать, что не знает. На самом деле от её слов силы возвращаются в несметном количестве, отчего тот может хоть целый час прождать, пока та закончит водные процедуры. Касается подушечками пальцев пылающей щеки, завидя как-то неожиданно всплывающие в памяти образы работающей Люмин: мокрая от пота белая майка, облепившая точёное девичье тельце; стекающая по тонкой изящной шеи капелька пота и заползающая в линию промеж груди; чёрное кружево, выглядывающее из-под широких серых шорт, когда та находится в сидячем положении, а он – напротив неё, неосознанно смотрящий туда и не думающий ни о чём от чувства непреодолимого изнурения в минуту отдыха, зато теперь от этой отпечатавшейся в голове картины мысли опаляют кожу. Жар пропитывает каждую частицу его оболочки, а баня так и взывает к себе, чему он не сопротивляется: плевать, сама позвала, да и с чего бы ему не идти? Сказал же – не уступит. Заходит в предбанник, сразу отводя взгляд от снимающей с себя майку путешественницы. Пальцы, как наэлектризованные, подрагивают, а в серых шортах – таких же, как и у неё, которые те нашли в амбаре – становится до одури тесно. И хотя те донельзя свободные, сейчас ему кажется, словно тот узник тесного и неуютного латекса. Стягивает их с тела в первую очередь, небрежно бросая в корзину для белья, не глядя, так, что те чудом не пролетают мимо, повисая на краешке. За ними – трусы. Стало легче, но жар лишь усиливается. Слышит скрип дощечек позади, после чего наскоро снимает с себя обсидианового цвета майку, поворачиваясь в её сторону, чтобы пройти вперёд, но тут же в миг разворачивается, едва коснувшись взором внешней стороны девичьего бедра. Вспыхивает, перебирая всю известную ему ругань в голове. Неправильно это всё, чтобы бывший Предвестник, проживший столько столетий, краснел как двенадцатилетка при виде женской задницы – стыд-то невообразимый, но корчить из себя горячего самца было бы ещё позорнее. Просто быть сдержаннее: не так уж и сложно ведь. И хотя Люмин пытается казаться флегматичной – сейчас она кипит, как никогда прежде. Сердце бешено колотится, едва не ломая рёбра. Обжигающий ледяной шар царапает горло, пока та мысленно пытается придать данной ситуации оттенок незначительности. Стоит зажато, сконфуженно, чувствуя зыбление волосков на затылке. Затаивая дыхание, прислушивается к каждому звуку, сама стараясь не шуметь. Чего он застыл в этом проходе?! Нет, Боже! Не может она так вот стоять нагой, пока сзади копошится этот нерасторопный осёл. Но и не может же она отправить его под покровом ночи в хладное море, когда сама предложила эту идею, о которой успела пожалеть несчитанное количество раз под гнётом удушающей неловкости? От пекущего волнения шестерёнки под черепом начинают двигаться проворнее, ускоряя течение соображалки, отчего, вскоре, наружу проклёвывается воспоминание о горячих источниках, находящихся чуть поодаль от раскола горы, что застлана тропой, ведущей к следующему острову и расположена напротив обители. Меж этих двух скал будет спуск вниз по каменной лестнице, там же – непосредственно горячие источники визави с морем. И почему изначально это не пришло ей в голову?! — Скарамучча... — не поворачиваясь к нему лицом, робко начинает та, — выйди, оденься и я проведу тебя кое-куда, договорились?

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

«Десять раз уже могли бы помыться, десять раз дождавшись друг друга. Развели тут детский сад...» — выдыхает Странник, нежась по плечи в воде, окольцованной белыми камнями. Листья сакуры пропускают лучики света, изливающего от фонаря, что покоится позади древесного ствола. Гладь не устлана ветвями, опавшими листьями или умершими насекомыми – это кажется ему необычным, ведь уже достаточно много времени за горячими источниками никто не присматривает. Однако более мистического, чем самовосполняющаяся еда – быть уже не может, но и закрывать глаза на эти чудеса природы нельзя: что если их кто-то запер здесь намеренно, храня как денежные накопления на чёрный день? Или это был своего рода гуманный способ избавиться от них, мешающих чьим-то планам? Хотя скорее от путешественницы. Он-то кому насолить успел за два года забвения? Просто не повезло случайным образом угодить в чужой капкан. Исподней стороной запястья трёт глаза, глубже погружаясь в воду по линию подбородка. По телу растекается райское умиротворение, а былое давление в висках стихает окончательно, выпутывая из дебрей ясность ума. От мысли, что тот не сможет выбраться отсюда – нутро неприятно щиплет. Ему хочется думать, что это не конец, что тот ещё сможет встретиться с Нахидой. Чувство тоски болезненно изнывает под рёбрами, расползается по всему телу, терзая в клочья выдуманное им сердце. Каждый раз, когда тот позволяет себе связаться с кем-то узами привязанности – их словно обсекает какая-то незримая сила, безгранично карающая его за деяния прошлого, но в таком случае эта "кара" зародилась вместе с ним, поскольку с самых первых секунд своей жизни он был обречён на непрекращающиеся по сей день страдания. Быть может, он служит продолжением Эи, терпя на себе тяжесть воздаяния за её грехи, расплачиваясь за то, чего не совершал. А может, его пришествие в этот Мир – и есть самое настоящее согрешение. Неважно. Плевать. Главное – он чертовски устал. Да и путешественница, наверное, тоже... Четыре года безрезультатно пробегать в поисках брата, а после оказаться запертой ни с чем наедине с тем, кого она с трудом другом считает – та ещё трагедия. Ему по-человечески жаль её, а ведь он ведь даже не знает как её звать. Вероятно, только братцу известно её имя. Внутри вскипает интерес: рассказала бы она Скарамучче каким именем её наделили при рождении? — Ох, бл-ля-я, — ленно, словно кот, потягивается руками кверху с прикрытыми глазами. — Это ещё что за моветон? — раздаётся тихо-ласковый голос где-то чуть поодаль от него под аккомпанемент плеска воды. Если бы тот не наловчился моментально душить вспыхивающий стыд – разъярённо вскочил бы и накричал, но сейчас лишь слегка вздрагивает, рефлекторно прижимая ноги к нагому телу. — Себя спроси. Совсем охуела? — цепляется взглядом за присаживающуюся рядом фигуру, которая, в отличие от его, прикрыта розовым купальником с воланом. — Я и тебе плавки захватила, держи, — вытягивает руку, держащую чёрный однотонный предмет одежды, вправо, удерживая непоколебимый взор где-то на небе, дабы не смущать его своей беспардонностью. — Ты издеваешься? Это что, собачья шерсть? Они вообще чьи!? — зычно серчает тот, но от чувства безвыходности выхватывает плавательные трусы, незамедлительно натягивая на себя. Люмин забавляет его реакция. — Горо, он, э... наполовину пёс, — неловко чешет щёку, разворачиваясь лицом к зардевшемуся – то ли от гнева, то ли от смятения – Скарамучче. — А если он блохастый? Или вообще бешенством болеет? Ты что, даже не стирала их?! Ты вообще зачем припёрлась!? — от такой вопросительной давки у неё начинает кружиться голова. — Клянусь, ещё хоть один вопрос и я наэлектризую воду, — склабится та. Парню уж очень жаждется съязвить, но против обладательницы пяти стихий не попрёшь: уже уделала его однажды, уделает и дважды. Смолкает, обхватывая колени руками. От её присутствия жар расстилается в теле, преимущественно скапливаясь в паховой области. Вот укусил её чёрт прийти сюда: только-только предался успокоению, растворив похабные мысли в горячих водах источника, как всё вернулось в двойном объёме. С того момента, как тот впервые лицезрел её без одежды, на нём словно материализовались оковы бесовских наваждений, не желающие его отпускать, но "лицезрел" – довольно утрированное понятие, ибо в тот день на его теле запестрило несколько синяков в попытках стянуть с неё с нераскрытыми глазами эти несчастные одеяния, плотно прилипшие к телу из-за влаги. И хотя каждый сантиметр бушевал от яростного накала возбуждения, позволить себе даже мимолётный взгляд тот не мог. Разум гордился, член – жалел. Это дьявольское напряжение накатывает каждый раз, когда на ней не какой-нибудь мешок из-под картошки (а одежды подобной ему у неё нет). Ну а в последнее время она зачастила щеголять в откровенных нарядах, бесконтактно дёргая за ниточки, распаляющие Скарамуччу изнутри. Как же ему дико хочется снять это напряжение, мучающее его без конца. — Сыграем? — по прошествии нескольких безмолвных минут, заговаривает Люмин. — Во что? — тут же откликается увязший в раздумьях Скарамучча. — Не знаю... например в "две правды, одна ложь"? — и хотя раннее Сказитель не слыхал об этой игре, но её суть уловил быстро, исходя из говорящего названия. — Делать мне нечего, у меня скоро голодный обморок произойдёт, а тут ты со своими глупостя... — в мозг вклинивается осознание, что это неплохой шанс выведать для себя какую-нибудь интересную информацию – не в корыстных целях, но это поспособствует утолению жгучего любопытства, которое играет у него уже далеко не первую неделю, — давай. Начнёшь? — один уголок её губ содрогается в задорной ухмылке. — Так, — выгибаясь по-кошачьи в спине, та кладёт локоть на белый камень, задумчиво подпирая голову кулаком, — мне симпатичны крио-слаймы; я была влюблена в Чайлда; у меня в детстве был воображаемый друг. — Ты была влюблена в этого безмозглого кретина?! — давится воздухом, одуревая от сказанных ею слов, с чего-то сочтя второй факт за истину. — Почему нет? — едва сдерживается, чтобы не прыснуть смехом от вида очумевшего выражения лица Скарамуччи. — Посредственный недотёпа, неспособный грамотно выполнять свои обязанности и каким-то чудом оказавшийся в рядах Одиннадцати Предвестников Фатуи. Каждый раз, когда Царица ему что-то поручала – я думал это такая шутка, — беспощадно оплёвывает его имя, — ему бы шутом быть, а не занимать такую должность. Одно только его существование там уже способно осрамить имя Её Величества, — с лёгкой жестикуляцией в руках, которая пленяет взгляд Люмин своей изящностью, поносит несчастного Тарталью. Отрывая внимание от невесомых рук, путешественница посмеивается. — Он мой друг. Между нами никогда ничего не было, — улыбаясь, пожимает плечами. — В любом случае, я не отказываюсь от своих слов, — хмыкает он, — крио-слаймы, значит? — Люмин кивает. Этот факт кажется ему забавным: кому вообще могут импонировать куски слизи? Да и почему не пиро, электро, а именно крио? Потом подумает об этом, а сейчас приходит его очередь выказывать подноготную себя: — Мне нравится крепко заваренный чай; я считаю тебя милой и... — пока задумывается над третьим фактом, Люмин незаметно крутит головой, стряхивая возникший румянец с щеки, — мне раньше симпатизировала Сандроне, как искусная специалистка своего дела. — Предвестница Фатуи? — слышит одобрительное "хмх" из нераскрытого рта, после чего концентрирует внимание на лице Странника, пытаясь прочесть ответ в его глазах, ведь они – главные предатели человеческого тела, но сейчас они кажутся непроницаемее обычного. Прожигает того взглядом, он – в ответ, но безболезненно, с незримой победной усмешкой. Люмин раздражается до подёргивания нижнего века от тщетности выудить правду в его нечитаемых глазах, пока в конечном итоге не сдается, решая попытать удачу методом тыка: — я ничего не знаю о твоей бывшей коллеге, но смею предположить, что третье ложь. — Вот это самомнение, — противно усмехается Скарамучча, намекая на то, что та сочла второй факт за истину. Возмущённая Люмин хочет что-то сказать, но вовремя тушит в себе полыхнувший огонёк злобы, словно горящую спичку, решая не поддаваться на провокации. — Теперь ты. — Так ты не сказал мне, что из этого ложь! — негодующе скрипит зубами. Да, ей поистине было интересно узнать, считает ли он её милой, однако признаться ему в этом равносильно прыжку в бездонную яму. Ну и насчёт той Предвестницы было бы неплохо узнать: незачем, но расширения кругозора ради. Может это послужит почвой для выращивания новых тем для разговора? С кем ещё ей здесь сплетничать, кроме как с запечатлённой на фотографии Паймон? — А я по своим правилам играю. Продолжай, — верно, они же не обговаривали условия перед началом, так что и предъявить ему собственно и нечего. Люмин нервно выдыхает. Ничего страшного: клин клином вышибают. — Три правды, одна ложь, — усложняет правила, — Я умею летать, — следит за равнодушием на лице Скарамуччи, — я бы поцеловалась с тобой, — улавливает взглядом просочившуюся складку меж его бровей, — мой брат принц Бездны... — на лбу выскальзывают едва заметные линии, — ...и меня зовут Люмин. Зябкий холодок проходится по спине. Если бы он обладал сердцем – оно бы пропустило два, а то и четыре удара. Скрещивает руки на груди, окунаясь в воду до середины шеи. Беззвучный скрежет образуется от шевеления сомкнутых воедино зубов. Кусачее напряжение сковывает, притупляя мышление: вот второй факт был вообще не к месту! Нет, ему конечно до безумства любопытно, но отклики организма на её слова сводят его с ума. Да и чёрта с два она поведает ему правду после того, как тот отказался делиться с ней своею. Думая о последних трёх – забывает о несущественном первом. Сомнения претворяются в тесную клетку вокруг него: насчёт третьего тот единовременно уверен и нет, ибо, кажется, она упоминала об этом как-то вскользь, да и сам однажды заводил разговор на эту тему с Дендро Архонтом, но в подробности никогда не вдавался. То, что её именитый в своей неизвестности братец как-то связан с Бездной – ежу понятно, но чтоб настолько... Принимает решение склониться в сторону правды. Последнее... задала так задала, чертовка. Три правды, одна ложь... — Я пошёл, — поднимает руки кверху в знак капитуляции, чем заставляет поморщиться соперницу, граничащую между разочарованием и ликованием. — Даже не попробуешь угадать? — раздосадованно куксится. — Я знаю ответ, но озвучивать его не собираюсь. Всё, хватит мозолить мне глаза. Я устал и вообще... — Люмин, — воззривается с лёгким удивлением на неё, — меня зовут Люмин... — голос пронизан робкой нежностью, заставляющей пробежаться по мужской спине табун будоражащих мурашек. Ясное сознание сотрясает гром: не ждал, совсем не ждал того, что она впустит его за кулисы своей сцены. И хотя оба негласно для себя решили, что секреты потеряли всякий смысл перед друг другом – раскрывать занавес было... необычно. Но поддаться на поводу излияния тот не смог, будучи насильно придавленным собственной гордыней, заключившей его в оковы отживших давно себя принципов. — Да я понял, — с напускной апатичностью вторит он, тем самым ввергая путешественницу в бешенство: да как так-то, блять!? Кем себя возомнил этот червяк!? Скарамучча – первый, ради кого та удосужилась извлечь из потаённого местечка разума на свет такое откровение, а в ответ слышит три слова таким будничным тоном, который зачастую используют при обсуждении погоды! Хочется схватить его за волосы, окунуть лицом в воду и не двигаться до тех пор, пока тот не перестанет брыкаться, мучительно задохнувшись; кончики пальцев прожигают прескверные чувства. Нет, такие мысли – чересчур. Благо, она не её брат, оскверненный наследственным пороком. Это просто чертовы провокации, будь они неладны. Бывший Предвестник встаёт с места, невольно опрокидывая в воду стекающие по телу капельки воды. Путешественница засматривается на лёгкие очертания мышц, едва заметно выступающие кубики пресса, а когда разворачивается к ней задом – на средней длины мраморные плечи. Мико постаралась на славу. Даже гнев как-то угас в пленении его красоты. Хватается за мужское запястье, когда тот делает шаг вперёд, намереваясь пойти в обитель. Странник озадаченно разворачивается к ней лицом, но взглядом не встречается: она стыдливо упёрлась им в холмики коленок, высунутых из-под прямой поверхности воды. — Чё такое? — пытается выскользнуть из её руки, но та лишь крепче сжимает его запястье. Прилипла как банный лист: покоя нет от неё нигде! — Выпьем? — понуривает голову, скрывая глаза за склонившейся вслед чёлкой. Он не ослышался? — На какие шиши, да-ра-га-я Лю-мин? — не улыбаясь, с издевательской членораздельностью проговаривает её имя. — Запасы из погреба есть. В основном все от винокурни «Рассвет», — завидя мрачное недоумение, сплетённое с недоверием, на лице Сказителя, та продолжает сказанное: — подарили мне за всякие заслуги и помощь. Ещё не подвернулась оказия ими воспользоваться, — поднимается на ноги вровень со Скарамуччей, что был ненамного выше неё. — Делаешь всё, чтобы я забыл, что такое "сон", — нервно вздыхает тот. — Полагаю... — Это да. Пошли уже, — наконец выдёргивает запотевшую руку из её расслабившейся хватки.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

Под лестницей обители, ведущей на второй этаж, оказывается всё это время был скрытый напольный люк, сделанный из того же дерева, что и пол. Как тот смог проглядеть это место – ему неясно. Заходить внутрь не стал, помещение тесноватое, да и сверху видно достаточно: каменные стены с двумя невысокими сводами, один из которых разделяет по два серванта, стоящих с одной стороны и ещё два – с другой. И впрямь, там находятся симпатичные бутылки вина, самое высококачественное из которых, несомненно, одуванчиковое, родом из Мондштадта. Скарамучче прежде не приходилось пробовать его, однако разве может разочаровать настолько хвалёная выпивка? Да и хуже водки, что пользуется большим спросом среди алкоголиков в Снежной, уже ничего по вкусу быть не может. Переставая разглядывать это узкое местечко, переключает своё внимание на сосредоточенную Люмин, что с особой тщательностью выбирает им выпивку на эту бессонную ночь. Облекшаяся в кипенно-белый халат из велсофта, она выглядит хорошенькой: домашняя, непринужденная, такая живая что ли. Люмин подобрала одеяние и Скарамучче, предоставив махровый халат тёмно-синего цвета под стать волосам. Спрашивать откуда не стал, наверняка очередной Горо впопыхах, сваливая отсюда по утру, оставил. (и почему он запомнил имя этой псины?) — Нашла! — радостно восклицает, беря в свободную ручонку чёрную бутылку. В первой руке – одуванчиковое, а вот содержание второй ему было неведомо, но всё четче становившееся изображение, по мере приближения к нему Люмин, наталкивает на мысль, что это вино родом из Фонтейна: на этикетке красуется безликий силуэт элегантной дамы с громоздкой вуалеткой. Этот головной убор пользуется крупной популярностью у здешних там девиц. Не обмолвившись ни словом – выкрадывает из расслабленных девичьих рук алкогольные напитки, после чего прытко юркает в зал, размещаясь на диване. Путешественница же усаживается на корточки напротив кухонной стойки: сонным взглядом ищет стеклянные бокалы, что хранятся здесь и, найдя, замечает коробку из-под настольной игры "священный призыв семерых". Забирает необходимое и присаживается на кресле напротив Сказителя. — А ты, видно, любишь игры, — хмыкает он, пока та бесстрастно извлекает из коробки её содержимое, — очередная затея, нацеленная на то, чтобы выведать обо мне больше информации? Что ж, ты можешь просто об этом меня расспросить. — Как будто ты ответишь, — не отрывая серьёзного взора от кипы игральных карточек, механично отвечает на его вопрос. Вспоминает значения карт и непосредственно правила, параллельно обдумывая на что те будут играть, — к тому же... — поднимает на него раззадоренный взгляд, — так неинтересно. — Слишком самонадеянная, — заражаясь её раскалённой решимостью, не без ехидной улыбки произносит тот. — Придумала на что играем? — пока разливает по бокалам алую жидкость – получает одобрительный кивок в ответ на свой вопрос, но озадачился убедительности ради: по взгляду и так всё было ясно.

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Счёт 6:4 в мою пользу. Какая жалость! А сколько уверенности было... — осоловело поглядывает украдкой на кливидж её халата, сглатывая горячую слюну. Переводя взор выше – усмехается огорчению, омрачившем её лицо. Дожидается сорвавшегося с пухлых губ вздоха смирения, после чего приступает к обдумыванию трёх честно заслуженных вопросов. Подпирая тыльной стороной руки щёку, задумчиво, с безупречной размеренностью, стучит пальцами по столу, сверля потолок в ожидании какого-нибудь наития, нисходить которое, кажется, не намеревается. Даже как-то раздражение, словно морось, накрапывает на душу. Трёт виски, поднимая взгляд на Люмин, скучающе разглядывающую какую-то противно жужжащую муху. Нежно-розовые губы, смоченные слюной, блестят от влаги; в зияющих устах виднеется прижавшийся к нижним зубам кончик языка, а взгляд до того рассеянный, что не оставляет Сказителю никаких сомнений – она пьяна. И хотя на дворе поздняя ночь, спутать сонного с поддатым тот не мог. Может ли он тогда не сдерживаться в своих вопросах, ограничивая всякое приличие? Вряд ли в таком состоянии возмущение перевесит безудержное желание излить все свои секреты, которые время от времени надо с кем-то разделять. Лишь бы самому в пелене пьянства не наговорить всякого. — Не томи, ну, — не выдерживает затяжного безмолвного раздумья Люмин. — Как раз собирался начинать, — сердитое цоканье вылетает изо рта. Нужно начать с чего-то интересного, но не выползающего за рамки пристойности, — расскажи-ка о своей жизни до прибытия в Тейват. Какая она была? — смотрит на него с такой растерянностью, словно тот потребовал вычислить какое-то математическое уравнение. Она вообще поняла его вопрос? Молчит где-то с минуту, пока, в какое-то мгновение, её взор не становится трезвее. — Наш род живёт под проклятьем, — вообще, его вопрос был не об этом, но интригующее начало звучит многообещающе, потому Странник не спешит прерывать её, — потомство людей нашей крови – всегда разнополые близнецы, не бывает исключений, никаких. Можешь представить насколько сильно разветвлено наше родословное древо, если проклятье было обрушено больше пяти тысяч лет назад? Все мои родственнички нехило так расплодились, но беда проклятья не в этом. Беда в том, кто раньше вылез на свет, — в разожжённых в груди интересе и напряжении, Скарамучча насупливает брови, — первенец хранит в себе невообразимую жестокость и необъятную силу. Представь, что сочленение этих двух значений находятся в хрупком хрустальном шаре, а этот шар заменяет человеку сердце, которое рано или поздно остановится, а в нашем же случае – разобьётся, извергая наружу эту опасную смесь. Однако, что-то должно разбить этот шар, пробудить в человеке неистовую ненависть. Просто так, по инерции, ничего не случится. Итэр, мой брат, старше меня на несколько минут, потому носителем проклятья стал он. — Думаешь, что возглавленный им Орден это исход проклятья? — Люмин отрицательно мотает головой. — Последствия от него куда хуже, чем Орден Бездны. Несравненно хуже, — смолкает, о чём-то задумываясь и безотрывно буравя непроницаемым взглядом кукольный лик. Когда Скарамучча уже собирается что-то промолвить, Люмин продолжает недосказанное дальше: — Та бескрайняя ненависть о которой я сказала ещё не пробудилась, но надолго ли это – мне неизвестно. За время моего сна, Итэр стал куда более... зрелым и сдержанным. Мы всю жизнь провели бок о бок, я знала его другим: неусидчивым мальчонкой с пылким нравом и взрывным характером. Такому как он было бы не под силу сдержать ненависть после пережитого в Тейвате. Я... я не знаю, как ему удалось отсрочить это. — А как бы проявилось это его проклятие? — Он бы уничтожил ваш Мир, — Скарамучча замирает: вот те на... — в лучшем случае бы ограничился порабощением всех наций, что пресмыкаются перед своими Божествами, которых бы Итэр убил без угрызений совести на пару с Селестией, — от услышанного встают волосы дыбом. Даже как-то предъявить захотелось за то, что эти два незваных чужеземца пришли в их Мир, зная, что вполне могут подвергнуть его немыслимой угрозе. Вероятно, от их Родины уже давно ничего не осталось, а причиной этому её ненормальная родня, вот и скитаются по Мирам, уничтожая полюбившиеся. Благо, что перед ним сидит не первенец, но даже так, он нисколько не сомневается, что Люмин по горло в чужой крови. Невозможно обрести звание героини, не запачкав руки. Сколько его подчиненных она перерубила, когда тот ещё был в рядах Предвестников? Сколько мелких бандитов? Монстров? Косвенно, она даже стала причиной гибели Синьоры. И ему, пленённому очарованием её глаз, подобных расплавленному золоту, было сложно поверить в факт того, что руки этой ангельской красоты девушки запятнаны в чьей-то крови. Впрочем, он и сам не невинный, верно? — От рук моего семейства, — она притупляет помрачневший взгляд на своих коленках, сжимая в кулаках ткань халата, — прекратили своё существование множество цивилизаций. Кому-то удавалось погибнуть, не дожив до момента пробуждения в себе всепоглощающей ненависти, а кто-то просто смог найти тихий Мир, где ничто не способно стать источником её пробуждения. Да и проклятье проявляется всегда по-разному, но, как правило, ни один исход не бывает хорошим, — утыкается лбом в ладонь, пытаясь приглушить в нём возникшее резко давление. Хочется что-то ещё спросить насчёт этого, но нещадное помутнение разума вынуждает оставить расспросы на потом. — Я туго соображаю, не обессудь. Надеюсь вспомню по утру твой рассказ, — для бухой она рассказывала очень даже сносно. Быть может, выпила недостаточно? Следующие два вопроса трезвому уму задать бы он не решился: надо ещё споить. Из головы как-то моментально выветривается прошедший разговор, пока тот подливает вино в бокал сожительницы. Ставит на край стола опорожненную бутылку, пронзая выжидающим взглядом Люмин, от которого ей становится не по себе, но отказываться от полусладкого алкоголя, привезенного из Фонтейна, она не стала, да и сама же предложила напиться, так чего тушеваться? — Слушай, — делая два жадных глотка, встаёт с места, приближаясь с правой стороны к напрягшемуся Сказителю. — Э, — с натянутым возмущением наблюдает, как Люмин присаживается подле него на диван. Пихает пальцы ног в девичью щиколотку, — дистанцию соблюдай. Чё тебе на кресле не сидится-то? — Ну, начнём с того, что это мой дом, а закончим тем, что это мой дом, — фривольно улыбаясь, раздвигает руки, — Как тебе удалось сблизиться с Нахидой? — Вообще-то вопросы должен задавать здесь я, — мгновенно сдаётся под натиском её пытливых глаз, — тут надо лучше спрашивать: как ей удалось сблизиться со мной? Ну, я не знаю... — непроизвольно соприкасаются коленками – Скарамуччу словно прошибает электро-разрядом. Резко вздрагивает, отдёргивая ногу в левую сторону, — К-Кусанали довольно своеобразная. Говорила, что ко мне у неё была неведомая тяга, которой она не сопротивлялась, потому что увидела во мне что-то родное. Ну и стала меня опекать, как малое дитя, — в общем-то, Странник был и не против, но добавлять это в свою лаконичную историю не решился. Ненасытная Люмин руки решает не опускать, хватая его за ворот халата и дёргая на себя. Слишком близко. — Да чё тебе ещё надо, а? — под иллюзионной завесой раздражения прячет возникшее смущение, но едва заметная дрожь в голосе подставляет. — В какой день она поняла, что ты – прям её?! — от её дотошности хочется спрятаться в каком-нибудь беспросветном мороке неизвестного никому чулана. — А мне почём знать? — увеличивать дистанцию между ними он, видно, не торопится, скрыто для неё, даже для себя, наслаждаясь её опаляющим лицо дыханием, — Ну... — и сам уже не знает: сдаётся под действием вдарившего в разум алкоголя или внутренних потаённых желаний поделиться с ней об этом, — в один день я пошёл делать ставку на собачьи бега, а её кто-то за хвост потянул идти со мной. После... Да отодвинься ты уже, изо рта у тебя воняет! — Люмин виновато отстраняется от вдохнувшего свежего воздуха Сказителя, но не по названной причине едкого запашка – он солгал – просто, казалось, что сантиметры между ними испарялись с каждой секундой, делая их лица всё ближе и ближе друг к другу. Ещё немного и та неосознанно скинула бы камешек в кратер спящего внутри Скарамуччи вулкана, спровоцировав его извержение. Возбуждение окатило бы с головой, но что-то ему подсказывает, что до этого недалеко осталось. Ещё один успокаивающий вдох, и он продолжает: — мы пошли изучать блохастых, ну и какие-то полудурки додумались притащить на забег хромающего пса. Не знаю, что там было у него с лапой, но по виду уже было ясно всё. — И-и-и? Дальше что?! — Люмин видит, как тот скалится и хмурится в профиль, не желая продолжать дальше от сковавшего его стыда. — Ну после этого дня она прилипла ко мне, как не знаю кто, — Люмин всё ещё было недостаточно: она явственно видит, как тот притаивает под сердцем какие-то значимые детали. Скрещивает руки на груди, закидывает ногу на ногу и с демонстративным выпытывающим негодованием вперяется взглядом в Сказителя, у которого нижняя губа содрогается в неизбежном поражении. Да чёрт с этой девкой! — я сделал что-то очень тупое: поставил на хромого пса. Ну и проиграл... миллион моры. — Обалдеть... — девчачье тело жидко растекается на диване. Ей действительно невдомёк, отчего тот сделал такой выбор: деньги всё равно идут в кошель организации, что устраивает эти забеги. К тому же такая гигантская сумма. — Почему? — Мне стало его жаль. Хочется чтобы в этот момент он, э... не был один, никем не признанный. Меня вели чувства справедливости и, наверное, сострадания, — чувствует, как сердце клокочет от тахикардии, а по телу разливается приятная дрожь: Люмин встречала и самых ярких добродетелей, и бесстрашных воинов, отдающих сердца за свою Родину, и светлой души волонтёров, но каждый из них, пусть и бескорыстно, но извлекал какие-то частицы выгоды из своего добродушия, а здесь – ставка, от которой лишь невидимая доля пойдёт на пропитание псу, который даже не осознает, что за него кто-то в душе болел. Для Странника эта ставка же крупный бесплодный убыток. Теперь Люмин догадывается, почему Нахида в этот день привязалась к нему. — А ты всё-таки сопливый в душе, — несильный тумак прилетает в мужское плечо. Скарамучча цокает, слегка засматриваясь на прикусывающую в смехе нижнюю губу Люмин. — Иди убейся. А лучше-ка ответь мне на оставшихся два вопроса, — пока шла душевная болтовня – вино с корнем въелось в почву сознания, окутав туманом все его зоны. Это опьяняющее ощущение закаляет решимость, — ты бы меня поцеловала?

что?

Кажется, словно все внутренности каменеют, не давая возможности двинуться – это оцепенение поражает обоих. Язык утопает в обилии быстро накапливающейся слюны. Беспорядочные мысли смешиваются в разноцветный комок, теряясь во мгле их безбожного пьянства. Не смеют рушить зрительный контакт, пытаясь прочесть чувства друг друга – без толку, но от образовавшихся уз, соединяющий их горящие глаза, отцепляться даже не хочется. Кажется, что на диване останется влага от безудержно потеющих ладоней: не верится, что он это спросил. Обоим не верится. Почему это обжигающее волнение ощущается так остро? Пронзает в чудовищной безжалостности, не давая и секунды на облегчённый выдох – почти не дышат, а ведь в планах Скарамуччи было напиться до предела, чтобы не чувствовать зажимающего в тиски стеснения: легко спросить, и так же легко забыть о легко сказанном ответе. Это провал. — Прости, если хочешь, то можешь не от... — Люмин кладёт свою руку на его, чувствуя бешеное биение сердца в груди, которое уже готово выпорхнуть наружу из тесной клетки в двадцать четыре ребра. Охлаждающие мурашки ползут по мужской спине от этого соприкосновения, которое тот не спешит прерывать – хоть бы её рука была намазана нерастворимым клеем. Неожиданно, её полураскрытые и отчего-то искусанные губы становятся слишком близко к нему, но отшатываться, как сделал бы это на трезвую голову, Скарамучча не собирается. — Позволишь? — тлетворное здравомыслие догорает окончательно, отпуская руки разгорячённых тел над пропастью забвения. Мгновенная смелость бьёт ключом, но этого мгновения им обоим хватает, чтобы прижаться друг к другу и слиться в коротком поцелуе. — Всего один раз... — на миг разрывает этот сводящий с ума контакт, чтобы произнести эти три слова, которые Люмин не успела даже осознать, как он вновь впивается в неё с немыслимой жадностью. Одновременно слегка приоткрывают горящие глаза, безмолвным взглядом вопрошая – правильно ли поступают? Да к чёрту эту правильность: когда они вообще поступали по совести?! Эта ночь останется лишь неловким воспоминанием, так и не сумев перетечь во что-то большее. Поддаться бесовскому искушению – это естественно. Это ничего между ними не изменит.

А?

— Чё такое? Ты в порядке? — его недоумённый взгляд сползает с её сморщенного лба до дрожащих ступней, пытаясь понять причины её резкого отстранения и... отчего-то побледневшего лица. Погодите-ка...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Прости... — тихо произносит Люмин. Более убитым Сказитель себя прежде не чувствовал: даже увенчавшаяся унизительным поражением попытка стать Божеством не ощущалась так прескверно, хотя бы потому, что там он потерпел провал из-за превосходства соперника, здесь же – сама судьба втоптала его в грязь. — Ничего, — и всё же вымещать притаившуюся в нутре злобу на заблевавшей его приятельнице он не намерен. Чёрт: ну на стол хотя бы! Благо хоть в рот не прорыгалась ему, на том спасибо, — Ты как? — Паршиво, — неозвученное «заметно» пролетает в сознании, пока тот сжимает в задубленном кулаке единственные две длинные прядки её волос, что, действуя ей на нервы, постоянно высовывались из-за ушей, препятствуя свободному извержению желудочных помоев в кусты позади дома. Наконец, сидящая на коленях путешественница, поднимается на ноги, вытирая запястьем испачканный в рвотных останках рот, тем самым заставляя Странника мозгло передёрнуться от этого мерзкого зрелища: аж самому прорыгаться захотелось. Вздыхает, осознавая, что оно и к лучшему. — Оба забудем о том, что между нами было. Считай, что твой желудок нас спас, — под рёбрами тихо от собственного ответа, хотя ещё несколько секунд назад он ощущал себя хладным трупом, что от сокрушившего его разочарования перерезал себе глотку. Не настолько уж возбуждение притупляет ему рациональное мышление, чтобы сейчас, протрезвев в какой-то степени, он был готов захныкать перед ней от несостоявшегося секса, который с самого начала был между ними невозможен. — Как это: «забудем»?! — негодование прилетает ей тумаком под дых, потому что для неё произошедшее – даже близко не то, что можно просто взять и забыть. Это был её, чёрт возьми, первый поцелуй. За свои нескромные шестьсот лет она только и делала, что скиталась с братом по Мирам, не позволяя себе никаких коротких интрижек: не до этого ей было, ибо голова всецело была занята поисками того места, которое они могли бы однажды с уверенностью назвать своим домом. — Ну вот так, — потирая уголок заплывшего от сонной пелены глаза, равнодушно отвечает Странник, — возьмём и забудем. Если мозгов хватит, то сама догадаешься почему. — Не догадаюсь! — вцепляется ногтями ему в предплечья, готовая прожечь его зеницы дотла. У неё нет намеренья продолжать прерванное – это словно выдернуть из стебля недозревший огурец, а после пытаться всадить его обратно, но принять безразличие Скарамуччи она не могла, хотя сама с трудом осознаёт своё ощущение послевкусия от произошедшего, но ей хотя бы не всё равно! — Что ж, значит ты тупая, — уже более раздражённо вторит ей, расточая хранившуюся в чреве желчь. Люмин поджимает губы, расслабляя протыкающие ногтями кожу руки и вперяя взгляд в пересечение берегового песка и близрастущей травы под их ногами. Ну, конечно, на что вообще она надеялась? Знала же какой он, и всё равно полезла на рожон. Тем не менее, по-прежнему не понимает: к чему были этот провокационный вопрос и мимолётный отклик на её действия? Люмин бы послушала его никчёмные оправдания, но, видать, не дождётся. Как он там выразился: "сама догадаешься"?! Грёбаный... грёбаный эгоцентрист, играющий на чужих чувствах! — Чтоб ты сдох, ублюдок, — ненавистно цедя сквозь зубы – спешно ретируется, явно уязвлённая его словами. — Поной мне ещё тут, — прищёлкивая языком о нёбо, приглушённо бросает всугонь уже исчезнувшей за стеной обители Люмин. Зарывается шеренгой пальцев в копну иссиня-чёрных волос, придавливая под ладонью выступающий на лбу пот. — Чёрт...

─── ୨୧ ─── ≽^• ˕ • ≼ ─── ୨୧ ───

— Ха-ха-ха-ха! — заливистый злодейский смех рвётся порывистым вихрем изо рта, — Ах, Дайнслейф! Опиши мне в красках весь тот гнёт, что топчет твоё сердце, плененное чувством любви к моей сестре. Так ли сильно тебя точит изнутри? Прошу тебя, друг мой, — последние два слова из его уст звучат хуже любых издевательств, — не сдерживай слёз – разрыдайся. Ничто не лечит так, как слёзы, разве не так? — Если бы Люмин только знала, в какое чмо ты превратился... — платой за произнесённые пленным слова служит мощный удар в солнечное сплетение, от которого тот, болезненно сгибаясь в три погибели, выкашливает наружу чёрную кровь. — Моя сестрица даже не узнает об этом. К тому же, это ради нашего всеобщего блага: уничтожить предателя и физически, и морально. Мы расколем твою низменную душу на два куска. — Именно п-поэтому ты, как конченный извращенец, подглядываешь за... — мучительно кряхтит от снедающей его изнутри боли, — её ли... личной жизнью. — Гниющей падали, вроде тебя, не понять мышления Высших Существ. Да, может мои методы не совсем... этичны, но так или иначе – они принесут пользу этому Миру. — Какую? П-полелеют твою жажду отмщения? — если бы у мученика остались силы – эти слова претворились бы в едкую слюну, выплюнутую под ноги этому сумасшедшему палачу. Дайнслейф не сомневается в том, что прежнего Итэра здесь нет – это новая личность, сгубившая старую и живущая в абсолютной ненависти, ставшей его путеводителем в отведённом ему времени. Как так вышло, что извечно задорный, жизнерадостный мальчишка превратился в это? Он похож на умалишённого монстра из книг в жанре ужасов, которые они когда-то читали вместе. Дайнслейф уже не помнит, сколько прошло со времени его пребывания в этой темнице, но невыносимые муки не отпускают его ни на секунду: ему вырывают волосы; вырезают грязные слова на теле; сыплют соль внутрь зияющих ран; дёргают за страдальческие узы и ковыряют гвоздями непрестанно гниющую в некоторых местах плоть. Итэр садится на корточки перед измученной тщедушной фигурой. — Твоя судьба ведь могла быть другой, Дайн, — всаживает отросший ноготь в разлагающуюся зону у его виска, — почему отрёкся от меня? От своей страны? Присоединись ты к Ордену... — колупает гнилую плоть, принося неописуемую боль бывшему соратнику, — ...всё было бы хорошо, впрочем... это уже неважно. Хочу сказать, что у меня нет как такового намеренья подглядывать за Люмин в Чайнике: просто не следя за происходящем внутри – я банально буду пребывать в неведении о способе твоих душевных пыток. Такого упущения я допустить не могу. — быть может, если бы Итэр не был в курсе о том, какие чувства Дайнслейф питает к его сестре с первого дня, как познакомился с ней – не вовлекал бы её в эту адскую пучину своего бескрайнего безумства. — А что насчёт п-проклятья Селестии? — от услышанного Принц Бездны угрюмо цыкает. — Будь они неладны – эти проклятья... Прохода от них уже нет, — тяжко вздыхая, трёт меж пальцев переносицу, — Но это самый тупейший вопрос, который ты мог задать. Разве не очевидно, а? Ничего я делать не буду с ним, я потому и позволил этому куску воска разделить с Люмин своё временное заточение: он не способен к деторождению, а значит и породить на свет двух ублюдков, что однажды прикончат меня, не смогут. Скажем, если бы она пригласила в ту ночь в свою обитель этого мрачного адепта, то я бы без колебаний избавился от него. — А если бы... дети в-всё-таки появились? У-у-убил бы их? — Ты считаешь, что в Небесном Порядке одни законченные кретины, которые не продумали бы этот момент? Одно моё прикосновение к этим исчадьям ада и, считай, моя песенка спета. Попытаюсь лишить их жизни на расстоянии – мой удар будет смертельно отражён защищающей их аурой, — неизвестных раннее Дайнслейфу подробностей хватает, чтобы сложить в голове полноценную картину: после попытки противостояния Божествам пятьсот лет назад, разгневанная Селестия обрушила на Итэра проклятье из-за которого дети его крови станут причиной его гибели, как бы тот не изворачивался, а так как их кровь с сестрой-близнецом едина, значит и потомство каждого привело бы к одному исходу. Однако, летальная участь брата Люмин не грозит. — потому допустить контакта моей сестрицы с тем, кто способен обрюхатить её – я не могу ни при каких условиях. В моих руках целая страна, а значит подыхать мне точно нельзя. Пока что. К тому же, кто будет мучить тебя после моей смерти? — широченная улыбка едва не рвёт ему щёки, — Так, что-то я засиделся здесь. Пока что ожидай прихода палачей, они не задержатся. После раскатистого звука схлопнувшихся железных дверей, кровоточащие уголки губ Дайнслейфа расползаются в полуулыбке. Итэр, как же ты просчитался с "куском воска".