Часть 3.1

Кави отказался от ужина. Точнее, снова притворился спящим, когда Аль-Хайтам, приоткрыв дверь в его комнату, негромко позвал его к столу, за секунду до этого заметив, как взметнулось вверх скомканное одеяло. Постояв пару мгновений в проходе, Аль-Хайтам тяжело вздохнул и вернулся в кухню. Нет, это точно Кавех — упрямости ему и в детстве, похоже, было не занимать. Ужин прошел в одиночестве. Аль-Хайтам торопливо съел тарелку нелюбимого супа, накрыв еще одну небольшую порцию, погорячее, крышкой и плотным полотенечком, чтобы не остывала. Если Кави отказался есть сейчас, не факт, что он не захочет кушать позже, а если маленький и без того истощенный ребенок будет ходить по его вине голодным, Тигнари ему откусит голову. Даже несмотря на то, что этот ребёнок — Кавех. Аль-Хайтам покачал головой. Особенно потому что этот ребёнок — Кавех. Тишина в доме по-прежнему была непривычной, а одиночество за ужином угнетало, и Аль-Хайтам не понимал, почему. Они с Кавехом часто ели по одиночке — архитектор вечно пропадал в проектах, когда был дома, и перебивался, в основном фруктами, редко когда полноценно и плотно ужиная — но ни разу на плечи не давило пустотой и холодом. Аль-Хайтам словно был дома один, словно привычного ему Кавеха никогда не существовало, словно он жил в какой-то параллельной вселенной, где ему не приходилось делить быт с шумным, эксцентричным соседом. В комнате его было мертвенно тихо, совсем не так, даже когда Кавех отсутствовал, а словно случилось непоправимое и Светоч Кшахревара повторил трагическую судьбу своего отца. Поджав губы, Аль-Хайтам мотнул головой. Что за бред! То, что Кавех уменьшился раза так в три и глупее стал раз в сто (не то, чтобы он и обычный шибко рациональными мыслями сыпал, хах) ещё не значило, что он исчез навечно, как растворяется сахар в чашке кофе. Конечно, будь тут Тигнари, он бы на такое только махнул хвостом и доходчиво объяснил, что сахар можно вернуть, стоит лишь выпарить из чашки всю жидкость, но Аль-Хайтам не был силен в различного рода химических экспериментах. Аль-Хайтам предпочитал облекать свою жизнь в слова, пусть и редко произнося их вслух. Малыш Кави походил на раненого мелкого зверька, слишком сильного побитого жестокими людьми и не желающего и носа казать из своего убежища даже после доброго отношения. Ладно-ладно, он боялся конкретно Аль-Хайтама и боялся лишний раз мелькать у него перед глазами, хотя Аль-Хайтам искренне не понимал, чем мог напугать маленького ребёнка. За всё проведённое вместе время он ни разу не поругал его, не наказал, не сделал больно, даже поддался на его глупые капризы и отказы коммуницировать по-человечески. В голове даже мелькнула шальная и дурацкая мысль, что, возможно, он так же баловал собственных теоретических детей, слепо идя у них на поводу и позволяя если не всё, то почти всё в пределах разумного. Аль-Хайтам фыркнул, негромко звякая пустой тарелкой о раковину. Представить его с детьми было сложно, а с собственными — практически невозможно. Рука, споласкивающая пену под прохладной водой, дрогнула. Кави бы он тоже никогда не представил уменьшившимся, совсем как Малая Властительница Кусанали, спасающая Сумеру от скверны. Торопливо вытерев руки полотенцем, Аль-Хайтам ринулся в кабинет. Что если здесь то же самое? Вдруг Кавеху пришлось защищаться от чего-то более серьёзного, чем простой пиро-маг Бездны? Вдруг он изо всех сил старался выжить, бездумно вливая в свои атаки дендро? Были ли поблизости артерии земли, которые могли бы странно отреагировать на огромное количество элементальной энергии и просто откатить Кавеха на двадцать лет назад, впитав в себя всю его силу? Возможно, что-то похожее можно отыскать в тех книгах, что Кавех иногда притаскивал домой для изучения. Неудача с Алькасар-Сараем заставила куда более тщательно выбирать место для построек и учитывать множество факторов, на которые ранее он предпочитал не обращать внимания. Страницы шелестели всё медленнее, надежда найти хоть что-то дельное становилась всё призрачнее, а зевки — всё шире. Стрёкот сверчков заполнял собой тишину кабинета, если не всего дома, резонируя с усталостью где-то в районе висков и эхом разнося вибрацию по голове. Аль-Хайтам не помнил, как зажёг светильник, слишком увлечённый поисками подтверждения прошившего разум предположения. С тяжёлым разочарованным вздохом он захлопнул увесистый том по прикладной элементалистике и с хрустом потянулся. Всё же он мало что действительно понимал в течении энергии артерий, и будь это какая-то их, пусть даже редкая, аномалия, Сайно бы вряд ли с первых же секунд настаивал на походе прямиком к Архонту. В доме, тем временем, по-прежнему не было слышно присутствия Кави. Аль-Хайтам очень надеялся, что этот непутёвый ребёнок всё же переборол свой глупый страх и нашёл на кухне оставленный ужин. В конце концов, для кого Аль-Хайтам старался над этим супом? Прежде чем выключить светильник, он ещё раз пробежался по письму от Дендро-Архонта, полученного ещё днём, вскоре после собственного. Как он и предполагал, Малая Властительница, также ничего не знала. «…к вашему приходу поищу информацию, но всё же прихватите с собой все вещи, обнаруженные на месте происшествия, возможно мне удастся что-то прояснить по элементальным следам.» Фраза, хоть и была обнадёживающей, доверия не внушала. Если уж сама Архонт сразу не поняла, в чём дело, то проблема из маленькой грозилась перерасти в огромную со всеми вытекающими. Аль-Хайтам был совершенно не намерен нянчиться с маленьким ребёнком дольше, чем пару дней, и уж тем более не разгребать за беспечной его взрослой версией оставшиеся проблемы с заказчиками и кредиторами. В одиночестве погрузившегося в темноту дома шаги, заглушённые коврами, звучали как отдалённые раскаты грома, когда Аль-Хайтам неторопливо шёл проверить Кави. Тихонько щёлкнул поворотный механизм ручки, едва слышно заскрипели петли — и в небольшой щёлке приоткрытой двери Аль-Хайтам увидел раскинувшегося звёздочкой поперёк разворошенной в край постели Кави. На этот раз действительно спящего. Словно осторожный хищник, просчитывающий свой каждый шаг, Аль-Хайтам прошёл внутрь и остановился возле кровати. С шорохом подняв сваленное на пол одеяло, он осторожно накрыл Кави, с замершим дыханием наблюдая, как тот вдруг дёрнулся, пару раз хныкнув, но не проснулся, а просто перевернулся на бок, вдруг сонно завозюкав маленькой ладошкой по сбитой простыне. Молниеносно догадавшись в чём дело, Аль-Хайтам сунул в беспокойную руку откинутого в изголовье Кулейн-Анбара и, осторожно приподняв светловолосую голову, всё же умостил ту на отодвинутой в сторону мягкой подушке. Довольный скулёж в ответ разбил стягивающие грудь обручи тревоги, и Аль-Хайтам, повинуясь неясному порыву, заботливо подоткнул одеяло — окно в комнате Кавеха всегда было открыто, а вот ночи не всегда радовали теплом, не хватало, чтобы тот ещё и простудился. Он итак не сменил сегодня повязки, если Тигнари об этом узнает, точно что-нибудь подсыпет в еду. Тарелка на кухне оказалась пустой и неуклюже вымытой. Аль-Хайтам вновь облегчённо выдохнул. Кави поел, значит, на одну проблему стало меньше. Жаль, не снизило общего уровня тревоги. Стоило, наверное, тоже пойти спать, чтобы с утра всё же убедить маленького упрямца поесть и сменить повязки. Архонт ждала их только после обеда, потому время стоило потратить с пользой. Например, всё же попытаться наладить с Кави общий язык, вряд ли Малая Властительница Кусанали правильно всё поймёт, если малыш будет от него шарахаться. Хотя, кто знает? Аль-Хайтам во всём Сумеру слыл оплотом безэмоционального спокойстия и рассудительности, вряд ли кто-то удивится, что он едва ли может найти общий язык с детьми, когда и со взрослыми у него всегда ладилось. Кавех называл это парадоксом и всё недоумевал, как изучающий языки Аль-Хайтам был полным нулём в бытовом человеческом взаимодействии. Впрочем, то был парадокс лишь для Кавеха — Аль-Хайтам прекрасно знал, что древние руны и языки, а также способы их перевода не имели ничего общего с привычной коммуникацией. Кроме того, он изучал структуры древних текстов, стараясь разгадать их смысл, а не учился теории перебранок с невыносимым соседом. По этой дисциплине ему с лихвой хватало и ежедневной практики, когда тот не уезжал на очередной объект. Аккуратно ставя на подставку перемытую тарелку, Аль-Хайтам бросил беглый взгляд на проём в гостиную. Там, на заваленном всяким нужным и бесполезным хламом, помимо прочего лежала котомка с вещами Кавеха. Аль-Хайтам не трогал её с самого прихода, полностью переключив внимание на маленького ребёнка, а после и углубившись в исследования. Он не был уверен, что стоит в них копаться, так как мог ненароком стереть те самые элементальные следы, о которых говорила Архонт, но, запалив фитили пары свечей, он тяжело сел на тахту и переложил рядом простой холщовый мешок, на скорую руку завязанный сверху простым узлом. В неровном жёлтом пламени поблёскивали золотистые элементы костюма Кавеха, когда Аль-Хайтам, не торопясь, выкладывал их рядом с собой на зелёный бархат. Аль-Хайтам чувствовал себя… странно. Он сотни и тысячи раз касался одежды Кавеха, специально и невзначай, но сейчас она так чужеродно смотрелась в его собственных руках, что в горле вставал плотный ком тошноты. Когда-то экстравагантная, яркая, всецело олицетворяющая своего такого же эксцентричного владельца, сейчас она была тусклой тенью, перепачканной копотью и грязью. Кавех наверняка расстроится, если не удастся отстирать плащ, он так любил его, так гордился. Аль-Хайтам прекрасно помнил, как тот гордым павлином вышагивал мимо него из стороны в сторону по гостиной, не замолкая, расхваливал потрясающую задумку портного, постаравшегося сымитировать хвост райской птицы. Аль-Хайтам слушал его в полуха и лишь иногда бросал быстрые взгляды на очередное «Ты только посмотри, какая искусная роспись! А вышивка!» И Аль-Хайтаму оставалось только кивать, соглашаясь, потому что плащ действительно был прекрасен, и закатывать глаза на очередное «Опять ты меня не слышишь!» от Кавеха, когда тот не дождидался от него более яркой реакции. Сейчас на алом сукне виднелись подпалины, вряд ли подлежащие восстановлению, а резкий, въевшийся в волокна запах гари неприятно щекотал нос. Аль-Хайтам аккуратно свернул скомканный ранее плащ и отложил его в сторону, выуживая самую большую и тяжёлую вещь из мешка. Мехрак, судя по виду, пострадал в стычке больше всего. кажется, приняв на себя весь удар. Его механические глазки не испускали свет, а в корпусе не было слышно ни малейшего звука. Также весь покрытый слоем копоти, он был уродливо покорёжен с одного бока, словно кто-то ударил по нему тяжёлым молотом, сплющивая и загибая волной полую конструкцию. И Аль-Хайтам был уверен, повреждениям Мехрака Кавех обрадуется ещё меньше. Маленький механический чемоданчик с каким-то подобием искусственного интеллекта верой и правдой служил Кавеху вот уже несколько лет. Ещё в студенческие годы тот, порой, от безделья разрабатывал механического помощника, каким-то чудом не попав под надзор Матр из-за возможной связи его изобретения с запретными знаниями. Но всем Кавех говорил, что это просто набор инструментов, не более. Правда, ему пришлось долго уговаривать Сайно не открывать на него дело после покупки механического ядра времён Царя Дешрета практически под носом у Академии да ещё и не совсем законным путём. Генерал Махаматра угомонился только после того, как Кавех лично предоставил ему окончательный вариант машины, которая действительно только левитировала, таскала инструменты и показывала проекции чертежей. облегчая работу. И, казалось, обошлось, Кавех вышел сухим из воды, но вскоре после… После был многострадальный Алькасар-Сарай. Тяжело вздохнув, Аль-Хайтам отложил и Мехрак, и порванные и грязные остатки одежды, чтобы напоследок вытряхнуть на колени сверкающий энергией дендро глаз бога, россыпь заколок, серьги и сломанное перо. Следом на пол упали замызганные белые туфли. Аль-Хайтам никогда не понимал, как в такой жёсткой и открытой обуви Кавеху было удобно ходить по пескам, и не раз заставал того в гостиной обрабатывающим ноги от натёртостей и кровавых мозолей после своих поездок. Кавех никогда не жаловался на эти раны, только отмахивался со смехом и заверял, что ничего страшного, он уже привык. А Аль-Хайтам всё никак не мог понять, как можно привыкнуть к постоянному раздражающему ощущению твёрдых мелких частичек, которые, намокая от пота, только сильнее натирали нежную кожу стоп. С каким-то неприсущим ему благоговением Аль-Хайтам отложил сломанное перо поверх одежды. Это было то самое перо, которое Кавех купил ещё в студенчестве и так часто забывал его за ухом во время работы, что оно превратилось в простой аксессуар. Наверное, стоит купить ему ещё одно, в конце концов, в потоке чужих голов в одинаковых беретах Академии Аль-Хайтам всегда искал торчащее из-за уха перо. смешно покачивающееся при ходьбе. Представить образ Кавеха без него было теперь просто невозможно. Тоже чуть покорёженные серьги и заколки — подарки матери Кавеха — Аль-Хайтам положил рядом с пером, наконец сжимая в ладони глаз бога, такой же, как у него самого. Заключённая в оправу магическая стекляшка мягко пульсировала ярким зеленоватым светом, едва ощутимо вибрируя. явно под завязку наполненная неизрасходованной энергией. Возможно, Кавех просто не успел применить взрыв стихии, и Аль-Хайтам чувствовал, как всё его существо тянется к этой энергии, призывая выпустить её на волю, такая знакомая, тёплая, освежающая, как дождь в джунглях. Тяжёлый вздох, и с тихим звяканьем глаз бога опускается обратно на дно мешка, тут же придавливаемый остальными вещами. Всё было на месте, но Аль-Хайтам всё равно не был уверен, что эти жалкие ошмётки былого великолепия гениального архитектора смогут хоть на что-то пролить свет. Терять надежду было ой, как рано, но, гася свечи, Аль-Хайтам поймал себя на мысли, что сегодняшний день был похож на бесконечный цикл Сансары, словно замкнувшийся сам в себе, образуя восьмёрку бесконечности и двигаясь по искривлённому эллипсу, и всё никак нельзя было понять, где именно происходил перезапуск. Аль-Хайтам ощутил тяжесть, схожую с той сотней Сабзерузов подряд, когда Акаша начинала жатву снов, казалось, десятки и сотни жизней назад. Укладываясь в постель, отложив наушники на прикроватный столик, Аль-Хайтам крохотной частью себя пожелал, чтобы всё это оказалось всего лишь сном. Спокойствие в настолько нестандартной ситуации его пугало. Это мог бы быть абсолютно обычный день, но вдруг откуда-то в лесу среди ночи нашёлся маленький ребёнок, оказавшийся Кавехом, и весь размеренный быт Аль-Хайтама полетел вниз с грохотом пустой старой бочки, какие задорные детишки иногда спускали с крутых склонов холмов вокруг города, балуясь. Аль-Хайтам не помнил, чтобы хоть когда-то ощущал себя настолько беспомощным, теряющим твердь из-под ног и неспособным раскрыть даже планер, которым так любил пользоваться Итэр, взбираясь на вершину Храма Сурастаны, а после долго планируя вниз, выискивая на улицах кошек для очередного дурацкого поручения. Видеть сны после отказа от Акаши до сих пор было чем-то сродни факту, что земля круглая — нереально и абсолютно неправдоподобно, Аль-Хайтам не был уверен, что хоть когда-то их видел даже в детстве, оттого в зрелом возрасте они всякий раз вгоняли его в замешательство. Он слышал, как сразу после переворота сумерцы, впервые за много лет увидевшие сны, пытались их как-то трактовать, программировать, изучать, но в итоге всё закончилось очередной странной заварушкой, где Итэр со своей летающей болтливой и вечно голодной спутницей сыграли не последнюю роль. И сейчас, чувствуя привычное онемение и затягивание разума в неизведанную бездну ярких сюрреалистичных образов, Аль-Хайтам надеялся, что не увидит во сне ничего слишком странного. Проблема была в том, что он далеко не всегда понимал, что видит сон. Они всегда начинались как что-то обычное, как например утро в доме Даэны, приятно пустом, потому что занятия в Академии ещё не начались. В проникающих через огромные окна полосах света серебрились и хаотично кружились мелкие пылинки, воздух был пропитан запахом сотни лет здесь хранящихся книг, и гробовая тишина нарушалась лишь тихим шелестом страниц из одного конкретного угла. И Аль-Хайтам прекрасно знал, кто всегда занимал дальний стол в разделе с архитектурой, когда сам приходил позаниматься сюда в одиночестве, без негромкого шума толпы таких же увлечённых и не очень студентов. — Ты сегодня позже обычного, — Кавех расплылся в тёплой улыбке вместо приветствия и поправил чуть сбившийся берет с эмблемой Кшахревара, по привычке за ухо закладывая лазурное писчее перо. Кивнув, Аль-Хайтам молча уселся рядом, мягко, но настойчиво отодвигая в сторону огромную стопу свитков с древними чертежами. Кавех вовсю работал над выпускным проектом, редко давая себе полноценный отдых, и, глядя на тёмные круги под алыми внимательными глазами, Аль-Хайтам, порой сомневался, что Кавех рання пташка. Скорее неугомонный полуночник, выпросивший себе круглосуточный доступ в дом Даэны. Впрочем, он был лучшим на своём даршане, ему многое позволялось и многое спускалось с рук. Не то, чтобы тот этим стремился хоть как-то злоупотреблять. — Ты снова сидел всю ночь, — не вопрос — утверждение на безуспешную попытку скрыть широкий зевок. — Тебе стоит бережнее относиться к себе и больше отдыхать. — Ах, ерунда всё это! — Кавех сладко потянулся всем телом, вдруг снимая берет и растрёпывая волосы. Перо с тихим стуком упало на пол. — Я почти закончил с теорией, и, да будет тебе известно, она безупречна! Аль-Хайтам покачал головой. Как о стенку горох. — Она никому не будет интересна, если ты умрёшь от недосыпа, — с самым непринуждённым видом он перевернул страницу, проходясь пальцем по залому и перекладывая ляссе. — Не помню, чтобы мёртвые архитекторы построили что-то грандиозное. — Ой, фа ифи фы! — зажав в зубах заколки, Кавех ловко перебирал пряди, заплетая их в косу и привычным жестом прикалывая её к затылку. — Я построю нечто грандиозное, и вот тогда посмотрим, кто был прав! Профессор говорит, что у этого проекта есть все шансы на постройку сразу после моего выпуска, тем более, кажется, у него даже есть заказчик на примете. Представляешь? Кто-то уже готов построить здание по моему чертежу! Кавех выглядел до одури воодушевлённым, словно эту новость он получил не неделю назад, а буквально за минуту до прихода Аль-Хайтама. Их отношения были, мягко говоря, странными. Они редко, почти никогда, не сходились во мнениях и вечно спорили, пытаясь доказать свою правоту, но в такие моменты ленивых утренних встреч в доме Даэны они ограничивались простыми фразами, за которыми, казалось стояло куда больше, чем оба хотели сказать на самом деле. — Рад за тебя, — безразлично хмыкнул Аль-Хайтам. — Надеюсь, ты додумаешься брать с него деньги и не будешь работать за «спасибо». Кавех надулся, вдруг обиженно нахлобучив обратно берет и спешно начав собирать книги. Аль-Хайтам раздражённо закатил глаза. Опять этот идиот обижается на правду. Кавех был слишком добродушным и сердобольным и запросто мог ввязаться в неподъёмный проект вместо кого-то просто потому что его «так сильно просили!!!» Аль-Хайтам раз за разом пытался раскрыть ему глаза, но вера Кавеха в людей и всё доброе и светлое в их гнилых алчных душах затмевала голос разума. Аль-Хайтам был уверен, что когда-нибудь это выйдет ему боком. На самом деле доброты Кавеха, во все стороны разливающуюся щедрым потоком, не заслуживал никто, особенно те, кто пытался нагло им воспользоваться. Особенно Аль-Хайтам, раз от раза грубящий и подначивающий вспыхивающего, как сухая щепочка, Кавеха. Потому что за эмоциями Кавеха было интересно наблюдать, их было приятно впитывать в себя, оставляя где-то в глубине сознания, там на подкорке, за семью замками в сундучке с мыслями, которые Аль-Хайтам запретил себе хоть когда-то думать. Строчки перед глазами напрыгивали друг на друга, закручивались в спираль, переставляли буквы, меняли смыслы и просто растворялись в белизне страниц, пока Кавех торопливо собирался и расставлял книги обратно по полкам. Стук корешков по дереву набатом раздавался где-то в голове, оттенённый звонким переливом быстрых шагов на металлических набойках белоснежных сандалий по мраморному полу. Звон становился всё ближе и ближе, сливаясь почти в неприятный писк где-то глубоко в ушах, и вдруг остановился у стола. Взгляд замер на тонких пальцах в чёрной, отделанной золотом, перчатке, нетерпеливо постукивающих по тёмной столешнице. Аль-Хайтам поднял голову. — У меня новый проект в пустыне, — в свете падающих сквозь окна лучей рассветного солнца золотистые волосы Кавеха напоминали божественную корону, украшенную изысканным пером. — Вернусь — когда вернусь, хотя, не думаю, что тебя это хоть когда-то волновало. Только ключи под ковриком оставь, чтобы мне не пришлось бегать в поисках тебя по всему Сумеру, как в тот раз. И, не дожидаясь ответа, Кавех резко развернулся, удобнее перехватывая чертежи и Мехрак, нарочито показательно взмётывая в воздух алые хвосты цветастого плаща. Резко подскочив, Аль-Хайтам постарался ухватиться за золотые подвески на самых его концах, но поймал только воздух, а через секунду перед ним лежала бесформенная груда испачканной одежды и покорёженный Мехрак. Два шага вперёд — и каждый громом разносится по всё такой-же пустынной библиотеке, а потом груда шевелится, скулит, вытаскивая наружу чумазое испуганное лицо, которое тут же прикрываю покрытые порезами ладошки. Капли слёз с хрустальным звоном разбиваются о мрамор, а с первым громким всхлипом Аль-Хайтам слышит оглушительный треск стекла. Стоит звонкому жалобному плачу вспороть плотный полог тишины, и пол под ногами разлетается вдребезги, сбрасывая ничего не понимающего Аль-Хайтама в чернеющую бездну. Дёрнувшись, в реальности Аль-Хайтам судорожно хватается за подушку, испуганно распахивая глаза. Такие сны он ненавидел, а снились подобные падения достаточно часто, чтобы начать задумываться, не вызваны ли они каким-то расстройством. С тяжёлым вздохом он сел на постели, устало потирая лицо. Отдохнувшим себя Аль-Хайтам совсем не ощущал, скорее словно прожившим очередной безумный день, полный обычной рутины. В Сумеру едва занимался рассвет, последние крики сумеречных птиц эхом разносились по сонным улочкам, уступая место задорным песням дневных пташек. Он проснулся слишком рано даже для всего, что запланировал на сегодня, но точно знал, что больше уснуть не сможет, потому всё с тем же тяжёлым вздохом спустил ноги с постели и потянулся за одеждой. Стоило приготовить что-нибудь на завтрак и разбудить Кави, а ещё было бы неплохо всё же обработать его ранки. Негромкая мелодия играла в наушниках, пока по кухне разносился аромат тёплого, совсем малость припаленного молока. Каша по утрам ведь полезна для детей? Аль-Хайтам раздражённо цыкнул, снимая с огня маленькую кастрюльку, в который раз страстно желая, чтобы события последних суток оказались просто чьим-то сном в череде вечного цикла Сабзеруза. Осознание в полной мере начало окутывать сознание. С Кавехом действительно произошло нечто страшное, необъяснимое, непонятное даже самому Архонту Мудрости. и на данный момент решения проблемы просто не существовало. Кто знает, сколько ему придётся возиться с маленьким Кави, исполняя его капризы и следя, чтобы не натворил чего похуже. Аль-Хайтам не любил перемены, если не знал наверняка, к чему те приведут, и его маленькая проблемка просто перевернула вверх дном привычную жизнь почти в буквальном смысле. Может, всё же стоило оставить Кави Лесному Дозору? Вон, как ему хвост Тигнари полюбился! Да и с Коллеи ему всяко было бы веселее. Простые бутерброды с ветчиной странным образом не лезли в горло, а строчки очередной книги плясали, прямо как во сне сегодня ночью. Он едва проснулся, а головная боль уже начинала неприятно жужжать в висках. День обещал быть неприлично долгим. В конце концов, оставив бутерброды под салфеткой и налив в тарелку кашу для Кави, чтобы остывала, Аль-Хайтам взял из шкафчика в ванной небольшую аптечку, которую Кавех притащил ещё при переезде, направился в спальню, где тот на данный момент сладко спал поперёк постели. Подушка снова оказалась на полу, Кулейн-Анбар был зажат под коленом в смертельном хвате, а на сбитом в огромную кучу одеяле покоилась порядком распухшая и немного посиневшая ножка. Аль-Хайтам нахмурился — дело плохо, Тигнари что-то говорил про возможные отёки ночью. Осторожно приземлившись на кровать рядом с белокурой головой, Аль-Хайтам зачесал со лба Кави растрёпанный пух чёлки. Но тот не проснулся, только недовольно фыркнул, переворачиваясь на бок и трогательно подкладывая под пухлую щёку сложенные вместе ладошки. Незло хмыкнув, Аль-Хайтам осторожно потряс его за плечо. — Кави, просыпайся, — он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал если не мягко, то хотя бы нейтрально. — Сегодня очень много дел. Недовольно закряхтев, Кави потянулся всем телом, едва не съехав с постели головой вниз, и смачно зевнул. Алые огромные глаза были всё ещё подёрнуты дрёмой, когда он пытался сфокусироваться на лице Аль-Хайтама. А потом, словно не узнав, с испуганным криком рывком поднялся и в тщетной попытке убежать, запутался в собственных ногах и с громким нехорошим стуком всё же упал прямиком на пол. Всё произошло настолько быстро, что Аль-Хайтам успел ухватить его только за ускользающую лодыжку, но было поздно. Заливающийся громким плачем Кави отчаянно звал маму. В груди поднялась паника — ещё не хватало, чтобы на этот крик весь Сумеру сбежался! И, как на зло, именно в этот момент в дверь постучали. Разрываясь меж двух огней, стиснув зубы, Аль-Хайтам всё же оставил плачущего Кави в комнате, плотно прикрыв за собой дверь (хотя вряд ли тонкое дерево смогло бы заглушить эти отчаянные рыдания), и повернул ручку входной двери, с облегчением замечая на пороге Тигнари. Который тут же с рыком грубо втолкнул его внутрь и захлопнул за собой дверь. — Ты что с ним сделал? — Аль-Хайтам впервые видел разъярённого Тигнари, даже короткая шерсть на его плотно прижатых к голове ушах дыбилась, а хвост гневно метался из стороны в сторону, когда тот рывко распахнул дверь в спальню. — Я разбудил его, он испугался и упал с кровати, — Аль-Хайтам старался говорить ровно, в конце концов он не виноват, что Кави спросонья не узнал его, но по-странному ощущал себя нерадивым первокурсником, случайно нашкодившим на первом практическом занятии. — Я и пальцем его не трогал. Бросив на него уничтожающий взгляд, Тигнари опустился на колени перед забившимся в угол Кави, и Аль-Хайтам с удивлением наблюдал как вся его прежняя ярость бесследно испаряется, уступая место нежности и сочувствию. Тихий, почти мурлыкающий голос подкреплялся мягкими поглаживаниями пушистого хвоста по детским ладошкам и ладоней по мокрым щекам. Кави понемногу успокаивался, вдруг начав громко икать, а когда Тигнари ловко, но осторожно поднял его на руки, то и вовсе спрятал лицо у него на шее, вцепившись пальцами в форму Лесного Дозорного. — Тише-тише, малыш, — Тигнари продолжал баюкать икающего Кави, уверенно выходя из комнаты прямиком в гостиную. — Сейчас всё пройдёт, веришь мне? Кави согласно замычал, потом, едва сдерживая громкое икание, выдавил: — Я оч-чень… Ик! Хо-чу к… Ик! Ма-а-ме! Проглатывая противный ком от следующего надрывного «Мне очень-очень страшно!» вперемешку с непрекращающимся иканием, Аль-Хайтам быстро прошёл на кухню, набирая почти до краёв стакан воды. Кажется, Кави воспринял всё, произошедшее вчера, как сон, и теперь был куда в большем шоке и ужасе. С тяжёлым вздохом Аль-Хайтам потёр лицо. Проблем прибавлялось с каждой минутой, кто знает, что бы вообще произошло, не загляни к нему так вовремя Тигнари. Наверное, не стоило его всё-таки вчера оставлять одного на целый день в комнате… Кави испуганно съёжился на коленях Тигнари, когда Аль-Хайтам вернулся в комнату со стаканом воды. С тяжёлым вздохом Тигнари сам взял у него стакан и передал Кави. — Вот, попей, — он осторожно погладил Кави по голове. — Ты сильно икаешь. Кави послушно опустошил стакан и боязливо посторонился, когда Аль-Хайтам, забрав посудину из его ладошек и поставив ту на столик, сел рядом. Едва проснувшийся Кави уже выглядел несчастным и измученным, словно и не было долгих часов сна на удобной широкой постели, он испуганно мял в руках подол своей рубашки и болезненно морщился, пока Тигнари копался в принесённой с собой аптечке. — Клянусь, я не сделал ему ничего плохого, — Аль-Хайтам раздражённо потёр переносицу. — Просто разбудил его, хотел обработать раны. Вчера он мне так и не дался. Весь день притворялся спящим. Тигнари недовольно зыркнул на него, осторожно размазывая по уже налившейся на лбу шишке охлаждающую мазь. — Ещё бы он тебя не пугался! Лицо попроще сделай! Он ребёнок, Аль-Хайтам, а не очередной студент с замахом на гениальность, принёсший нарушающий законы Академии проект. — Это сейчас он ребёнок. Ненадолго, — фыркнув, Аль-Хайтам скрестил руки на груди. — И я вёл себя с ним дружелюбнее, чем обычно. — Без оскорблений и унижений? — Тигнари сардонически хохотнул. — Действительно, куда уж дружелюбней! Удостаивать ответом подобное Аль-Хайтам посчитал ниже своего достоинства. Ещё не хватало оправдываться за то, что он пытался наставить Кавеха на путь истинный, напоминая о непоправимых последствиях, которые могут повлечь за собой его необдуманые поступки. Аль-Хайтам не считал, что как-то оскорбляет Кавеха — всего лишь говорил правду и факты, которые тот предпочитал игнорировать или искажать. И, честно, говоря, он не совсем понимал, почему Тигнари так на него взъелся. Неужели он похож на того, кто причинит физический вред ребёнку? Кави тем временем послушно поднял руки вверх, позволяя Тигнари снять с него рубашку, чтобы осмотреть и обработать раны. Он по-прежнему был болезненно бледноват и измождён — Аль-Хайтам видел, как чуть сильнее, чем нужно, выпирали из-под кожи острые уголки крохотных лопаток и ключиц. Кави почти без опаски протягивал Тигнари исцарапанные руки и стойко терпел на особо больших, болезненно щурясь и отворачиваясь. А потом Тигнари попросил его развернуться и снял компресс с лопатки, тут же недобро нахмурившись. — Что-то не так? — Аль-Хайтам с искренним интересом подался чуть вперёд. В конце концов он ощущал толику вины, что не настоял вчера на повторной обработке ран. Было видно, как Кави старался незаметно вывернуть плечо так, чтобы оно не доставляло ему дискомфорта, но потом Тигнари отложил повязку на столик и Аль-Хайтам увидел отчетливые желтоватые разводы. — Слегка воспалилось, — Тигнари осторожно протирал потекшую по коже сукровицу стерильной марлей, а потом обратился к Аль-Хайтаму. — Я могу воспользоваться кухней? Нужно прокипятить парочку инструментов. Аль-Хайтам только кивнул, со странным трепетом усаживая на своих коленях Кави, прижимая его лицом к своей груди. Тигнари налил на чистую марлю какой-то травяной настой и приказал держать его на ране, пока он подготовится. Кави, словно чувствуя, что сейчас ему придётся пережить не самую приятную процедуру, подрагивал всем телом и не знал куда деть от страха руки, в конце концов прижав их к собственной груди и уткнувшись лбом куда-то Аль-Хайтаму под ключицу. Он всё так же время от времени дёргал плечом, словно пытался сбросить руку Аль-Хайтама, но на деле просто шипел от боли каждый раз и испуганно часто дышал. Аль-Хайтам же никак не мог подобрать слов утешения, не знал, стоит ли касаться Кави, который не более получаса назад сбегал от него, как мелкий зверёк от опасного хищника. Ситуация всё сильнее заходила в тупик. Тигнари совсем недолго гремел чем-то на кухне, а после, около пяти минут прошумев водой в ванной, наконец вернулся и, подвинув ногой столик ближе к тахте, бесцеремонно уселся на него, разложив по чистому полотенцу рядом пару скальпелей, марлю и банки с лекарством. Кажется, Кави краем глаза тоже заметил этот кошмар и только сильнее съежился. — Всё настолько серьёзно? — Аль-Хайтам послушно убрал руку с марлей, когда Тигнари подал знак и придвинулся ближе со скальпелем в руке. — Вовсе нет, — лесной страж коротко качнул головой, огромные пушистые уши плавно качнулись следом. — Небольшой нарыв, но его лучше вскрыть и вычистить, чтобы зажило быстрее. Кави, потерпишь немножко? Потом я дам потрогать тебе хвост, хорошо? Вместо ответа был невнятный, но утвердительный писк, и Аль-Хайтам ощутил, как крохотные кулачки натягивают его водолазку, стоило Тигнари сделать первый осторожный надрез. Повинуясь практически рефлекторному порыву, Аль-Хайтам одной рукой накрыл сжатый кулачок, а другой зарылся в спутанные шелковистые волосики. Тигнари не переставал говорить, спокойно и размеренно, умело выполняя свою работу, предупреждая Кави о возможной боли в моменте или уверяя, что осталось совсем немного, непрестанно нахваливая того за терпение и стойкость. Кави тихо скулил в ответ на все просьбы потерпеть, и Аль-Хайтам ощущал, как местами прилипала к коже ткань от пропитавших её слёз. И в такой момент он, как никогда, и себя, и Тигнари считал изуверами, издевающимися над бедным ребёнком, который только и хотел, что домой к маме, но каким-то непонятным образом свалился им на голову и исчезать никуда не собирался. Хуже было только от мысли, что этот ребёнок — Кавех. Тот самый Кавех, который ругал его за бардак, надирался в таверне по пятницам и не спал ночами из-за проектов, сейчас был крохотным беззащитным существом, не понимающим абсолютно ничего и терпящий физические и психологические издевательства от двух взрослых мужиков. — Ну, вот и всё, — Тигнари последний раз провёл специальной лопаточкой с мазью по ране и накрыл ту куском чистой марли. ловко закрепляя её пластырем. — Ты такой умница, Кави. Больше не будет так больно. Кави снова пропищал в ответ, кулаками вытирая опухшие от слёз глаза, когда они в четыре руки надели на него чистую рубашку. Оказалось, что Тигнари как раз и приходил за тем, чтобы передать Аль-Хайтаму чистую детскую одежду и проверить, как у них дела. Ему где-то удалось достать детскую форму Академии, «чтобы не привлекать слишком много внимания», когда они направятся к Дендро Архонту. Аль-Хайтам был уверен, что он в любом случае привлечёт внимание с ребёнком на руках. но всё же промолчал, когда с обработкой царапин на ногах также было покончено, а маленькая припухшая лодыжка плотно перемотана. — И не допускай, пожалуйста, чтобы он ходил, хотя бы пару дней, — Тигнари наконец окутал хвостом улегшегося между ними Кави, ласково щекоча алые от слёз щеки самым кончиком. — Если, как ты говоришь, он отказывается от еды, поставь тарелку рядом с кроватью, чтоб ему не пришлось за ней идти через полдома. Впервые за много лет Аль-Хайтам ощутил что-то похожее на стыд. Он на самом деле не справился с простейшей задачей — проследить за ребёнком пару дней, пока они не найдут выхода из сложившейся ситуации. Но знать об этом Тигнари было совершенно не обязательно. — Я занимался поисками решения проблемы, — он дёрнул подбородком в сторону стопы книг на уже отодвинутом столике. — И ничего не нашёл, — Тигнари ловко забрался на тахту, скрестив ноги и быстро переложив на них задремавшего Кави, накрыв его пушистым хвостом вместо одеяла, а в качестве подушки используя свёрнутую в комок уже ненужную детскую рубашку. — Это очевидно. Сайно тоже не знает, в чём дело, а у него, как ты знаешь, есть доступ к секретной секции. Он сказал, что это могло бы быть похоже на аномалию артерии земли, но поблизости от Гандхарвы вот уже несколько лет их чистые ветви не пробивались на поверхность. — Малая властительница Кусанали тоже не знает в чём дело, — Аль-Хайтам покачал головой. — Может, я недостаточно подробно всё описал в письме, но она буквально написала, что поищет информацию до нашего прихода. Вряд ли с Кавехом произошло то же самое, что и с ней пятьсот лет назад, но кто знает. Его глаз бога переполнен энергией — я вчера перебирал его вещи, — он словно не успел высвободить взрыв стихии. Что меня беспокоит ещё сильнее, как долго это продлится. Тигнари внимательно слушал его, машинально перебирая пальцами светлые кудри сопящего, словно в колыбельке, на его коленях Кави. — Если это продлится слишком долго, а решения мы не найдём, придётся связываться с его матерью, — Тигнари понимающе задумчиво кивнул, а Аль-Хайтам сглотнул: он совершенно об этом не подумал. — Рано или поздно, как бы мы его ни отвлекали, он слишком сильно соскучится по ней. И в наших же интересах как можно скорее найти выход из этой ситуации. Это не считая всех проектов, над которыми Кавех трудился. Аль-Хайтам согласно кивнул. Они смогут прикрыть отсутствие Кавеха максимум на месяц, но потом все начнут задаваться вопросами, и никому из них не хотелось давать на них ответы. Если за уменьшением Кави стоят запретные знания, то не навлекут ли они обратным заклятьем на себя гнев Селестии? И вообще, сможет ли Малая Властительница Кусанали отыскать это самое обратное заклятье? Последние сутки Аль-Хайтам чувствовал себя словно циркач, балансирующий на тонкой жёрдочке, в поисках точки равновесия, и жонглирующий десятком тяжёлых шаров. Ситуация, в которой они все оказались невольными соучастниками и действующими лицами одновременно, никак не желала укладываться в голове. Порой в голове проскакивали мысли откреститься от всего этого балагана и скинуть всё решение на Архонта и Матр, но, вопреки всему, в том числе и собственным попыткам убедить себя в обратном, Аль-Хайтам ощущал болезненное чувство беспокойства и ответственности за того, кого сам же и пригласил в свой дом несколько лет назад. Кавех был для него не просто соседом, не просто другом — полной противоположностью, в котором он находил отражение собственных идеалов под иным углом, в котором было столько гениального и неизведанного, что это вызывало неподдельное восхищение, но которое Аль-Хайтам никогда не имел смелости выразить прямо в искажённое гневом лицо во время их очередных споров, предпочитая хвалить только в присутствии других. Честно говоря, он и сам до сих пор не мог с точностью сказать, что именно им движило, когда он предложил Кавеху жить у него, в доме, который когда-то принадлежал им обоим, и от которого Кавех по собственной глупости и неимоверной гордости отказался, в итоге оставшись абсолютно ни с чем. Светоч Кшахревара так пёкся о собственной репутации, носился с ней, как с писаной торбой, совершенно не понимая, что даже его банкротство нисколько не умалило его гениальности в глазах общественности, наоборот сделав героем, мучеником, символом неотступности и твёрдости в своих идеалах. Стало ли у него меньше проектов после постройки Алькасар-Сарая? Определённо нет, магнум опус всей его жизни стал недостижимым идеалом для всех его заказчиков, которые отчаянно хотели такое же, но не могли заплатить за него такую же цену, как когда-то Кавех. Прибавилось ли у него проблем после легендарного дворца для небезызвестной негоциантки? Определённо да. И речь не только о дедлайнах, развивающемся алкоголизме и медленно убывающем долге — Кавех как будто сгорел дотла. Вечно недовольный всеми последующими проектами, он нет-нет, но ронял отчаянные фразы о собственной никчёмности за пару бокалов до полной отключки. Аль-Хайтам, как и всегда, после славной попойки тащил его домой, а после предпочитал не напоминать о самых болезненных сомнениях, которыми Кавех делился, захлёбываясь в вине и меланхолии. Впрочем, он сам редко когда помнил о подобном, утром просыпаясь с головной болью и желанием наконец закончить «этот проклятый чертёж», которым очередной заказчик в очередной раз был недоволен, желая расширить его и не вырасти в цене. Такое Кавеха бесило. Как и Аль-Хайтама, которого, помимо этого, раздражало неумение Кавеха противостоять чужим манипуляциям и давать волю своему неуёмному внутреннему альтруисту. Сейчас же, глядя на мирное пухлое детское личико, так удобно расположившееся на коленке Тигнари, Аль-Хайтам отчего-то задался вопросом: а предполагал ли Кавех хоть раз, что так быстро взлетит на вершину, прямиком к солнцу, чтобы следом, до тла спалив свои крылья, камнем рухнуть на дно самой глубокой ямы? История Кавеха, его борьбы со своей жизнью, со всеми теми неурядицами, что раз за разом протыкали насквозь его душу и поджигали мечты, напоминала историю феникса. Только отчего-то этот феникс не спешил возрождаться из пепла, неуклюже барахтаясь неоперённым птенцом в едва пробитой скорлупе зоны комфорта. Солнце медленно приближалось к зениту, они с Тигнари, не торопясь, пили уже по второй чашке кофе, когда Кави завозился на его коленках, с капризным мычанием потягиваясь и скидывая с себя пушистый тёмный хвост. Они оба напряжённо замерли, когда подёрнутые сонливостью глаза лениво обвели обстановку и устало прикрылись обратно. Смешно почесав нос о складки брюк Тигнари, Кави широко зевнул и, чуть повозившись, сел прямо, устало приваливаясь спиной к теплому телу позади себя. Выглядел он уморительно и очаровательно одновременно: на пухлой алой щеке остался отчетливый след от грубой ткани, светлые волосы были всклокочены с одной стороны, а рубашка, не завязанная у горла на шнурок, чуть небрежно сползла на одно плечо. Недовольно мыча и поджимая губы, Кави усиленно тер сонные глаза. Тигнари невесомо поправил сбившуюся рубашку и удобнее расположил малыша между ног, с явным облегчением вытягивая порядком затекшие колени. — Ты голоден? — Аль-Хайтам первым нарушил повисшую, слегка неловкую, тишину. Кави утвердительно замычал, не отрывая кулаков от глаз, и даже пару раз неуклюже кивнул для верности. Большего Аль-Хайтаму и не требовалось, чтобы в тот же момент пройти на кухню и осознать, что утренняя каша уже давным-давно остыла, превратившись в неаппетитное желеобразное нечто, и стоило бы вообще сварить новую порцию. Да, Аль-Хайтам мог бы просто разогреть давно готовое, но, оправдывая своё трусливое желание как можно меньше контактировать с маленьким ребёнком заботой о нём же, он ставил в маленькой кастрюле новую порцию молока на огонь. Из комнаты доносился негромкий голос Тигнари, которому вторил такой же негромкий, чуть сонный детский голос. Слышать высокое птичье щебетание вместо привычного мужского баритона до сих пор было чем-то из ряда вон, и в голове не укладывалось — просто отказывалось укладываться — понимание, что этот маленький ребёнок, найденный посреди лесной чащи, и есть знаменитый на весь Сумеру архитектор, его сосед и просто неугомонное по природе своей импульсивное создание. Если бы ему кто пару дней назад в лицо сказал, что он окажется в подобной абсурдной ситуации, достойной нашумевших фонтейнских судебных представлений своей эпатажностью, он бы, нет, не рассмеялся собеседнику в лицо — подобное яркое проявление эмоций — прерогатива всё того же Кавеха. Нет, он бы не рассмеялся, но у виска пальцем бы точно покрутил, изумлённо приподняв бровь. Подумать только, Архонты! Двойственность, и даже тройственность, собственных чувств раздирала на части. С рациональной стороны Аль-Хайтам просто холодно отказывался верить в реальность происходящего, эмоции же орали благим матом, в панике не находя выхода и разрывая голову от напряжения. И только в груди с каждой минутой усиливались страх, паника и беспокойство. Пока что Аль-Хайтам себе в этом не признается, но он действительно мало верил в благополучный исход, подсознательно и морально готовясь к худшему. С тихой руганью он снял кастрюльку с огня. Снова задумался и подпалил молоко. Тигнари из комнаты уже пару раз крикнул ему, подгоняя и напоминая, что у Дендро Архонта тоже дел навалом, а им с Кави было бы неплохо выйти из дома в ближайшие пятнадцать минут. На скорую руку покромсав в кашу половинку закатника и бросив в неё горсть ягод, Аль-Хайтам вернулся в комнату уже с едой. Кави по-прежнему сидел на коленях Тигнари, обвитый его пушистым хвостом, и что-то увлечённо ему рассказывал, пальцами вороша и поглаживая густой мех, тогда как Тигнари осторожно расчёсывал спутанные тонкие кудряшки крупным гребнем из сияющей древесины, который всегда носил с собой, чтобы в любой момент вычесать из хвоста забившийся в него мусор. Кави с каким-то странным удовольствием щурился, охотно подставляя золотистую макушку под аккуратные движения стража. — Я вот не люблю расчёсываться, — вещал Кави, полностью увлечённый наглаживанием чужого хвоста, — это всегда больно, они путаются. — И сейчас больно? — с толикой беспокойства поинтересовался Тигнари, ладонью придерживая непослушные пряди у корней и отрывистыми быстрыми движениями прочёсывая спутанные кончики. Кави помотал головой. — Сейчас — нет, ты расчёсываешь, почти как мама. Когда сам — больно. Тигнари хохотнул и игриво пощекотал Кави по шее на сгибе плеча кончиком только что вычесанной прядки, на что тот забавно съежился и тихонько захихикал. Аль-Хайтам позволил себе тихо хмыкнуть и едва растянуть губы в улыбке перед тем, как сесть рядом и протянуть вмиг напрягшемуся Кави тарелку с остывающей кашей. Тигнари отложил гребень, снова удобнее усадив Кави на своих коленях, и принял из рук Аль-Хайтама полную тарелку и ложку, всучивая ту прямо в маленький сжатый кулачок. — А вот и завтрак, — Тигнари на раскрытой ладони держал тарелку. — Кажется, ты был голоден, да? Разница поведения Кави в присутствии Аль-Хайтама слишком сильно бросалась в глаза. Он сразу замолкал, напрягался и вообще как будто старался сделать вид, словно его тут вообще не было. И подобное было, мягко говоря, неприятно. — Я могу уйти, — Аль-Хайтам пожал плечами, кивнув на замершего над тарелкой Кави. Тигнари недовольно зыркнул на него, но ничего не сказал, снова обращаясь к Кави. — Смотри, Аль-Хайтам тебе немного закатников и ягод положил, — он ласково провёл ладонью по маленькому плечику свободной рукой. — Ты же любишь закатники? Кивнув, Кави наконец неуверенно зачерпнул ложкой немного каши, прихватив на нее пару ягод и быстро отправил в рот. Два облегчённых вздоха в унисон заполнили напряжённую тишину, когда за первой неуверенной ложкой последовала вторая, затем третья, куда более решительная, и глядя, как Кави достаточно торопливо вдруг начал есть, казалось, будто он боялся, что еду у него отнимут, либо истощён он был куда сильнее, чем они изначально полагали. Ни то, ни другое Аль-Хайтаму не нравилось. Как и тот факт, что Кави по-прежнему от него шарахался, и с этим предстояло что-то сделать. Совсем скоро ложка звонко стукнула по дну, а Кави сыто облизнулся, робко передавая Аль-Хайтаму уже пустую тарелку с тихим, едва слышным «Спасибо, было вкусно». Аль-Хайтам просто кивнул вместо ответа и вернулся на кухню. Мытье посуды много времени не заняло, но когда он вернулся, Тигнари уже помогал Кави надеть чистые носки, пока тот неуклюже, но со знанием дела застегивал пуговки на академическом жакете. Белые форменные шорты открывали исцарапанные коленки, и от этого вида в груди что-то неприятно тянуло. Кави, судя по всему, чувствовал себя гораздо лучше, чем парой часов ранее, и уж тем более лучше, чем вчера, но даже при всей безалаберности в некоторых вопросах его взрослой версии, Аль-Хайтам искренне считал, что такого он не заслужил. И не заслуживал. Кавех ни разу в жизни никому плохого ничего не сделал, и если какое-то подобие кармы существовало, то Аль-Хайтам хотел бы знать, за что ему столько неприятностей на голову. — Спасибо за помощь, Тигнари, — Аль-Хайтам подошёл ближе и накинул Кави на плечи плащ, который вчера скинул на один из подлокотников. Лишнее внимание им по-прежнему было ни к чему. Тигнари только снисходительно вздохнул и покачал головой. — Не стоит, — он коротко ободряюще улыбнулся Кави, поправляя чуть растрепавшиемя кудри. — Сайно всё же был прав, когда предположил, что тебе будет сложно с ребёнком. Аль-Хайтам нахмурился, поднимая Кави на руки и удобно усаживая его на предплечье. Тот сразу же вцепился в его плечи, смущённо уткнувшись лицом куда-то в изгиб шеи. — Вы обсуждали это с Сайно? Тигнари растерянно оглядывался, словно что-то потерял. — Сегодня виделись с ним, — он прошёл в спальню Кавеха и с довольным возгласом схватил торчащего из одеяла Куллейн-Анбара. — Он выразил сомнение, что отдавать Кави тебе было хорошей идеей. Я же сказал, что иного выбора у нас нет. Сайно послезавтра снова уходит в пустыню, у меня слишком много забот в Гандхарве. — А я, по-вашему, бездельник? — С ноткой удивления в голосе Аль-Хайтам легонько постучал пальчем по плечу Кави, привлекая его внимание и заставляя повернуться к Тигнари. — Или мальчиков приносит валука-шуна, а девочек — Генерал Махаматра лично для Главы Дозора? — Тебя Сайно покусал? — Тигнари недовольно рыкнул и закатил глаза, передавая в руки Кави так полюбившуюся ему игрушку, но тут же устало вздохнул, прямо глядя на Аль-Хайтама. — Не передёргивай, мы обсуждали главную причину. Аль-Хайтам первым направился к выходу, стоило Кави, чуть поёрзав, усесться поудобнее и крепко перехватить причудливого кота в зелёном плаще, по пути подхватывая увесисиую котомку с вещами его взрослой версии. Пропуская вперёд Тигнари, Аль-Хайтам свободной рукой накинул на слишком приметные золотистые кудри капюшон. Несмотря на обилие растений, в Сумеру было душно, предвещая вечернюю грозу, и стоило бы им поторопиться. — Просто Сайно был прав: ты понятия не имеешь, как обращаться с детьми. Сказано это было совсем негромко, и если бы Аль-Хайтам щёлкнул замком двери на мгновение позже, вряд ли бы расслышал Тигнари. Впрочем, он был прав. В отличие он некоторых, он мог признать, что в чём-то был не очень хорош, а не рвать жилы, доказывая обратное. Но всё это лирика, в реальности же он не упустил случая доказать свою точку зрения. — Интересно с чего бы? — Саркастичный хмык сопроводил первый шаг по подъемной дорожке в сторону Храма Сурастаны. — У меня же семеро по лавкам. Да и не Сайно говорить об умении общаться с детьми. Насколько он помнил, Генерал Махаматра до сих пор не мог найти с Коллеи общий язык, утопая в неловких разговорах и неуклюжих попытках сгладить эту самую неловкость излюбленным методом — игрой в «Священный Призыв Семерых». Порой Аль-Хайтаму казалось, что на все бытовые проблемы у Сайно одно решение. Неловкость сбила у компании весь настрой? Сыграем же в карты! Полный завал в работе? Надо расслабиться, значит, разыграть партейку! Дождь пошёл, а надо идти домой? Ну зачем, это же отличный повод разложить по столу свою колоду! Иногда Аль-Хайтам ловил себя на мысли, что и на смертном одре Сайно в качестве последней воли попросит сыграть в «СПС». Тигнари в ответ просто покачал головой, ничего не сказав. Возможно, потому что был согласен. Возможно, потому что, в отличие от Кавеха, он не желал вступать в пустые споры. Они поднимались вверх, сменив тему, обсуждая дела Академии, а возле неё расстались. У Тигнари были какие-то дела на Амурте и, помахав рукой на прощание, он пообещал зайти к ним завтра, напоминая «Обязательно, Аль-Хайтам!» менять повязки до полного заживления. Аль-Хайтам только кивнул в ответ и, удобнее перехватив увесистую котомку, ступил на укрытую мхом кору. До Храма Сурастаны было совсем ничего, но именно сейчас Кави закопошился, испуганно заозиравшись по сторонам. — А… А куда мы идём? Аль-Хайтам бросил на него удивлённый взгляд. Кави впервые обратился к нему сам, не под давлением обстоятельств. — К Архонту Мудрости, — просто ответил Аль-Хайтам, замечая, как Кави снова напрягся. Он не сказал ничего, но по его напряжённой позе так и читался животный страх вперемешку с непониманием. — А разве Малой Властительнице Мудрецы разрешили выходить? Аль-Хайтам едва сдерживал смешок. Ну, конечно! Малыш Кави жил в то время, когда Азар и его подручные паразитировали на силе Дендро-Архонта, заточив ту в Храме Сурастаны. — Разрешили, — не вдаваясь в подробности, Аль-Хайтам кивнул. — Совсем недавно. — Она скажет, где мои мама и папа? — Аль-Хайтам ощутил, как натянулась водолазка на плече. — Она знает, почему они бросили меня в лесу? На такое Аль-Хайтам нашёлся только молчаливым кивком. Малец был не промах уже в такие юные годы, и мастерски умел в самокопание. Неудивительно, что взрослый Кавех мог турниры в этой дисциплине выигрывать. Двери Храма Сурастаны распахнулись сами собой, стоило им подойти к ним вплотную. Прохлада, окатившая их с ног до головы, вызвала два облегчённых вздоха, и Аль-Хайтам даже не представлял, насколько жарко было Кави в этом плаще. Под сводами раздавалось тихое хоровое пение, доносившееся неизвестно откуда, но сопровождавшее каждый шаг, что он делал к центральной каменной беседке, где, паря в медитации, их ждала Дендро Архонт. — Малая Властительница Кусанали, — Аль-Хайтам почтительно склонил голову, чувствуя, как растерянный Кави поспешно повторил его жест, неуклюже скинув капюшон, — Надеюсь, мы не потревожили вас. Плавно, словно текучая лиана по дереву, Архонт вышла из медитации и опустилась на ноги. Хоть та и была намного ниже Аль-Хайтама, каждый раз в её присутствии он невольно ощущал себя маленьким, осознавая, что все его накопленные знания — всего лишь жалкая капля в море сознания высшего существа, тысячелетиями копившего собственные. Всего лишь заглянув в её глаза, Аль-Хайтам ощущал что-то потустороннее, пугающее, расходящееся с привычным укладом: её взгляд прошивал насквозь, словно она узнала обо всём задолго до встречи с ней, и сейчас была готова выслушать чужую версию событий лишь из холодной вежливости. — Приветствую, Аль-Хайтам, — Архонт вежливо кивнула в ответ и вдруг сотворила рядом с собой сотканные из яркой энергии дендро качели, махнув рукой. — Пожалуйста, усадите на них Кавеха и оставьте его вещи. Если у вас есть дела, можете пойти заняться ими, мне понадобится несколько часов для исследования. Аль-Хайтам с коротким кивком подошёл ближе, со странным благоговением внутри ступая на пол каменной беседки, чтобы аккуратно усадить на эфемерное сиденье вдруг намертво вцепившегося в него Кави. Предвкушая новую истерику, Аль-Хайтам уже подбирал слова, чтобы успокоить перепуганного ребёнка, но тут вмешалась Малая Властительница Кусанали, хлопнув в ладоши и, раскрыв их, показывая Кави дендро-проекцию летящих птичек. Тот сразу же переключил внимание, шмыгнув носом и наконец отпустив водолазку. — Не бойся, малыш, — она ласково провела ладонью по его щеке. — Хочешь поиграть, м? Аль-Хайтаму нужно уйти, но он совсем скоро вернётся. Аль-Хайтам выпрямился, оставляя рядом с качелями котомку, и напоследок легонько похлопав Кави по плечу, сделал шаг назад. Тот всё ещё глядел на него ошалевшими глазами, не понимая, с какого перепуга сама Дендро Архонт собирается с ним играть, но всё равно спросил, обращаясь к ней. — А мы можем п-поиграть? Малая Властительница Кусанали расплылась в довольной солнечной улыбке, моментально стирая с лица всю серьёзность прожитых лет и вдруг тоже сотворила для себя качели, ловко на них усаживаясь и вновь показывая в ладонях дендро-проекции. Аль-Хайтам стоял у самого края беседки, как заворожённый следя за тем, как весь страх и подозрения на лице Кави испаряются, а буквально через пару минут, тот вдруг начал хвастаться самой Малой Властительнице Кусанали своим Куллейн-Анбаром и рассказывать, как в лесу маленькие человечки приносили ему закатники и яблоки. Неслышно фыркнув, он качнул головой, кажется, как и все дети, Кави верил в аранар. На мгновение поймав взгляд Архонта, Аль-Хайтам кивнул ей на прощание и, не торопясь, направился к выходу. У него, действительно, было много дел. Если Малая Властительница Кусанали не сможет сегодня обратить заклинание, как минимум неделю ему придётся провести за работой дома, стоило подготовить всё к внезапному почти отпуску. Двери Храма вновь открылись перед ним сами собой, и последнее, что он услышал перед тем, как они захлопнулись — звонкий смех Кави, оттенённый тихим пением под самыми сводами.