Часть 1. Встречи, запланированные самой судьбой.

1. Звуки «Сяо» плыли над лесом волной, заполняя воздух тонкими, невесомыми переливами. Лёгкая дымка тумана окутывала верхушки деревьев, будто укрывала их своими невидимыми крыльями от утренней прохлады. В повозке тянулись долгие дни дороги, и, чтобы прогнать тоску, пальцы ложились на старинную флейту, подаренную ещё в детстве мастером-ремесленником из столицы. Рядом, убаюканная мелодиями, посапывала сестра, а я, погружаясь в этот музыкальный поток, скользила взглядом, любуясь, как за окном земля пробуждалась от зимы, облачаясь в новые краски: то тут, то там раскрывались цветы, ветви покрывались зелёными листьями. Наступала пора, когда реки становились полноводными, а в городах Поднебесной на рынках уже стелился аромат свежих фруктов и пряных специй. Так начиналась девятнадцатая весна нашей юности. Меня зовут Лан-Лин, я — вторая дочь семьи Юань, купцов, чьё имя давно звучало в династии Тан. При рождении родители нарекли меня Лан — «прекрасная горная орхидея», но позже, чтобы обмануть судьбу, дядя добавил к нему Лин — «милый сердцу нефрит». У каждого своя история жизни… В семье, где дорожили каждым, я росла среди двух братьев, двух сестёр и непоседливых близнецов. Впрочем, меньшие для всех оставались единым целым. С детства мне пророчили совсем недолгую жизнь, но у судьбы на этот счёт имелись свои планы. Смерть и жизнь всегда ходят за руки друг с дружкой, как милые подружки, и утрата ребёнка в многочисленной семье редко считалось великой трагедией. Мои же родители оказались любящими, делая всё возможное, чтобы продлить годы своей дочери: искали лекарства, молились в храмах, приглашали мудрецов. В конце концов было принято решение отправить меня в деревенское поместье дяди. У него с женой детей не было — тётя болела, и я стала для них драгоценностью, светом в доме. Никто там не задумывался о моём воспитании столичной барышни, хотя это не означало, что я была невежей: просто значение уделялось совсем другому. Владение господина Фан были обширными, включая большое поместье, дома с рощами шелковиц, огромные поля, где звенели цикады, и лес, тянущийся почти до самой столицы. А ещё — пруд с необыкновенными лотосами и нависающей над ним скалой, словно страж-великан. С неё мы в детстве прыгали в прохладную глубину, словно смелые птицы, бросающиеся в объятия вод. Однако самым волшебным местом оставался персиковый сад — особенно весной, когда он утопал в цвету. Можно было любоваться до бесконечности, так и не насытившись зрелищем, как налетевший ветер длинными руками смахивал лепестки с тёмных ветвей, закручивая их в прихотливом танце, устилая землю красно-розовым ковром. Стоило забежать туда, как пальцы сами тянулись к гроздьям цветов, беспощадно срывая и вплетая в волосы, представляя себя феей из старых сказаний. А тетя по вечерам, смеясь, принималась выпутывать их из моей причёски, при этом неизменно ворча: — Вот не знаю, быстрее ты без волос останешься или деревья без плодов? Всё свободное время я проводила на улице, носясь с друзьями по деревне. Толпу детей — мчащихся со смехом и шумом, шлёпая босыми ногами по лужам — подкармливала каждая хозяйка. Так с хиленькой, болезненной малышки я превратилась в розовощёкую крепышку. Узнай матушка, чем мы занимались, её бы, пожалуй, хватил удар. Мои сёстры, Нинг и Роу, были гордостью родителей: послушные, утончённые красавицы с белоснежной кожей и роскошными прядями длинных волос, какими гордились столичные барышни. Их с младенчества обучали всем женским премудростям: вышивке, пению, игре на цине, стихосложению и утончённым манерам. Я же была далека от этих занятий, изредка навещая родной дом в столице. Мы так и не стали близки: у нас не было ни общих интересов, ни глубоких чувств друг к другу.   Зато братья меня обожали. Каждый раз приезжая к дяде, они погружались в безудержное веселье. Домой всех загоняли розгами: сперва доставалось мне, как младшей, а потом уже я с удовольствием со всеми бегала за братьями. Дядя, покачивая головой, бормотал, что торговый дом Юань не выдержит столько отпрысков от этих сорванцов, и каждый вечер усаживал их слушать наставления, пока я, хихикая, подслушивала за дверью. Старшие Фан выдыхали с облегчением, когда мальчишки возвращались в столицу.   Наша семья занималась торговлей издревле. Ремесло передавалось из поколения в поколение по мужской линии, но и тут я не оставалась в стороне. Будучи, словно колючка, которая колет, мешает и пристаёт, влезая во все их дела. В детстве больше походила на мальчишку, чем на девочку, и умом, и внешне: долговязая, тощая, как потом шутила вторая жена дяди: — Ни зада, ни груди. Зацепиться даже взглядом не за что, не то, чтобы ещё чем-то.    Няня всегда встревала в этот разговор, тяжело вздыхая и качая головой: — Надо больше зелени есть да капусты. — Я же девочка, а не коза, и для работы это не так уж и важно. Главное — мозги! — крикнув, убегала, заливаясь смехом. Своих родителей я знала не слишком близко, а вот дядю обожала, восхищаясь им без конца. Он многое умел, не боялся никакой работы, будучи начитанным и мудрым, всегда находил решение даже из самых запутанных ситуаций. Правда, семья с ним общалась исключительно по необходимости — не принимали ни его характера, ни его выборов. Первый брак дедушка не одобрил, и дядя женился без согласия рода. Супруга болела, и тогда он всё глубже погрузился в медицину, надеясь найти для неё исцеление. Так в поместье возникла настоящая аптека: шкафы с сушёными корнями, сосуды с настоями, резкий запах трав и копоти.   Бегая хвостиком за ним, подолгу сидела, наблюдая на его занятия: как толок порошки, переливал отвары, складывал свитки. Любопытный нос совать туда, куда не следовало, у меня получалось мастерски. Смирившись с моими выходками, решил: лучше направить моё рвение в полезное русло. И посыпались задания: переписывать медицинские трактаты, изучать рецепты, вместе со взрослыми ходить в горы за лекарственными травами. Это занятие стало моим самым любимым: особенно нравилось ночевать под открытым небом, любуясь звёздами, когда дядя укутывал в тёплые шкуры, а я, вдыхая дым костра и пьянящий аромат цветов, засыпала, тихо посапывая.   После смерти первой тёти, господин Фан пристрастился к вину: всё чаще находя утешение в нём, пока однажды не решил оставить поместье и пуститься в странствия. Вот только избавиться от «колючки» не так-то просто: обнаружил меня уже на палубе корабля, спрятавшуюся среди сундуков. Мы долго молча смотрели друг на друга — он испытующе, я же с детской решимостью. Наконец, со всей серьёзностью, на какую способен ребёнок, произнесла: — Дядя, ты — мой отец. Кроме тебя меня никто не любит. Теперь, куда ты — туда и я. С того дня, чтобы избегать ненужных вопросов, я стала мальчиком Лин. Плечом к плечу мы исходили горные тропы, скользили по рекам на ладьях, встречали рассветы в далёких монастырях и закаты на шумных рынках Танской империи. За эти пять лет скитаний довелось увидеть и степи, где ветер воет, и города, где фонари горят до самого утра, и моря, поющие о свободе. Всё это вплелось в душу, как ожерелье из разноцветных бусин. Теперь те годы вспоминаются с теплотой и лёгкой тоской — словно сон, от которого не хочется просыпаться. Джи, моя сводная сестра, появилась в поместье шесть лет назад. Во время наших скитаний дядя женился второй раз — на куртизанке, удочерив её взрослую дочь. Джи оказалась моей ровесницей, и мы как-то сразу подружились, хоть были полными противоположностями: я — шумная, неугомонная, от которой все искали спасения, она же — тихая и послушная. Второй брак дяди окончательно рассорил его со старшими родственниками: теперь они отворачивались не только от него, но и от меня, ведь я считала его своим отцом и поддерживала во всём. Отныне родители ворчали уже на нас двоих, твердя, что я вовсе не их дочь, а будто подменённая. На выгодное замужество никто больше не надеялся, зато радовались, что в торговых делах от меня был настоящий толк: детей в семье много, каждому требовалось приданое, и каждая монета имела вес. Поэтому нередко приходилось отправляться в разные города — то одной, то вместе с братьями, занимаясь закупками и сделками. Дорога постепенно стала привычной, а торговля — неотъемлемой частью жизни. 2.   …Сейчас мы ехали по дороге в повозке, везя в храм подаяние от нашей семьи, и моя матушка взяла с нас клятву: будучи там, я непременно попрошу смилостивиться над её неразумной дочерью и послать уже хоть какого-то мужчину. Я не хотела хорошего, а не то, что «какого-то». В очередной раз закатив глаза, согласилась — это лучше, чем спорить с родительницей. Не верю в такие предсказания, а ещё со всех мужчин люблю только братьев и дядю.    Джи, проснувшись, смотрела на меня своими невинными глазами: — Сестра, когда мы уже доедем? Все кости растрясло. — Думаю, скоро, солнце взошло. Надеюсь, дождя не будет, ведь нам пешком подыматься в горы к храму, — сказала, глядя на небо. Немного подумав, добавила: — Джи, скажи, матушка действительно верит, что под деревом желаний женихов раздают? У меня силы нет с ней спорить. Вот возьму и вернусь навсегда в деревню. — Лан-Лин, если бы твои родители узнали, что их дочь едет обычной повозкой, да ещё и в таком виде, пришли бы в ужас. Ты же будущая госпожа, давай не будем гневить матушку. Я лишь пожала плечами: — Ну, если мне удобно в простых шерстяных одеяниях, то какая им разница? Я же не на прием во дворец собралась.     Так, обсуждая свою судьбу и небеса, мы наконец добрались до места. Выйдя из повозки, вдохнули освежающий горный воздух. Уставшие, голодные, смотрели широко раскрытыми глазами. Я уже не первый раз здесь, но всегда поражала девственная красота этих мест. Смотря вдаль, возникало ощущение нереального мира, будто бы мы попали в сказку: горы, видневшиеся вдали, подпирали облака своими вершинами до небес, словно подойдёшь к ним, поднимешь руки и полетишь, подхваченная ветром. Любование длилось недолго: холод пробирался под тёплые одеяния, а животы требовали хоть что-нибудь поесть. Ругая всех и вся, плелась по узкой тропинке между холмов. Даже окружающая красота уже не спасала от дурного настроения, а сестра тем временем смотрела на меня взглядом побитой собаки. — Так, Джи, давай разведём костёр, немного согреемся и перекусим, а потом двинемся дальше. Найдя углубление в скале, мы принялись разводить огонь, но дрова, сырые от недавнего дождя, никак не хотели разгораться. Едкий дым окутывал нас, заставляя кашлять и вытирать слезящиеся глаза, стараясь не сдаваться. Лишь спустя некоторое время маленькие язычки пламени начали плясать на кончиках поленьев, пробуждая тепло. Нанизав на палки хлеб со сладким картофелем, принялись неспешно поджаривать его над костром, вдыхая запах горячего теста и сладкого клубня.  

***

Недалеко, на склоне, сидели двое путников. Их скромные фигуры, укутанные дорожными плащами, сливались с туманом, медленно сползавшим с гор. Они явно не стремились пересечься с кем-нибудь на своём пути. Одеты просто, без каких-либо примет, мужчины прятали лица под широкими соломенными шляпами, надёжно защищавшими их от ветра и моросящего дождя. Лишь едва заметное движение губ под этими полями выдавало негромкий разговор между ними. — Очередные барышни идут за благословением, — хмыкнул один. — Может, надо лучше искать женихов у себя в селении? Опять будут просить… молодого да богатого. В глазах его спутника вспыхнул хитрый огонёк. — Спорим, эта девушка не так проста, как ты думаешь. Вот увидишь, она напишет совсем другое. Если выиграю я — отдашь свой кинжал, если победа за тобой — проси, чего пожелаешь. — Господин, вы много знаете о женщинах, но на этот раз ошибётесь: сюда приходят только за этим.  

***

  — Джи, вот скажи: если бы священное дерево исполняло пожелания всех просящих, разве не жили бы вокруг одни богатые, влюблённые, счастливые пары? А у меня ощущение, будто образы таких мужчин так и остались висеть здесь, на ветках, — рассуждала я, стоя вместе с сестрой под огромным, раскидистым столетним деревом. Сколько же женщин, подобных нам, оно повидало на своём веку? Широкие ветви были густо увешаны красными лентами, тихо струившимися в кронах. И да, я оказалась права: все просили себе в мужья молодого, богатого, красивого, здорового. Джи с подозрением поглядывала в мою сторону, а ехидная улыбка на моих губах лишь укрепила её догадку. Схватив за руки, она умоляюще запричитала: — Барышня! — когда она понимала, что я собираюсь учудить какую-нибудь гадость, то сестра словно исчезала, а на её месте появлялось существо «Барышня». — Прошу, молю, заклинаю, не делайте задуманного! — Так… Я обещала матушке написать пожелания. Ну что ж, давай кисть, чернила и побольше красных лент — чтоб наверняка. Только попробуй возразить. Под деревом была — была, желания написала — написала. Джи бессильно опустила руки — знала: остановить меня мог бы разве что дождь из камней, способный прибить к земле и не дать поднять кисть. — Итак, приступим… «Строптивый, расчётливый, неуправляемый, властный, своенравный, гордый, самовлюблённый, упрямый». — Сестра, ну хоть что-нибудь хорошее, хотя бы одно… — Ладно: «…будет любить единственную меня».   Если бы кто-то сказал, что в этот миг ударит гром, я бы ни за что не поверила. Джи стала белее снега, воскликнув: — Ты разгневала небеса! — Оглядываясь по сторонам, будто ожидая теперь молний, которые пронзят нас. — Глупости! — уверенность во мне переполняла края. — Подожди, сейчас привяжу эту длинную гирлянду, чтобы ветром не сдуло. Всё, побежали в храм, иначе промокнем! Закинув ленту на ветку и затянув узел так крепко, точно сама судьба его завязала, усмехнулась про себя: «Посмотрим, где ты добудешь такого». Не оглядываясь больше, мы рванули вверх по ступеням.

***

— Ну… говорил же: нельзя судить людей всего лишь по их виду. Эта барышня ещё та лиса. Смотри сколько всего напридумывала. Давай кинжал. — Господин, а вам не кажется, что это прямо с вас писали? Будто портрет кистью.  — Сейчас как врежу. Ладно, всё нужно снять. Если суждено тому сбыться, — как бы ты ни петлял, по каким бы тропинкам ни убегал, — всё равно придёшь в место своего назначения. Неужели это и есть судьба? Срывая ленты, он не заметил, как к ней ещё прицепились: «красивый, богатый, умный, здоровый».

***

  Подымаясь ступеньками, каждая из нас думала о своём. — Лин, скажи, твоё сердце трепетало когда-нибудь от любви?   Что я могла ей ответить?.. Всё случилось шесть лет назад. Мы возвращались морем домой. Корабль был перегружен людьми, сундуками с продукцией и товарами, а наш угол был завален тюками с тканями, лентами, катушками тончайших нитей — сокровища, привезённые для рук, что должны были ткать и вышивать будущее. В маленькой душной каюте ютились втроём, где каждый вдох отдавался тяжестью. На верхнюю палубу никого не пускали, там постоянно стояла стража: суровые, опалённые солнцем и ветром лица, лишённые эмоций. Прильнув к крошечному иллюминатору, наблюдала за ними, словно за далёкими героями из древних баллад. Иногда брала свою «сяо» — бамбуковую флейту, ставшую верным спутником в дороге, тихо выводя мелодии, что напоминали журчание ручья или шёпот ветра над горами. Эти звуки хоть немного разгоняли тоску. К средине нашего плавания у большинства людей началось недомогание. Самое страшное, что может случиться в тесных трюмах посреди моря: болезнь не щадила никого и распространялась быстрее приливной волны. Дядя с тётей оказывали помощь, как могли, снадобья кончались, руки дрожали от усталости. Мне же строго-настрого запретили покидать каюту. В один из дней дверь распахнулась, впуская господина Фана — измождённый, с осунувшимся лицом, пахнущий солёным ветром и потом. Взгляд его был тяжёлым, в голосе не осталось силы. Он произнёс всего несколько фраз… — Собирайся, ты идёшь на верхнюю палубу. Не забудь, ничего про себя не рассказываешь и ничего не расспрашиваешь, сюда не возвращаешься, пока я за тобой не зайду. Возьми флейту.   Меня привели в богато обставленную каюту. На широкой кровати лежал молодой парень, его лицо казалось величественным даже сквозь дым благовоний, наполнявших комнату. Однако состояние у него было тревожным — он метался, постанывая во сне, явно страдая от лихорадки. Я же уставилась, не отрывая взгляд, получив за это подзатыльник. — Лин, поздоровайся и представься.   Поглаживая ударенное место, пялясь на дядю тупым, непонимающим взглядом так и хотелось сказать: «Он же в бреду лежит». Господин Фан махнул головой в сторону. Переведя взор, увидела ещё двоих юношей. В полумраке они казались мне божествами, сошедшими с небес…   Сейчас вспоминая, начала хихикать: «Представляю, какое выражение лица у меня тогда было».   …взглянув на дядю, чуть не сгорела от стыда. Да, такое со мной происходило впервые. А он, тоже молодец, мог хоть бы намекнуть, что я в рай попаду. Прокашлявшись и поняв, от меня толку ну вообще нет, произнёс сам: — Простите моего невежу-племянника.    После сказанного ударил меня под коленки, и я, потеряв равновесие, упала в поклоне, проблеяв: — Приветствую вас Господа. Я никчемный ученик великого учителя, меня зовут Лин.   Дядя наконец-то расслабился; на уставшем лице мелькнула улыбка. Два божества отделились от стены, подойдя ко мне. Кто-то поднял за плечи, но это дошло позже, а пока, смотрела восхищёнными глазами. — Меня зовут Сюин, — начал один говорить с доброжелательной улыбкой, — а это мой друг Джен, — кивнул в сторону юноши рядом с ним. — А тот, кто сейчас болеет, — мой старший брат Шиминь. Рад нашему знакомству. Не бойся, мы тебя не обидим. — Ну вот и хорошо, — подытожил господин Фан. Затем, повернувшись ко мне, взял за плечи и слегка встряхнул, добавив: — Лин, я уже сделал всё, что мог. Теперь нужна твоя помощь. Будешь спать на полу, никого постороннего не впускать и быть очень внимательным. Надо срочно сбить температуру. Лекарство завари сам — рецепт, травы всё на столе. Запоминай: благовония — только из указанного мной. Убрать всё, что вызывает аллергию или удушье. Следи внимательно за едой. Если кто-то будет перечить — ты знаешь, что делать. Да… самое важное, мой мальчик… верни Господину жажду к жизни. Со стороны ситуация казалась странной — я хлопала своими глазами, но ещё больше хлопали два божества глядя то на меня, то на дядю. — Вы нас оставляете на этого мальца? — не поверил тот, который до этого разговаривал со мной. В его взгляде было недопонимание, перемешанное с гневом. И тут я словно очнулась, спустившись с небес на землю: передо мной стояли обычные мальчишки. Да, красивые, хорошо одетые — но всего лишь избалованные юноши, чьи манеры и уверенность в себе были отточены до блеска. — Поверьте, оставляю вас в надёжных руках. Я был в контакте с больными, и моё присутствие здесь только усложнит ситуацию.   Я с благодарностью смотрела в след уходящему дяде, но мой энтузиазм быстро угас, как только за ним закрылась дверь. Молодые господа продолжали пялиться на меня, а я — на них. Потому стоило действовать без промедления, пока они не успели что-то возразить. — Так, приступаем, — спешила раздавать указания, не давая им времени на сомнения, — откройте окна, выбросьте все благовония и погасите лишние свечи. Помогите полностью раздеть Господина, ещё следите за отваром.   В тот момент они перестали быть господами — передо мной стояли помощники, действовавшие наравне ради спасения человека. К моему удивлению, парни работали молча и слажено, не задавая лишних вопросов. Мы приготовили два отвара: один — для обтирания, другой — для питья. С трудом удалось напоить больного первыми глотками, зато с обтиранием всё оказалось куда сложнее — легче сказать, чем сделать...   До того, как стать моей второй тётей, госпожа Фан была куртизанкой в доме увеселений, куда нередко заглядывал господин Фан. В такие дни меня отправляли на задний двор, где девушки окружали заботой и лаской, ведь дядя не только развлекался, но ещё и подлечивал всех. Так я стала чем-то вроде общего ребёнка, а чтобы не шаталась без дела, приучили помогать — подавать еду, бегать за напитками. Везде, конечно, не пускали, но и того, что довелось увидеть, оказалось достаточно, чтобы я не испытывала смущения перед обнажённым телом. Дядя лишь взял с меня клятву: родные никогда об этом не должны узнать. …тут уж другое дело — надо было обсмотреть, обтереть и прикоснуться к двадцати-плюс-летнему, шикарно сложенному, красивому телу. Раздев его, мигом поставила миску с отваром на самое заметное место, и сразу же на меня вытаращилось четыре глаза, будто я лишилась рассудка. Первым закричал Сюин: — Ты в своём уме!? Хочешь моего брата евнухом сделать?   Взгляд Джена оказался ещё страшнее слов — он прошил меня насквозь, разорвал на мелкие кусочки и собрал обратно. — Ладно, — хихикнула глупо, пытаясь скрыть смущение. — Я займусь верхом, а вы уж там... где евнухами становятся, и ниже. Пока они перестилали постель и переодевали Шиминя в чистое бельё, дыхание его стало ровнее — знак обнадёживающий. Присев на край ложа, я коснулась лба, проверила пульс. В это время он открыл глаза, задержал на мне долгий, пристальный взгляд, а затем едва слышно прошептал: — Не отходи… ни на шаг.   С этими словами снова провалившись в безмятежный сон, а мне полегчало, ведь болезнь ненадолго отступила. Влажные пальцы по-прежнему держали мои ладони, будто тянули из них силу. В тишине слышался лишь шелест страниц — юноши углубились в книги, но глаза предательски скользили в нашу сторону.   Вдруг шум снаружи нарушил временное спокойствие. Раскатистые крики впились в уши, створка с треском распахнулась, а на пороге возникла красавица — но стоило ей открыть рот, как с феи она вмиг превратилась в взбешённую мегеру. Даже у Шиминя вздрогнули веки, и сразу же распахнулись глаза на её вопли. Пришлось выдернуть руку из ладони и шагнуть к гостье, почтительно склонившись. Кто же ожидал, что нежная фигура хрупкой женщины обманчива: толчок оказался таким сильным, что я врезалась в грудь Сюина. Он, удержав, поставил на ноги, а потом заслонив собой, ледяным тоном отчеканил: — Госпожа, брату плохо. Прошу покинуть каюту. Сюда никому не позволено входить. Ответом стало пламя возмущённого гнева. Женщина, взмахивая руками, продолжала кричать: — Как ты смеешь указывать мне?! Ещё не ясно, что вы тут скрываете: служанок прогнали, нашего лекаря не пускаете!   Позади неё переминался щуплый евнух, рядом робко маячила прислуга. Я отошла в сторону, оценивая ситуацию, тихонько прикидывая, кому врезать первому и чем это мне потом обернётся. — Прошу покинуть помещение, — сказала громко, вот только никто даже не взглянул в мою сторону, как будто перед ними никого не было.   Недолго думая, схватив таз с остатками отвара и, будто случайно пошатнувшись, выплеснула прямо на вопящую госпожу, одновременно со всей силы наступив на ногу евнуху, который сразу же начал прыгать, издавая глухие, воющие звуки, мне же только оставалось слегка подтолкнуть его в сторону девушек, маячивших в дверном проёме. Падая, парень вцепился рукой за что успел — это оказалась женская грудь.   Визг стоял такой, что разбудил бы даже мёртвого, а больной так и подавно поднялся. Схватив чашу с отваром, швырнул в орущих, зло рявкнув: — Вон!   Одно слово подействовало моментально на всех: их будто смело ветром. «Что ж ты так долго лежал, красавец? Гаркнул бы раньше». Но стоило этой сцене утихнуть — грудь Шиминя сдавило, дыхание сбилось. Я кинулась к нему, обхватила лицо ладонями, заставляя поднять глаза: — Господин, смотрите на меня. Дышите. Медленно. Так… хорошо. Мы вместе справимся. Всё будет хорошо.   Пальцы скользнули по влажным прядям, показывая, как втягивать воздух. Я дышала вместе с ним, а он, не отводя взгляда, следовал ритму, и постепенно грудь расслабилась. Закрыв глаза, весь в поту осел на подушки, продолжая крепко держать мои руки.   Иногда даже соломинка становится мостом. Вот и я, юнец, сидящий у кровати незнакомого больного, делал всё, чтобы помочь. Два моих помощника замерли в стороне, боясь шелохнуться, наблюдая за чудом. — Подайте скорее отвар, пока он не уснул, — прошептала, пытаясь дотянуться до остатков напитка на тлеющих углях. — Не хочу, — пробормотал Шиминь, морщась. — Кто ты, мальчишка? — Я — Ваша надежда. Сначала победим болезнь, потом будете задавать вопросы. — Видя, как он отворачивается от горького снадобья, резко добавила: — Не станете пить — напою со рта в рот. — Смерти ищешь? — выдавил сквозь кашель. — Выживите… для начала, мой Господин. Кажется, с ним так никто и никогда не разговаривал. На лице, измученном жаром, мелькнула улыбка, а в глазах — проблеск жизни. — Выпейте… сыграю на флейте, — помолчав, тихо прошептала: — Буду держать за руку целую ночь, если съедите немного каши. — Сильно много ты хочешь, для первого раза… играй, — бурчал, беря тарелку с моих рук и выпивая содержимое. Губы потрескались, но уголки их всё равно дрогнули в усмешке.   Кто-то похлопал по плечу — это был Сюин. Несмотря на видимую усталость на его лице, глаза светились теплом. — Ты молодец. Отлично справился.   Когда-то первая тётя сказала мне: «Смотри в глаза, там таится частичка человеческой души. Они всё расскажут». Её слова глубоко засели в памяти, с тех пор всегда присматривалась к чужому взгляду. Это оказалось удивительно правдиво: даже имея одинаковый цвет — выражение у всех совершенно разные. В одних угадывалось тепло и доброта, в других — скрытая боль или тревога, а иногда — коварство с ложью. По глазам можно узнать куда больше, чем по словам, ведь в них отражается то, что человек пытается скрыть. Обещание следовало исполнить: немного поиграв, я держала руку Шиминя всю ночь, поила отваром и меняла компрессы. Проснулась от разговоров, не понимая, когда отрубилась. Кто-то даже укрыл меня, положив под голову подушку. — Всё хорошо. Джен возле брата. Ему лучше, поспи ещё.   Обняв одеяло, свернулась на полу: «Как же чудесно, когда о тебе заботятся».   Под вечер третьего дня моего пребывания у больного опять поднялась температура. Он капризничал, походя на упрямого ребёнка, издеваясь нарочно надо мной. Два красавца не отставали от своего старшего — им попросту было скучно. Меня же всё злило, даже их красота раздражала: как два дня кряду есть одни сладости — сначала тянет, потом тошнит. Когда терпение достигло предела, а подвести дядю никак нельзя было, пришлось включить всю смекалку.    Устроившись у постели Шиминя, перебирала варианты: чем бы заткнуть этих разбалованных юнцов? А лучше — уложить спать. «Когда это я превратилась в няньку? — злилась про себя. — Что способно развлечь таких детей в мужской оболочке? Напоить — нечем, накормить — нельзя, флейта — была. Стихи, песни — убираем: не умею, не хочу, не буду. Игра в вэйци — ещё не время для больного. Что же ещё?.. Конечно, они же мужчины, которым нравятся женщины, а кто лучше знает истории о них? Я! У меня дядя очень интересуется ими, тётя — куртизанка, я — видавшая в свои тринадцать много чего недопустимого… Так вот же оно!» — Предлагаю поговорить о барышнях, — прервала их болтовню. — Нет, только не о них. — скривился Шиминь. — Если не истерят, то требуют, если не льстят, то ноют. Да и ты, что можешь знать? Хоть одну в руках держал? — они громко заржали так, что стены задрожали. Я посмотрела на них прищуренными, хитрыми глазами. Зачем нужны запретные романы? Есть же я — такой талант пропадает! Самое главное — начать… а там меня уже понесло. Прикрыв глаза, чтобы не видеть довольные улыбки и не смущаться, я приукрашивала как могла: слова лились, словно вино, руки размахивали, будто уличный сказатель в Чанъане. Краснела то ли от духоты, то ли от собственных фантазий, и всё равно не останавливалась, а они хохотали не переставая. У меня аж во рту пересохло от усилий, когда наконец в двери постучали и внесли ужин. Запах еды ударил в нос — жареный имбирь, маринованные побеги бамбука, сладкая паста.   После того как все уселись кушать, вздохнула с облегчением. Рука Шиминя потянулась к ореховой пасте, что заставило меня взвизгнуть: — Господин, постойте! Вы ели её раньше? Орехи могут вызвать сильнейшее недомогание. — Да, брат, — подтвердил Сюин, — в прошлый раз именно от неё тебе стало хуже. — Тогда исключим этот продукт, пока не будем уверены, — твёрдо отрезала я. Трапеза как-то быстро закончилась, а их взгляды снова впились в меня. — Давай дальше свои истории, — приказал Шиминь, и в голосе зазвенела властность.   «Ну нет, похоже, ему точно полегчало. А я что — не человек? Молодые избалованные повесы… Вот и выходи за таких замуж, а все девушки лезут в эту пропасть, как муравьи на сахар. Чтобы ещё придумать?»   Посмотрев уставшим взглядом на этих взрослых, но оставшихся одной ногой в детстве господ, вздохнула и спросила: — Вы играете в вэйци? — Со мной хочешь сыграть? — приподнял удивлённо-изогнутую бровь Шиминь. — У тебя нет ни малейшего шанса. Я играю слишком хорошо. — Не думаю, что вы уж так хороши. Судя по всему, вам льстят и поддаются.   Не раздумывая, Джен отвесил мне подзатыльник: — Малец, не воспринимай хорошее отношение к тебе как возможность говорить, что вздумается. Так можно и головы лишиться.   В испуге я рухнула на колени: — Простите. Вот мой язык и мозги куриные. — Так как же с такими мозгами собрался меня обыграть? Ладно, выиграешь — разрешу говорить что угодно, наказан не будешь, — Шиминь усмехнулся, глаза блеснули азартом.   Мы уселись прямо на постели. Шесть глаз следили за моим каждым камнем, словно голодный тигр за добычей. «Хитрец, а он хорош… Судя по продуманным ходам, не так уж ему и плохо», — размышляла, поглядывая на парня, который, несмотря на болезненный вид, оказался достойным противником. Игра затягивалась, мои мозги кипели, обещая взорваться ближайшее время от усталости. «Не могу проиграть этому выскочке». И вот — долгожданный финал. — Господин, я выиграл! — воскликнула я, спрыгнув с кровати, при этом чуть не перевернув доску, начиная подскакивать от радости. Все трое удивлённо хлопали своими длиннющими ресницами, не веря, что подобное могло произойти. — Ах ты хитрюга, — Сюин подхватил меня сзади. Не ожидая такого, оттолкнув парня с силой, я вырвалась из объятий. Он лишь засмеялся, не предав этому значения, пока его старший брат продолжал молча, изучающе смотреть на доску. Потом, ничего не сказав, лёг спать. Я, вымотанная, умостилась рядом на полу у постели. Уставшая, зато довольная, мгновенно погрузилась в глубокий, крепкий сон.

***

  Шиминь проснулся среди ночи от лёгкого покачивания корабля. Лежал неподвижно, прислушиваясь к плеску волн и редким скрипам досок. Его верный евнух Го занемог, и, несмотря на жену и множество наложниц, он чувствовал себя до странного одиноким. Радость будто ушла из жизни. Мысли роились, не давая покоя: «Сколько ещё предстоит вынести и совершить? Хорошо, что рядом Сюин. Наш путь будет тяжёлым, возможно кровавым, но мы устоим вместе — спиной к спине, защищая и поддерживая друг друга. Младший брат… не подведи».   Полная луна своим холодным сиянием пробивалась в каюту сквозь крошечное окошко. Шиминь сел и, повернув голову, задержал взгляд на юном подростке, мирно спавшем на полу. — Разве не ты должен присматривать за мной и лечить? — прошептал, поднимаясь с кровати, заботливо поправляя тонкое одеяло. Затем присел рядом, внимательно разглядывая нежные черты.   Весь мир может льстить тебе и превозносить, а потом в один момент — предать. Когда исчезает жажда к жизни и последняя надежда растворяется, вдруг один-единственный взгляд мальчишки с наивно ясными глазами способен вернуть веру. Осторожно убрав с лица спящего непослушную прядь, он тихо добавил: — Надеюсь, когда-нибудь я встречу тебя вновь и отплачу за твою бескорыстную доброту.  С этими мыслями Шиминь лёг обратно. На этот раз сон пришёл быстро и принёс долгожданное спокойствие.

***

Сюин ворочался с боку на бок, никак не находя себе места. — Что вас мучает, Господин? — лениво спросил Джен, лежавший с другой стороны каюты и наблюдавший, как его друга крутит во все стороны. Тот сел на кровати, скрестив ноги. — Тебе тоже кажется: Лин больше на девчонку похож, чем на мальца? Может, он не сформировался ещё? — Чего вы так им интересуетесь? Какая разница, кто он, главное, чтобы помог Господину. — У меня при виде него сердце по-другому бьётся… и это мне совсем не нравится. Такого даже к женщинам раньше не ощущал. Может, я к мужчинам неравнодушен? — задумавшись немного, добавил: — Хотя… ты мне не нравишься, хоть лежишь тут рядом. — Это от длительного воздержания, — хмыкнул Джен. — Говорил же вам: служанок полно, все только и мечтают стать вашими. — С ума сошёл! Я к своим никогда не притронусь. Да и какое ещё воздержание? Перед плаванием же оторвались — аж самому стыдно, — Сюин усмехнулся, вспоминая ночи с барышнями, от которых потом еле ноги унёс. — Да, Господин, если бы я тогда не подоспел — женили бы! Не зря же они вас голым, привязанным к кровати держали. Интересно, сколько ваших отпрысков уже по миру бегает? От смеха он скатился на пол, держась за живот. Сюин метнул в него подушку и тоже рассмеялся:  — Я же не сопротивлялся. Меня поили, кормили и ублажали. Если бы брат не велел тебе вытащить меня, я бы и дальше наслаждался. А детей... нет. Ты же знаешь, не сделаю такое ни с одной. Наследники будут только в браке, и то не сразу. — Лицо вдруг стало серьёзным, голос потемнел. — После того как мать умерла при родах, я их вообще не хочу. Он отвернулся к стене и коротко бросил: — Давай спать.

***

Проснулась я под утро с тяжёлой головой, сильнее всего тянуло низ живота. «Вот это да… Совсем забыла: скоро лунные дни». Боль резанула так остро, что пришлось нащупать в саше знакомый порошок, притворно покашлять и быстро проглотить его, ещё раз пожалев, что природа не позволила родиться мальчиком. Старший господин уже сидел на кровати, молчаливо наблюдая за каждым моим движением; с каждым днём ему становилось легче, и в этом было облегчение, хоть и смешанное с тревогой. В дверь тихо постучали, слуги внесли воду для умывания. — Можете идти, — взмахнул рукой Шиминь, — Лин поможет мне помыться и переодеться.   Мой рот заговорил быстрее, чем включились мозги: — Нет! Мне срочно необходимо приготовить чай… микстуру... нужно. — И не дожидаясь ответа, выскочила на палубу. Прохладный утренний воздух с лёгкой, солёной горчинкой ударил в лицо, невесомый бриз шевелил волосы, а корабль мягко скользил на гребнях волн. Облокотившись на перила, взгляд ушёл вдаль, где морской горизонт плавно сливался с небом, унося мысли к далёкому и безвозвратному детству.   Сколько себя помню, дядя будил меня по утрам, и после лёгкого завтрака мы мчались верхом к пруду, полному лотосов. Срываясь с тёплого камня, прогретого ранним солнцем, я ныряла в прохладную воду, смеясь до икоты, пока он на берегу, выводил мелодию на флейте — лёгкую, как дыхание ветра. Эти купания были не баловством, они закаляли, даря хрупкому телу силу и стойкость, словно вода забирала слабость, взамен возвращая выносливость. Позже, с ребятнёй из поселения, мы носились по лесу, поедая попавшиеся на пути ягоды, подаренные щедрой землёй, плели венки из душистых цветов. Я возвращалась домой похожая на дикое создание: с растрёпанными волосами, чумазым от сока лицом и платьем, подранным за ветки. Господин Фан лишь усмехался, глядя на мой разгул, зато няня бранила нас обоих — и меня за неопрятность, и его за потакание. Когда всё семейство приезжало из столицы, матушка неизменно впадала в истерию: мигрени и нервные срывы начинались при одном взгляде на дочь в таком виде. Отец же только отмахивался, произнося свою простую фразу: «Жива и здорова — всё остальное неважно». В этих словах звучал скупая, зато неподдельная любовь. Сейчас охваченная лёгкой грустью, я тосковала по дому, по друзьям, а сильнее всего — по нашему персиковому саду, где можно было часами сидеть под деревьями, ловя ладонями летящие лепестки. Там казалось, что время замирает и превращается в вечность. Очередная волна ударила о нос корабля, когда краем глаза заметила, как медленно приближается Сюин. Наши взгляды встретились: его пристальный, слишком прямой, заставил меня смутиться и отвезти глаза, а неловкость вырвала с губ первое, что пришло на ум. — Доброе утро Господин. Вы плавать умеете? — Да, довольно хорошо, — едва заметная улыбка скользнула по его губам. — Извините, мне нужно пойти за лекарством, — торопливо добавила, не зная о чём говорить с ним, пытаясь ускользнуть. — Подожди, его уже принесли. Побудь ещё. Ты замёрз? — без раздумья накидывая на мои плечи свой плащ, и сразу же запах ткани коснулся щёки, отзываясь внутри теплом. — Расскажи о своём детстве. Тебе, наверное, тяжело живётся? Хочешь остаться мне служить? Обещаю: будешь жить в достатке, с хорошим доходом. Такой шанс даётся лишь раз. Слова эти сбили дыхание, челюсть отвисла, а сердце ухнуло вниз: — Нет! — вырвалось резко, почти криком. — Простите… Старший господин ждёт. — Бросаясь прочь, не чувствуя ног.   Позже напоив больного лекарством, я уселась рядом, пытаясь отвлечься игрой. Шиминь то и дело подшучивал надо мной, а мне было совсем не до шуток — знобило, мысли путались, живот ныл. Джен, поглядывая в нашу сторону и заметив моё страдание, не выдержав, наконец спросил: — Почему скрываешь, что тебе плохо?   Сюин, до этого спокойно читающий книгу, вдруг поднял взгляд, закрыл её и отложил в сторону. — Тебя действительно так огорчило моё предложение? — Нет-нет… просто немного нездоровится, — прошептала, стараясь не выдавать слабость. Подойдя ближе, он мягко положил ладонь на мой лоб. — Старший брат, мы замучили мелкого. Пусть отдохнёт немного в моей каюте, а мы пока с Дженом побудем возле вас.   Эти слова прозвучали как спасение — требовалось срочно прилечь. Приходили служанки, оставив еду и чай, но ни крошки не хотелось. Едва коснувшись кровати, поджав ноги к животу, сразу же забылась в беспокойном сне. Под вечер появился Сюин; войдя в каюту, сразу уловил запах крови и кинулся ко мне. — Ты ранен? Что случилось? Почему здесь пахнет кровью?   Распахнув глаза, я в ту же секунду ощутила желание провалиться под землю, под воду, да хоть в преисподнюю: как можно было так уснуть и не подстелить ничего?.. «Вот влипла», — пронеслось в голове вместе с паникой. — Почему молчишь? — голос, внезапно став резче, заставил сжаться.   Прикусив губу и молча уткнувшись в стену взглядом, другого способа защититься не нашлось; одеяло сразу же было отдернуто рывком, а его проворные пальцы, неумелыми движениями, начали прощупывать тело в поисках раны. — Прекратите, Господин! — почти вскрикнула, пытаясь справиться с дыханием, — подождите… мне нужно вернуться к своим. Я не могу больше присматривать за старшим, ему уже лучше. Простите.   Оставалось только метнуться к двери, но хваткая рука Сюина задержала в миг: он резко развернул к себе, бегая по моему телу явно обезумевшими глазами. — Нет! Этого не может быть… Мы не настолько слепы… — запнулся, а лицо вспыхнуло негодованием. — Хотя у меня закрадывались подозрения — ты не такой, как все. Однако я думал: ты как Джен — евнух. Но нет. Скажи, что я ошибаюсь… или хочешь, чтобы проверил? Плечи сжали сильные руки, а мои попытки вырваться были тщетны. — Сейчас это несущественно, — выдохнула, стараясь дрожащий голос сохранить ровным. — Моё дело было лечить и присматривать за больным до конца плавания; пол здесь роли не играет. — Значит… всё-таки девчонка! — хлопнул себя ладонью по лбу. — Чёрт, вот же я дурак. Ты хоть понимаешь, чем всё могло обернуться?   Честно признаюсь: не понимала; лишь губы покусывала от стыда. — Останешься у нас, — упрямо продолжил Сюин, не отрывая взгляда, полного подозрительности. — Там много больных. Да и за помощь мы обещали приглядеть за тобой; сделка есть сделка. Не бойся, никому не скажу. Располагайся тут, пока не оправишься.   Выбора не оставалось. — Спасибо Господин… — опустив глаза, прошептала, чуть не плача, — тогда мне нужна вода с тканью.   Сюин вышел из каюты, отдавая короткий приказ: — Принесите воды и чистой ткани. Хочу помыться.   Когда всё доставили, он так и стоял ко мне спиной, явно кипя от злости, но в конце концов соизволил обернуться: — Приводи себя в порядок. Постою за ширмой. Чего уставилась? Выйти не могу — это же я моюсь. Наблюдая, как от смущения нервно сжимаю пальцы, прошипел грубее: — Ну? Долго будешь ещё стоять, или мне помочь? — Нет… — заторопилась, задвигая плотнее ширму.

***

Находясь за ширмой, Сюин смотрел на молоденькую девчонку. Любопытство быстро переросло во что-то иное — незримое чувство, прокравшееся тихо, незаметно в сердце. Оно было похоже на воздух: не видишь, но без него невозможно дышать.   Взгляд сам скользил по обнажённому телу — совсем юному, почти хрупкому. На боку, со стороны спины, виднелся шрам, изогнутый лепестком, и эта странная отметина тянула его, как заклятие. «Коснуться бы губами…» — мелькнула мысль. Резко мотнул головой, будто стряхивая наваждение.

***

  Тёплой воды оказалось достаточно — редкая роскошь в долгом плавании. Я освежилась, даже смогла вымыть голову, когда Сюин через ширму перекинул чистую одежду. — Переоденься пока в одежду Джена, свою постирай. — Я сама приберусь. Никто не должен заподозрить, — пробормотала, выходя уже одетая. — Об этом не беспокойся, Джен займётся.   Мокрые пряди обрамляли моё худощавое лицо со слегка раскосыми, тёмными глазами и чувственными губами. Их беспощадно отрезали, лишая той женственной прелести, какой гордятся барышни, зато теперь не требовалось тратить время на уход. Гигиена и практичность — прежде всего. Тем не менее молодой господин смотрел на меня слишком внимательно, слишком оценивающе и определённо, не как на мальчишку. Тогда я ещё не понимала, что даже в таком облике способна разжечь искру в мужской крови. — Отдыхай, я пойду к брату. — Мне и на полу достаточно места. Ваше присутствие меня нисколько не тяготит, а условности не пугают. — А меня — пугают, — коротко бросил на выходе, оставляя одну в недоумении.   Следующие дни пролетели в заботах, правда, между нами, что-то изменилось. Сюин словно намеренно держал меня подальше от Шиминя, и, признаться, это вполне устраивало. — Ты слишком опекаешь Лина. Не будь жадным, брат. У тебя уже есть Джен. Я собираюсь мальчишку оставить себе. — Он свободен, а не раб. Навряд ли захочет кому-то принадлежать, — отрезал Сюин. — Ты чего такой злой и нервный последние дни? — не унимался старший.  Делая вид, что не слушаю их болтовню, неспешно заваривала отвар, вздыхая. Дядю удавалось видеть лишь мельком: он одним взглядом спрашивал, всё ли со мной в порядке, и я отвечала улыбкой и лёгким кивком. Тётя потихоньку выздоравливала, как и большинство на корабле.   В один из солнечных дней мы наконец пристали к берегу. Корабль уныло покачивался на мелкой ряби, словно сам выдохнул после долгого плавания. Все высыпали на палубу и с восторженным шумом глядели на долгожданную сушу. — Скучно… как же скучно, — протянул Шиминь, лениво щурясь от света. — Ты собираешься избавить меня от этой тоски? — Вы уже поправились, старший Господин, — заметила я, едва удерживая улыбку.   Матросы, напоминая проказников-мальчишек, бросались в воду с гулким смехом, поднимая фонтаны брызг. Их веселье щекотало мне нервы, разжигая внутри зависть и азарт. Не выдержав, я резко обернулась: — Скучно? Тогда давайте развлекаться! Господин, вы ведь умеете плавать? Когда мои пальцы потянули за его рукав, стража, словно тень, тут же напряглась и шагнула ближе, но он одним лёгким движением остановил их, а в глазах уже плясал дикий огонёк. — Допустим. — Боитесь? Так и знал. Вам не по силам такое сделать, — усмехнувшись, сбросила верхнюю одежду, взобралась на перила и протянула руку. — Ну же, дерзните! — Не вздумайте, мой Господин! — сорвался Сюин, ринувшись ко мне, но тот остановил его, не давая дотянуться. — Хоть раз могу позволить себе безрассудство, — произнёс решительно, торопливо стягивая одежду и хватая мою ладонь. Тёплая, сильная рука сомкнулась на пальцах, и в этот миг, глядя в его глаза, шепнула: — Доверьтесь мне… я рядом. Мы пригнули вместе. Ветер свистнул в ушах, и ледяная глубина обожгла тело, взорвавшись сотней ощущений. Всплыв, с хохотом крикнула: — А вы что, сахарные? Боитесь растаять?! За нами, без колебаний, сиганули Сюин с Дженом.

***

  На берегу чета Фан молча наблюдала за очередными выходками своей племянницы. — Она не меняется... всё такая же взбалмошная и неуправляемая, — вздохнула вторая тётя, чуть качнув головой. — Но именно в этом её сила, — с задумчивой теплотой ответил дядя. — Она зажигает в людях жажду жить. Взгляд его жены смягчился. — Лин превращается в прекрасного лебедя из гадкого птенца. Она уже не ребёнок... умеет околдовать и подчинить сердца мужчин, только сама пока этого не осознаёт. Вы правы, мой Господин, лучше продолжить наш путь по суше. До завтра успеем погрузить товар на повозки, и можем ехать. Я чувствую себя достаточно хорошо. — Она нежно коснулась его щеки губами и, склонившись к плечу, прошептала тише, будто боялась, что слова унесёт ветер: — Спасибо, что вы с Лин появились в моей жизни. Я благодарна и ей, и вам… любовь моя.   Улыбки на их устах были усталыми, зато в глазах горели огоньки, которые не могли потушить ни годы, ни болезни.

***

   Мы плескались в море, брызгались, ныряли и смеялись так, будто время вдруг замедлило свой бег. Даже разница в возрасте смылась водой — сейчас каждый ощущал себя беззаботным ребёнком. То были редкие минуты света и счастья, что навсегда отпечатываются в памяти и потом помогают встречать испытания с поднятой головой. Закат вдалеке окрасил небосвод в розово-золотые тона, предвещая скорый конец безмятежного дня. Уставшие, разгорячённые и счастливые, мы просто ввалились в каюту. — Стоит переодеться и выпить тёплого вина, чтобы вы опять не свалились с простудой, — важничала я, хлопая длинными мокрыми ресницами, и ощущая себя в этой компашке своим парнем. Не успев сказать больше ничего, как Сюин схватил за шиворот и, не терпя возражения, потащил в свою каюту. Уже на пороге приказал слуге: — Сделайте, как он сказал.   Прожигая злым взглядом, он бросил мне чистые одежды. «Ну что опять не так?» — мелькнуло раздражённое в голове. Наряд оказался великоват, но сухая ткань приятно грела кожу, а тонкий, необычно-новый запах для меня, щекотал душу, впитываясь сердцем. Приведя волосы в порядок, я вышла наружу.   У стены, подпирая её широкими плечами, стояли Джен и Сюин. Влажные одежды прилипли к их телам, подчёркивая рельефные линии и не только. Пришлось запрокинуть голову к небу, увлечённо разглядывая сумерки, за которыми ничегошеньки не просматривалось. — Ты досконально знаешь мужское тело, Шиминя сколько раз обтирал. Тогда зачем глаза отводишь? — Вас же не видел, — буркнула, совсем смутившись. — Жди нас здесь, пока мы переоденемся. И только попробуй с места сдвинуться. — Ладно… понял, буду тут.   Мой живот предательски заурчал, требуя хоть крошку еды. Когда двое красавцев наконец-то появились, мы вместе отправились на ужин. За столом каждый набросился на еду и вино, будто целый год не видел пищи. Я же, желая уклониться от лишних чаш, взяла в руки флейту — мелодия разлилась по каюте, унося меня от общего застольного шума. Однако изрядно захмелевший Шиминь, махнул рукой и, усмехнувшись, бросил: — Лин, ты такой хорошенький… Был бы ты девушкой стал бы моей наложницей? — Нет, не стал бы. Чем больше женщин у мужчины, тем больше хлопот. Зачем вам это, Господин? — язык, несмотря на малое количество вина, уже начинал подводить, выдавая лишнее. — Даже если соглашусь, то только на роль единственной и любимой жены. В этот момент Сюин резко сжал мою руку, поднимаясь. — Джен, останься со старшим Господином, — бросил холодно и, не отпуская, потащил меня за собой на улицу. — Думаю, тебе действительно пора вернуться к своим, — произнёс, остановившись в полумраке. — Брат поправился… он не слеп и слишком умён, скоро всё поймёт.   Ответить смогла только коротким «угу». Мы ещё долго стояли в темноте, слушая, как волны мягко бьются о борт, наполняя тишину размеренным дыханием моря. В груди было удивительно спокойно, хотелось, чтобы так оставалось всегда. Лёгкий ветер касался щёк, остужал мысли и прояснял голову.    Вдруг раздались шаги — кто-то приближался. Ладонь Сюина легла на талию, рывком притянула ближе, вжимая нас в стену; другой рукой он осторожно прикрыл мой рот. Замерев, чувствовала его тепло, биение сердца под пальцами, непроизвольно коснувшимися его крепкой груди. Оно билось тяжело, вторя моему. Через миг ладонь скользнула вниз, и только палец, приложенный к моим губам, требовал молчания. Подняв глаза, я кивнула и застыла, любуясь ночным небом, усеянным тысячами сияющих огоньков. Всё стихло, казалось, даже море затаило дыхание. — Смотрите, Господин… какая красота. Загадывайте желание. Скорее, — шепнула, заметив падающую звезду. Мельком взглянув на него, замерла. Сюин вовсе не смотрел на бескрайнее небо, не искал светил — всё его внимание было во мне. И в этом взгляде, нежном, глубоком, отражалось нечто ускользающее, непонятное для меня, ведь я ещё не осознавала, какое чувство отражалось в завораживающих тёмных глазах, хотя сердце уже отзывалось трепетной дрожью, а губы сами собой дрогнули, едва слышно выдохнув: — В твоих глазах я вижу звёзды…   Он склонился ближе, мягко коснувшись губами моих ресниц; дыхание скользнуло по губам, едва задевая уголок. Когда отстранился, взгляд его был слишком властным, слишком глубоким, впрочем, я уже давно утонула в бездонной глубине его глаз.    Объятия стали крепче, а губы вновь накрыли мои — теперь смело, жадно, без тени прежней осторожности. Запах кожи, жар его тела, сладкий дурман близости кружили голову, затягивая в желанный плен. Этот поцелуй…   Внутри всё перевернулось: колени стали предательски слабыми, дыхание — прерывистым, в душе пылал невидимый огонь. Сюин притягивал всё ближе, ловя каждый дрожащий вдох, невольный трепет, а я не знала, как ответить, как справиться с этим внезапным вихрем чувств. Его губы не спешили — исследовали, пробовали, ждали, давая время привыкнуть, прочувствовать, понять. Но в какой-то миг поцелуй стал глубже, требовательнее: нежность уступила место вожделению, не терпящему колебаний. Сердце гулко отдавалось в груди, будто весь мир слышал его удары, и только сдавленный стон, сорвавшийся с моих губ, вернул в реальность. Резко распахнув глаза, вздрогнула, ошеломлённая собственным восторгом. Его взгляд пронзал до глубины, в этих искрящихся глазах читалось понимание — он знал всё. Осознание, стыд, смятения накрыли волной, опалив кожу жаром. Резко оттолкнув, я бросилась прочь в каюту почти бегом. Там царила тишина: Джен и Шиминь посапывали во сне, их ровное дыхание наполняло темноту. Устроившись на полу, натянула одеяло до самого лба, будто могла спрятаться не только от него, но и от самой себя. Однако шаги за мной так и не прозвучали. Сюин, видно, ушёл отдыхать в свою каюту.

***

  Джен тихо вышел. Он всегда следовал за Сюинем тенью, служил ему с тех пор, как мог держать меч, и давно перестал быть просто слугой — они были братьями по духу, понимавшими друг друга с полувзгляда. — Господин, она ещё дитя. Хоть умна и хитра, но слишком мала для того, чтобы стать вашей. К тому же мы обещали беречь её. — Замолчи, — голос парня был хриплым, в душе споря сам с собой. — Думаешь, я не понимаю? Хоть ты меня за обольстителя и развратника не считай. Вернись к ним в каюту, её нельзя оставлять на едине с ним, слышишь?! Старший брат давно всё понял… и, похоже, она ему очень нравится. А для него не существует слова «нет». Иди.

***

  Долго ворочаясь с боку на бок, я всё притрагивалась к своим губам, словно боялась стереть с них память о поцелуе. Улыбалась, как глупое дитя, наконец-то получившее награду, и вдыхая ускользающий мужской запах, незаметно погрузилась в сон. Проснулась от лёгкой тряски за плечо. Передо мной склонилось лицо дяди. — Тсс… Вставай. Не шуми.   Солнце только начинало свой восход, едва выпуская первые лучи, отражавшиеся в воде. Они пробивались далеко за морем веером, озаряя всё золотым цветом. Мы спустились к берегу, где у кромки травы ждали две лошади, лениво пощипывая зелень. — Дядя…— начала было я, но он перебил: — Переоденься. Госпожа Фан с караваном ушла ещё вчера. Мы уезжаем сейчас же.   Практически всегда уступая моим капризам, прощая все шалости, он иногда становился таким непреклонным, что любые попытки возражений оказывались напрасными — как в эту минуту. Не осмелившись дальше спорить, послушно взобралась на лошадь. Мы двинулись в путь, догоняя караван. Холодный ветер хлестал по лицу, проникая под лёгкие одежд. Впрочем, я этого не замечала. Слёзы жгли, застилая мои глаза. Что это было: обида, разочарование или досада? А, что я хотела? Чего ждала? Те люди на корабле — всего лишь случайные попутчики, пришедшие из чужого мира. И всё же… они оставили неизгладимый след в моей душе. Особенно он. Его поцелуй стал первым — настоящим, взаимным, заставивший сердце биться по-другому, вложив в него ранние ростки любви и первые капли горечи.   Тогда я ещё не понимала: моё детство кончилось. Оно исчезло, как утренняя дымка, безвозвратно.

***

  Джен, обхватив, с силой удерживал Сюина, не давая ему сорваться. — Остановитесь, Господин! Её точно нет на корабле, я всё проверил. — Она не могла уйти вот так… не попрощавшись. Только не она. — он осел на пол, закрыл глаза и прошептал с горечью: — Джен, это был сон? — Да, мой Господин. Всего лишь сон… хороший сон. 3.   Над лесом всё плотнее сгущались тяжёлые, тёмные тучи. Поднимаясь по бесчисленным ступеням к храму, казалось, он и вправду парит на огромном сером облаке, затерявшись среди горных вершин. Встретившись с монахами, мы поспешили передать подаяние и получили лекарственные пилюли, стараясь не задерживаться. Небо над головой темнело с каждой минутой, и уже вдали раздавались глухие раскаты грома. — Барышня Лин, передайте господину Фану мою благодарность и скажите, что я хотел бы с ним встретиться. А сейчас будьте осторожны: грядёт сильный дождь. В постоялый двор вы уже не успеете, лучше переночуйте в деревне. Завтра утром пройдёт караван мимо вашего поместья — я уже договорился, вас возьмут с собой, — монах на мгновение задумался и добавил: — Сейчас можете сократить путь через лес… Торопливо кланяясь, мы бросали тревожные взгляды на стремительно темнеющее небо.

***

— Вы ведь знаете её с детства? — просил один из монахов у настоятеля. — Да. Она племянница моего друга… Можно сказать, дочь.   Настоятель долго смотрел в след убегающей девушки, и мысль, словно молитва, прозвучала в сердце: «Тебе выпало прожить необычную жизнь — дитя...»   К нему подошли двое путников. Поклонившись, один с уважением произнёс:  — Благодарим за сведения, но нам пора в путь. — Идите лесной тропой, так доберётесь быстрее, — ответил монах, перебирая в пальцах чётки. В его глазах мелькнула едва заметная хитринка, словно за этим советом скрывалось что-то большее, чем просто забота.

***

…петляя по узкой тропе между камней и деревьев, пришлось ускорить шаг — дождь всё усиливался, и небо решило поливать нас тяжёлыми струями, словно из бездонной лейки. — Лин! Да не спеши ты так, — раздавался голос позади.   В этот момент моя нога поехала, и, споткнувшись о камень, я покатилась по мокрой траве, проклиная дурацкую погоду в горах, своё вечное невезение, а ещё неуклюжее тело, у которого нет пышных форм ни сзади, ни спереди. Джи, мчавшаяся следом, уже причитала: — Сестра… сестра, ты жива? Руки, ноги, голова — всё цело?   Добежав, она присела рядом и, охваченная тревогой, начала меня обнимать, окидывая взглядом каждую часть тела; я же, одновременно смеясь над своей нелепостью и плача от боли, вызвала у неё такую же сопливую реакцию. — Джи, всё нормально, правда. Ты же знаешь, я выносливая. — Ага, выносливая… Тебе ж больно! Где болит? — шмыгала носом, вытирая своё лицо от слёз, соплей и дождя. — Нога… — протянула со вздохом, доставая нож из сапога и распарывая штанину. Мы обе внимательно осмотрели рану. — Не всё так страшно, только лодыжку поцарапала сильно. Это ничего, всё заживёт. — Давай я понесу тебя. — Ну ты шутница. Может, я и худая, да и кости у меня гремят, но не пушинка же; как-нибудь доковыляю.

***

  Тем временем по тропе вниз спускались двое мужчин, спеша укрыться от непогоды. Услышав звуки — то смех, то плач — подошли ближе. — О, так вот где лисица бегает.

***

  Через шум дождя послышался ровный, тёплый мужской голос. — Позвольте помочь.   Рука без промедлений схватилась за флейту, Джи нащупала нож в рукаве; готовность спасать себя с детства сидела глубоко. Явно уловив наши движения, незнакомец поспешил разрядить напряжение: — Не поймите неправильно, у нас добрые намерения, — потом, ещё немного помедлив, и уже тише: — К слову ваш вид, барышни, вряд ли располагает к чему-то иному. Под широкой шляпой мелькнула лёгкая улыбка. Окинув взглядом с головы до ног, я пыталась сложить о нём представление: одежда простая, практичная, но обувь казалась дорогой; смущало другое — видимое оружие за спиной. «На торговцев не похожи», — промелькнуло, а дальше мысль распалась на варианты: «Бежать? Нереально с такой ногой. Защищаться? Вряд ли справлюсь, да и нападать они не спешат — по крайней мере пока».   С раннего возраста дядя упорно учил меня самообороне, повторяя: «Лан-Лин, ты всего лишь слабая женщина, побороть мужчину не сможешь, зато у тебя будет шанс на внезапность». Показывал, как наносить удары палкой или флейтой, на крайний случай — всем, что попадёт под руку. Учил бить в слабые места, отрабатывая приёмы на чучеле во дворе. Когда в нашем доме появилась Джи, тренировки стали намного веселее. Тётя тоже не возражала, зная: защитить себя в сложной ситуации сможешь только ты сама.   К тому же на моём поясе всегда висели два мешочка: один с самым необходимым лекарством, второй — с молотым острым перцем, который так и не довелось применить. Но всегда существовал запасной выход — не лезть сразу же в драку, прикинувшись хрупкой: «Слабость — это наша сила», — часто повторяла тётя, а я только смотрела на неё и фыркала. «Позже поймёшь», — улыбалась загадочной улыбкой она.   Поэтому сейчас я выбрала второй. — Может, полюбуетесь потом? Всё-таки мокро и холодно, — выдернул меня из задумчивости незнакомец. — Спасибо за предложение, но чем вы поможете? — ответила, стараясь звучать уверенно. — Понесу на спине.   Мгновение все уставились на него, включая спутника; у меня вырвалось короткое: «Ха», у Джи — всплеск руками. — Нет, не стоит! — возразила она тут же. — Я сама с этим справлюсь. — Барышня, на сколько хватит ваших сил? Дождь вон какой припустился, а ночь близко. Сейчас не время спорить, иначе вас съедят волки, — парировал он с такой уверенностью, будто звери уже виднелись за деревом.   Красиво поставлена речь звучала убедительно, и казалось, даже такая одежда ему очень подходила. «Интересно, как он выглядит?» — пытаясь хоть немного рассмотреть лицо под широкими полями шляпы.   Не став ждать больше наших возражений, мужчина снял свой плащ и накинул мне на плечи, защищая от непогоды. Его спутник молча отдал свой — Джи. А мы так и стояли перед ними в растерянности. — Хотя бы скажите как ваше имя? — выпалила, не зная, чем можно отблагодарить за проявленную заботу. — Давайте останемся просто попутчиками в плохую погоду, — ответил другой, потом, обращаясь скорее всего к старшему, предложил: — Позвольте, это сделать мне, Господин. — Нет, я сам. — Сестра, с тобой всё будет хорошо? — с тревогой спросила Джи. — Надеюсь, да, — подтвердила с некоторым сомнением.   Оторвав кусок ткани от платья, быстро и умело перебинтовала ногу. Собрав всё своё мужество, обхватила руками и ногами его могучее тело, вскрикнув, когда острая боль пронзила лодыжку. — Постараюсь нести вас аккуратно, барышня. Держитесь крепче.   Я ожидала, что мне станет дурно от прикосновения к мужскому телу, но нет. Может, по прошествии стольких лет всё прошло и забылось? Джи время от времени оглядывалась, проверяя, всё ли со мной в порядке. В воздухе витал приятный аромат, исходящий от его тела, потому непрошенная мысль проскользнула нагло в мой мозг: «Неужели я настолько истосковалась по мужскому вниманию, что меня возбуждают даже незнакомые спины?»   Так в своих раздумьях наша компания дошла до какого-то селения. Оказалось, что таких путников, как мы, здесь много, и переночевать было негде. — Единственное место — это сарай, там уже разместилась семья с детьми, — сообщила женщина средних лет. — Нам подойдёт, главное — сухо, — сразу же согласилась я, чувствуя, что сил искать другое жилище уже не осталось. * Сарай оказался просторным, разделённым перегородкой на две половины. Сумерки тянулись серым пологом, а дождь всё ещё барабанил по крыше, глухо отдаваясь в досках. У входа, в старом железном подсвечнике, чадила смоляная лучина — её неровное пламя освещало пространство рыжими языками, отбрасывая дрожащие тени на стены. В этом зыбком свете в дальнем углу виднелись дети, сбившиеся в кучку. Они зарылись в сено, а рядом их мать тщетно пыталась укрыть ребят от сырости платком. Мы с Джи стряхнули с себя дождевую влагу, повесили плащи у дверного проёма, наблюдая за обессиленными мужчинами, которые осели возле сложенных дров, устало откинувшись на них спинами. Но всё же тот самый бедолага, что нёс меня почти с самой вершины, улыбнулся, будто хотел скрыть усталость. В империи такими выносливыми и молчаливыми пополняли ряды носильщиков для храмовых процессий. И всё же я не сомневалась — он был из иной породы: в манере держаться, в осанке, звучало не смирение раба, а упрямое достоинство.  «Замучить могу кого угодно, в этом уж точно мой талант», — с кривой усмешкой подумалось, когда развязала дорожный мешок и достала связку монет. Следующая просьба жгла язык неловкостью: они уже сделали для нас больше, чем могли. Но без еды и сухой одежды сестра не выдержала бы ночи. Пришлось снова обратиться к моему спасителю, решив, что из двоих именно он старший: — Господин, можно ещё раз одолжить вашего друга, ненадолго? Пусть сопроводит мою сестру в посёлок — там найдётся еда и тёплые вещи. — Повернувшись к Джи, добавляя мягче: — Попроси у хозяйки чан с водой. Спасибо.   Наконец-то появилась возможность заняться ногой. Устроившись в углу на охапке сена, достала коробочку с мазью и осторожно размотала повязку: вид был так себе. Оказалось, всё это время мужчина следил за моими движениями. — Вы лекарь? — Нет, просто немного в этом разбираюсь. — Для «немного» у вас довольно точные руки, — заключил он и, чуть помедлив, добавил тише: — И красивая улыбка.   Подняв глаза в изумлении, я наблюдала, как он сильнее натянул шляпу с широкими полями, будто и не произносил этих слов. — Барышня, — подошла женщина в старом ватном халате, залатанном на локтях, — прошу, осмотрите моего ребёнка. — В её огрубевшей ладони лежало несколько монет. Я мягко прикрыла её руку своей и, глядя на ребятню, прячущуюся за её подолом, подмигнула: — Потерпите чуть-чуть, скоро станет веселее. А деньги оставьте себе. Детей осмотрю после ужина.   Вскоре принесли казан, несколько мисок с фруктами и немного лепёшек. Господин, не дожидаясь просьб, ловко разжёг костёр у двери, примостив чан с водой греться. Тепло и потрескивание поленьев манили к себе, и вскоре дети расселись вокруг, тихо следя за мной, словно за представлением. Травяной отвар с кусочками фруктов булькал, наполняя сарай сладковатым ароматом. Тем временем вернулась Джи с узлом за плечами, а сопровождающий её путник внёс корзинку с едой. Мы поделились кое-какими вещами с семьёй, после чего попросили мужчин выйти, чтобы переодеться. Заодно осмотрев ребятню, каждому сунула по горькой пилюле из храмовых запасов, пообещав в награду засахаренные ягоды.   На плоской доске разложили нехитрую снедь — рисовые лепёшки, сушёные груши и горсть бобов, в глиняные чаши разлили горячий компот. Сразу же тесное помещение наполнилось смехом: дети оживились, взрослые приободрились, и даже от таких мелочей казалось, что жизнь налаживается. Один за другим малыши начали зевать, поклёвывать носами и, наконец, улеглись на сене, укрывшись новыми плащами.   — Сестра, у тебя болезнь прошла? — шёпотом спросила Джи, устраиваясь рядом. — Когда он нёс меня на спине, я вдруг почувствовала себя легко, — призналась шёпотом. — Так что думаю, да. Нога всё ещё ныла, сон не приходил, и на меня, как всегда под звук дождя, нахлынули воспоминания…  *    …Вернувшись после долгих странствий, дядя занялся в плотную торговлей вместе с моим отцом и братьями, продолжая при этом практиковать медицину. Мне доставалась роль вечной помощницы: то подай, то пересчитай, перепиши, прочитай. Из этого и складывалась большая часть учёбы — в трудах, поручениях, мелочах. Такая жизнь казалась правильной и даже в чём-то приятной.   В те годы рядом появилась Джи, став для меня не только двоюродной сестрой, но и подругой. Сблизились мы быстро, хотя её по-прежнему тяготило происхождение: дочь куртизанки не могла не чувствовать на себе чужие взгляды, как бы я ни старалась её успокоить.   С появлением сестры моя жизнь мало чем изменилась: всё так же продолжала носиться верхом по лугам и нырять с утёса в пруд вместе с друзьями, а сенью, словно стайка воробьёв, мы обносили фруктовые сады. Потом подолгу лежали на крыше, глядя на звёзды и поедая припасы.   Взрослея, я всё чаще ловила на себе жадные взгляды тех, с кем недавно делила детские забавы. Сама не придавала этому значения, но тётя начинала тревожиться. Становясь серьёзней, она поднимала палец и начинались наставления:  — Барышни мои, природа берёт своё. Вы уже не те девчонки, что бегали босиком по дождю. Вы становитесь красивыми женщинами.   Мы с Джи только хихикали, краснея, а госпожа Фан тяжело вздыхала и уже бубнила больше себе: — Коты вокруг не дают поместью спать ни днём, ни ночью! Велю слугам гонять их палками. Знаю, слушать не хотите, уверены, что умнее всех. Но умоляю: ничего от меня не скрывайте. Проблемы надо решать сразу. Соглашаясь со всем сказанным, убегали по своим делам, до конца не понимая: мы были не просто девчонками, а барышнями — настоящим лакомым кусочком для юношей в округе. Впрочем, кто не ошибается, особенно в юности?   Кроме Джи у меня была ещё одна близкая подруга — Киу, дочь нашей кухарки. Мы знали друг друга с детства: вместе таскали сладкие кусочки с низких деревянных столов на кухне, прятались за широкими глиняными сосудами с соевым соусом и, смеясь, слушали, как старшие бранились из-за наших шалостей.   С годами Киу расцвела: округлые формы, кожа с румянцем, глаза, вечно блестевшие от смеха, и голос такой звонкий, что оборачивались даже те, кто спешил по своим делам. Единственное, чего ей не хватало, — богатства да положения в обществе. Я же тогда не задумывалась о таких вещах: ни золото, ни имя рода не казались мне мерилом ценности человека.   Подруга приглянулась многим юношам, вот только её сердце угораздило отдать красавчику Бэю, к которому тянулась и моя душа. В его улыбке было что-то обманчиво-ласковое, и каждая из нас верила, что именно она — его единственная. Он умел говорить так, что даже простая фраза звучала признанием; умел смотреть так, что внутри всё сжималось и перехватывало дыхание. В итоге случилось то, что и должно было случиться: две подруги оказались соперницами, сами того не желая. Между нами поселилась тонкая, почти незаметная трещина, которая с каждым днём становилась всё шире.   Было лето — одно из тех, щедрых на тепло и ароматы, когда вечера сменяют друг друга, словно бусы на шёлковой нити. Опьянённая запахами спелых ягод и грибов, я бежала вприпрыжку по тропинке, прижимая к груди охапку полевых цветов. Они благоухали так сильно, что даже ночные бабочки слетались на этот живой букет. На небе висела круглая луна, сияя, будто огромный фонарь из рисовой бумаги, а где-то вдалеке доносились переливчатые песни — от которых душа наполнялась радостью. Оклик раздался неожиданно, заставив меня притормозить: — Лесная фея! Тебя весь день Бэй искал, ждёт на вашем месте.   Забыв обо всём — о позднем часе, о том, что дома наверняка волнуются, — стрелой сорвалась туда, где всегда ждала встреча. Добежав, остановилась и уже крадучись пробиралась вперёд, стараясь восстановить дыхание, показать, что вовсе не спешила. Но стоило услышать тихий шёпот, как я обернулась — и сердце будто бросили в грязь, топча его там. «Лучше бы я ослепла», — подумала в тот момент, опустив руки, не замечая, как рассыпаются цветы. Я не видела их лиц, но точно знала, кто они. Обнажённые тела двигались, мелькая в тени, словно неестественные создания в отблесках луны. То сближались, то отдалялись, переплетаясь друг с другом, увлечённые лишь своим диким танцем. Дерево ивы нависая, покачивало ветвями, точно опахалами, остужая распалённый пыл. Зажав рот ладонями, я, охваченная болью, бросилась бежать так быстро, как только могла, не разбирая дороги, пока не вырвалась к пруду. И тогда, распахнув руки, будто крылья, с разбегу влетела в воду. Холод обнял тело, а я ныряла снова и снова, надеясь утопить обиду, ревность, предательство — всё сразу. Лишь когда силы покинули, выбралась на берег: мокрая, тяжёлая от воды и тоски, поплелась домой.    Переполох устроила страшный: слуги уже искали свою барышню, а остальные ждали у ворот. Когда я наконец появилась — промокшая и уставшая — все взгляды устремились на меня. Посмотрев на них отстранённо, прошептала уставшими губами: — Простите… Купалась, потеряв счёт времени. Всё хорошо, дядя, не тревожься. — И, обессилев, рухнула прямо в его объятия. Объяснений так никто и не добился. Наказание последовало строгое: за ворота не выпускали, каждый день усаживали за книги и кисть. Я даже была этому втайне рада — легче прятаться за уроками, чем встречать его взгляд. Бэй же делал вид, будто ничего не изменилось: снова карабкался по забору, цеплялся за ветви персиковых деревьев, поджидал у стен, как прежде. Лишь я знала, с каким усилием отворачивалась — ведь стоило вспомнить оставленные у ворот пучки лотосов, тайком подложенные свитки с неуклюже выведенными строками, услышанные когда-то признания, и сердце готово было дрогнуть. Уже почти собиралась простить, но держалась упрямо, понимая: стоит уступить — и он снова станет для меня всем миром.   Спустя какое-то время Киу, давно не видевшая меня, пришла в гости и, взяв за руку, отвела в беседку. Джи, не будучи глупой, правильно оценила ситуацию, решительно следуя за нами. — Барышня Фан, оставьте нас, пожалуйста, наедине с барышней Юань. Прошу.   Подруга никогда так не называла меня, значит, я всё же стала для неё знатной барышней. Сестра бросила недовольный взгляд и нехотя ушла. В беседке воцарилась тишина. Лёгкий ветерок шевелил занавески из тончайшего шёлка, висевшие по сторонам, и играл складками моих лёгких одежд цвета нежного нефрита.   Наконец она решилась заговорить: — Я бы не пришла к тебе, Лин, — голос дрожал, а взгляд устремился куда-то вдаль. — Была уверена, что Бэй выбрал меня... Но оказывается, даже проводя со мной ночи, он продолжает добиваться тебя. Можешь мне не верить и даже не слушать, только я всё ещё считаю тебя подругой и дорожу нашим прошлым. Остерегайся его… он совсем не тот, кем кажется.   Сделав паузу, словно собираясь с духом, и продолжила тише: — Той ночью... там должна была быть ты, вот только я пришла первой. Он так долго ждал… просто не смог отказаться, когда я повисла на нём. Знаешь, что шептал, охваченный страстью, овладевая моим телом? …любит одну меня, а ты нужна ради статуса, ради приданого. Сколько грязи услышала — я и представить не могла. У него цель, Лин — жениться на тебе любой ценой.   Внезапно Киу опустилась на колени, цепляясь за подол моего платья, смахивая ладонью слёзы. — Барышня, помилуйте меня… и нашего ребёнка. Откажитесь от него.   Я уставилась на неё ошеломлённо, находясь в каком-то ступоре. А затем, неожиданно для себя, закрыла лицо руками и рассмеялась. Смех вырвался рвано, горько, почти истерически, будто разум отказывался принимать правду, а душа судорожно пыталась освободиться от её тяжести. «Слепая… как же я была слепа», — мелькнуло в голове. Его улыбка, его нежные слова, лёгкие прикосновения, которые принимала за искренность, оказались всего лишь приманкой, грубо сотканной сетью обмана для дурёхи. Горло жгло от тошноты, и каждый вдох давался с трудом. Хотелось закричать, ударить, вырвать из себя всё это унижение. Но этот миг пронёсся, как резкий порыв ветра, после которого пробивается солнечный свет.  — Это ваша с ним жизнь, и я к ней больше не имею никакого отношения. — Затем обернулась к слугам, проходившим неподалёку, и властным тоном, достойным дочери рода Юань, велела: — Выведите её из поместья и больше не пускайте. А если Бэй осмелится показаться у ворот — бейте палками. Ему не место среди наших садов!   Джи с тревогой смотрела на меня, а я сама удивлялась той тишине, что разлилась внутри. Ни боли, ни сожаления. Вероятно, он никогда и не был мне дорог, раз измена не коснулась сердца. Осталось лишь странное чувство — словно с подошвы отпал тяжёлый ком грязи, позволив легче идти. Лето ушло вместе с дружбой, уступив место холодной осени.   Вскоре прибыли братья из столицы — именно их мне всегда не хватало. Я старалась проводить с ними каждую минуту, а они баловали меня, как малую. Дядя бурчал: — После вашего отъезда она совсем перестанет слушаться.   Смеясь, я счастливая прыгала вокруг и поочерёдно целовала каждого в щёку. — Лин, так себя воспитанные барышни не ведут! — притворно ругался второй брат Зиан, отмахиваясь. — Будь скромнее. — Ага, скажи ещё, что тебе не нравится! Все мне уши прожужжал про сестру. Ты своим девушкам столько подарков не даришь, сколько ей привёз, — подтрунивал Вейж, почёсывая свой затылок: — Лин, давай ещё сыграем в вэйци, а то я отвлёкся и проиграл. — Ты же знаешь, старший брат, ей в этом ровня только дядя, — знал Зиан, чем задеть. — Лин, поехали с нами домой! Без тебя скучно, и близнецы нас донимают. — Ну-ну, — вмешался господин Фан с усмешкой. — В столице, боюсь, всё перевернётся вверх дном, если она туда приедет. — Дядя, вот таких барышень там как раз и не хватает, — не сдавался второй брат. А я, довольная, сидела между своими мужчинами — братьями и дядей — думая: «Зачем мне кто-то ещё, когда рядом есть они?» Слуга ворвался в зал, низко склонившись и сбиваясь на словах, умоляя хозяина выйти. Мы последовали за ним.   Во дворе, среди заснеженных плит, тихо всхлипывала младшая сестра Киу. Завидев нас, она подняла перепуганные глаза, разрыдалась и бросилась к ногам дяди: — Господин Фан, спасите сестру… у неё… кровь, много крови!   Мгновенно сообразив, что толку от детских объяснений мало, велел запрячь повозку и, не теряя ни секунды, вернулся в дом. Хватал свои чемоданы с лекарствами и инструментами, как никто зная — каждая секунда могла перевесить чашу весов. Я спешила за ним, братья — следом.   В доме нас встретила жуткая картина: Киу лежала на полу в луже крови, прижимая руки к животу. Мёртво-бледное лицо, волосы, прилипшие к вискам, свежие следы побоев на руках и губах. В стиснутой ладони она держала украшение, то самое, которое я когда-то подарила Бэю.   Братья, не выдержав, отвернулись. Я же рухнула возле неё, схватив за руку. Сухие губы едва шевелились: — Он… он… прости.   Внутри всё перевернулось. Мне не раз приходилось видеть горе, но не такое — не рядом, не с тем, с кем делила детство, хлеб и тайные радости. Тот, кто казался нам обаятельным, сотворил это. Из груди вырвался крик, рвущийся из самых глубин: — Дядя! Ты же всё можешь, прошу, помоги! Спаси её, умоляю… Цепляясь за него окровавленными руками, но умом понимала — слишком поздно. Упущенное время никогда не даёт нам второго шанса. — Уведите её! Немедленно, чего остолбенели! — резко выкрикнул господин Фан. Не слушая ни криков, ни мольбы, братья  рывком оторвали меня от пола и потащили наружу; я же, захлёбываясь рыданиями и вырываясь изо всех сил, колотила кулаками Зиана, не разбирая куда попадаю. — Отпустите! Она не могла так поступить! Она любила его… Так вот какая цена любви... Почему, почему расплачиваться всегда должна женщина? Вина ведь двоих! Почему умирает она, а не он?! Брат стоял неподвижно, ни слова не говоря, позволяя вылиться всей боли, всей накопленной злости. Вейж, не выдержав, зачерпнул ладонями воду из бадьи и плеснул мне в лицо. Лёд полоснул по коже, как холодный удар — и тут же его руки, крепко, до хруста сжали в объятиях, не давая рухнуть. — Сестрёнка… ты же знаешь. Так бывает. Это жизнь. Да, знала. Понимала. Но понимание не гасило чувство безысходности и горькой несправедливости. Как дошла до дома — не помню. Меня напоили горьким отваром, уложили в постель. Последующие дни всё семейство точно сговорилось — каждый пытался утешить, отвлечь, угодить. Но от этого становилось только хуже — будто все усилия лишь подчёркивали горе и безразличие мира к нему.   Прошёл месяц. Один долгий, серый месяц. И вот наконец, я решилась выйти из дома: взяла флейту, вдохнула морозный воздух — он ворвался в грудь, освежил мысли, обжёг дыхание. Джи выбежала следом, держа в руках плащ, подшитый белым мехом, и заботливо накинула его на плечи. — Лин, ты такая хорошенькая… грусть тебе совсем не к лицу. — Сестра, я прогуляюсь верхом, — выдавила из себя натянутую улыбку.   Слуга вывел моего горячего коня, подаренного дядей. Он нетерпеливо топтался, встряхивая гривой, будто ждал только моего сигнала. — Барышня, вы давно не ездили верхом. Ворон заждался вас, — заметил с поклоном.   Сев в седло, направила его к персиковому саду, в сторону озера, где любила бывать даже зимой. Удивительно — за мной никто не следовал. «Я одна». Впервые за последние дни стало легче дышать.    Невесомые, порхающие, словно бабочки, снежинки кружились в воздухе, медленно опускаясь на моё лицо и оседая на щеках — ласковый ледяной поцелуй, посланный с неба. Подняв ладонь, старалась поймать их как можно больше, но едва прикоснувшись к коже — они исчезали. «Снежинки, будто годы жизни… летят и исчезают, не оставляя следа».   Внезапно налетевший порывистый ветер в лицо, принёс дыхание зимы. Я ударила Ворона по бокам, и он сорвался в галоп, поднимая за собой клубы снега, оставляя за нами призрачный шлейф. Капюшон давно слетел с головы; волосы разметались по ветру, а жгучий мороз впивался в кожу невидимыми иглами. Но, несмотря на стремительный бег, это не приносило облегчения: боль, вонзившаяся в сердце, продолжала жечь, не отпуская ни на миг. *   Бэй шёл неспеша, направляясь к заснеженному пруду, надеясь там встретить Лин, барышню поместья Фан. Окружающая красота его мало волновала. Сколько времени прошло, а он никак не мог придумать новый план. Его не подпускали к ней — ни на шаг. «Теперь ещё и старшие братья тут, ходят за девчонкой по пятам. Заберут в столицу, и конец — шансов никаких, птица вырвалась из расставленных сетей». Он злился на Киу, ведь та всё испортила. Парень дал ей деньги, подарки… даже призрачную любовь, лишь бы она избавилась от ребёнка. Так нет же — ей захотелось за него замуж, а он всё так тщательно продумал. «Надо сделать Лин своей, ведь честь для барышни — самое главное. Потом у них не будет выхода, они отдут её, ещё и приплатят!» — эта мысль глубоко въелась в его мозг. Стук копыт прервал мысли. * Передо мной мелькнул знакомый силуэт — «Бэй!» — руки сработали быстрее, чем мозг. Поводья сжались в пальцах, и больно впились в озябшие кисти. Спрыгнув с лошади, подошла к нему. Его улыбка — та самая, расписывающая обещания нежности — снова играла на губах; раньше она обезоруживала, заставляла поддаваться порыву, но не сейчас. Вокруг нас кружась, усиливалась метель, засыпая только что видневшиеся следы. — Ты стала ещё красивее со времени нашей последней встречи, — потянулся, чтобы коснуться моего лица. Однако рука застыла на полпути — в моих глазах вспыхнул огонь ненависти. Понимая это, он, явно пытаясь схитрить, сменил тон на умоляющий: — Лин, любовь моя, почему ты так смотришь? Ведь ты не дала мне ни единого шанса оправдаться. Мне нужна только ты, поверь. К животу Киу я не имею никакого отношения. Я бы никогда не променял тебя на неё. Осталось только мысленно фыркнуть зло: «Конечно, барышня с огромным приданым — разве ты откажешься». Его сладкоречие лилось всё щедрее; да, говорить он умел — не поспоришь. — Лин, я только твой. Сколько раз пытался тебя найти, но тщетно — ты убегаешь. Мне не дают к тебе подойти, а я так мечтаю о тебе, жажду до изнеможения.   Лживые слова больше не достигали моих ушей. Перестав слушать, просто смотрела на снег: «Эта буря тоже пройдёт, растает. Нужно всего-навсего её переждать». Бэй же расценил молчание по-своему — решив, что прощён: рванул к себе, сжимая в объятиях; одной рукой удерживал запястья за спиной, другой крепко стиснул затылок, жадно впиваясь в губы. Это был не тот поцелуй, от которого когда-то горело сердце глупой девчонки, готовой ради него на всё. Каждое движение казалось чужим, грязным, постыдным. Он уже никогда не коснётся меня так, чтобы это имело хоть малейший смысл. И всё же он не позволял пошевелиться, отрываясь лишь на миг, чтобы заглянуть в мои пустые, остекленевшие глаза, бормоча, явно боясь потерять контроль: — Почему стала равнодушной? Тебе ведь нравилось раньше. Ну же Лин… расслабься.   Его запах, липкие прикосновения только поднимали в груди волну тошноты. Я отчаянно ловила ртом воздух, пока он суетливо возился с моим плащом, мешавшим добраться до тела. — Что ты себе позволяешь, с ума сошёл?! — пытаясь кричать, царапаться и извиваться, вырывалась из цепких рук. — Мне больно! Пусти! Тебя прибью — и братья, и дядя.   Застёжки отлетели в сугробы, верхняя одежда соскользнула и упала белым лоскутом на снег. Бэй расталкивал складки платья, пытаясь разорвать ткань штанов на мне, — торопился добраться к цели. — Поверь: когда ты станешь моей, им придётся сделать совсем другое.   «Да, в его случае внезапность тоже оказалась лучшим оружием», — проскочила мысль в моём испуганном мозгу. Никак не ожидая, что он осмелиться сделать со мной такое прямо в снежных сугробах, не боясь ни людей, ни небес. Голова вновь закружилась, тело перестало слушаться, а горло издавало булькающие звуки. «Нет, не сейчас… Лишь только ты сама защитишь себя», — слова, сто раз произнесённые дядей, пронзили меня, будто молния. Собрав последние силы, ударила его коленом в пах. Бэй согнулся от боли, а я, выхватив флейту из-за пояса, изо всей силы нанесла удар по голове. «Сяо» разлетелась на куски — этого хватило, чтобы ринуться в сторону.   Крик и ругань разнеслись по заснеженной округе, замерзая в холодном воздухе. Он всё же успел схватить за подол платья. Кусок ткани остался в его руках, но этого хватило, чтобы я, поскользнувшись, упала. Подтянув меня к себе за лодыжку по белому ковру снега, рыча, навалился всем телом, обжигая горячим дыхание щёку. Безумный хрип раздавался прямо в ухо: — Ах ты, дрянь… Я к тебе со всей любовью, а ты строишь из себя недотрогу! Думаешь, можешь презирать меня только потому, что барышня? Ты всё равно станешь моей, хочешь этого или нет! Бери пример с подруги: отдавалась с желанием, умоляя быть с ней! Эта потаскуха забеременела и пыталась шантажировать… А ты... ты... полагаешь, что сильно привлекаешь меня? Думаешь, красавица? Посмотри на себя — у тебя нет никаких манер, а руки грубее моих!   Слова его путались: то оскорблял и унижал, то шептал о любви, пока твёрдый член уже грубо упирался между моих ног.   Притихнув, я искала выход...   Сквозь белую стену снега различила тёмный силуэт — Ворон стоял неподвижно, ожидая своего друга. «Он не бросил меня». Я со всей силы укусила Бэя за губу, почувствовав солоноватый вкус во рту, и, вывернувшись из-под него, рывком бросилась к седлу. Жеребец, ощутив тело, рванул с места, унося прочь в безопасность. В этот миг слабая, беззащитная девушка была похожа на раненую птицу — летящую, но ещё не знающую, где упасть. На горизонте показались люди — братья со слугами. Ворона на скаку остановил Зиан, спрыгнув с коня. Им хватило одного взгляда, чтобы подумать о непоправимом. — Я убью его! — вырвалось у него из груди.   Эти слова моментально привели меня в чувство. Откуда взялись силы — не знаю. Соскользнув из седла, прижалась к брату, удерживая его и шепча: — Второй брат, меня не тронули! Всё хорошо, успокойся… Вейж, глядя на нас, лишь коротко бросил: — Отвези её домой! С остальным я разберусь! — и устремился вдаль со слугами. Закутав моё обессиленное тело в свой тёплый плащ, Зиан легко поднял на коня и сам устроился позади, поддерживая осторожно, будто держал в руках тончайшую фарфоровую вазу. Ворон послушно следовал рядом, не отставая. Прижавшись к груди второго брата, я едва слышно, сквозь слёзы прошептала: — Жалеешь, что у вас есть я? Со мной одни проблемы. Я какое-то недоразумение — ни барышня, ни беднячка. Зачем вам такая? — Глупышка, — сильнее обнимая, он легко коснулся губами моей макушки. — Ты для нас самая лучшая сестра, наша гордость и красотка. — Женился бы на такой? — Не будь ты моей сестрой — хоть завтра. Поверь, многие мужчины будут бороться за твою благосклонность. Рядом с тобой окажется достойный человек, и все будут тебе завидовать.   Знала — это неправда, и всё равно была благодарна. Его спокойный голос и тепло объятий убаюкали меня, и я провалилась в сон. Когда проснулась, то оказалась уже в собственной постели. Пережитое оставило глубокий след в душе и, несмотря на ужас, научил многому. Со временем казалось, что всё прошло, стёрлось из памяти, кроме одного — я не переносила долгих мужских прикосновений. Всё, что выходило за пределы родственного тепла, мгновенно оборачивалось паникой и удушьем. Дядя уверял, что время сгладит раны, но в глубине души понимала: он лишь хотел утешить.   Позднее я вернулась в столицу к родителям, намного реже выбираясь в поместье Фан. Впрочем, в каждом неприятном событии можно найти крупицу пользы — моё замужество отложили на неопределённый срок. **   После происшедшего прошло три года. Я почти забыла о собственных страхах, пока сегодня вдруг не поймала себя на мысли: «За долгий период это была самая большая близость — со спиной противоположного пола, и мне даже понравилось. Вызвало упоительное чувство, что я всё-таки женщина. Кто бы мог подумать, что мужские спины такие... возбуждающие».   Улыбнувшись своему нелепому рассуждению, я, лёжа на соломенной подстилке, хихикнула и позволила себе окончательно провалиться в сон. Новый день уже начинал пробуждаться, впуская тонкие лучи сквозь доски сарая. Кто-то настойчиво потряс за плечо, вырывая из сладкой дремоты. — Джи… Почему так рано?.. — Сестра, просыпайся! — зашептала торопливо. — Вставай же, ну! Уже светает, караван ждать не будет. * — Я долго спал? — Вы под утро уснули, я не тревожил вас. — А лисица спит? — Они ушли ещё до рассвета, спешили на повозку. — Почему не разбудил? — Вас интересует эта девушка? — слуга прищурился. — Зачем она вам? У вас же выбор больше, чем деревьев в этом лесу. — Не знаю… Глупости всё… — мужчина махнул рукой. — Вставай. Давай собираться. Путник бесшумно поднялся, протянув господину небольшой свёрток. — Вот… нефритовый браслет. Она оставила его нам. Наверное, в знак благодарности за вашу помощь. И похожий — тем людям. Покрутив в руках украшение, тот прищурился. Свет утреннего солнца скользнул по гладкой зелёной поверхности камня, заиграв в прожилках. — Так легко отдала? Он стоит немало. — У неё их было несколько, носила на предплечье. Запасливая. Но зачем прятать такие вещи под одеждой, где никто их не увидит? Может, украла? — Нет, она не запасливая, и не думаю, что воровка. Скорее — хитрая. Спрятала на случай нужды. Так никто не узнает, что у неё есть ценности. Если прижмёт, продаст. Он бросил на слугу косой взгляд: — Подожди… Ты что, смотрел, как она раздевалась? — Нет, одни глаза мои наблюдали… из-под шапки, — ухмыльнулся тот. — Чего вы всполошились? Я с вами куда больше видел. — Бесстыдник, — фыркнул господин. — А ещё меня таким называют. Вдруг блеск на полу заставил его нагнуться. — Что это? Там в пыли лежала подвеска, чуть потёртая временем. — Порвалась. — Покрутив в руках, разглядывая. — Совсем простая по сравнению с браслетами… Небось дорога ей, — подытожил мужчина, проводя пальцем по потемневшему от времени узору. — Ладно, и так задержались. Нам пора. Ждут. Он бросил последний взгляд на подвеску, затем сжал её в кулаке. — Оставь денег. Путники вышли из деревни, и вскоре растворились в тенях леса. *   Я спохватилась уже в повозке, внезапно осознав, что чего-то не хватает: — Джи, где моя цепочка с кулоном? Это же память о первой тёте и о моём детстве…   Начав нервно перебирать свои вещи, но подвеску так и не нашла. Джи смотрела с тревогой, видя, как отчаяние охватывает меня. — Лин, ты помнишь, когда последний раз её видела на себе? — Нет… — прошептала беспомощно. — Нужно вернуться, пожалуйста…   Она с сочувствием сжала холодные руки в своих. — Лин, мы проехали так много. Скоро будем дома. Давай мыслить здраво: даже если вернёмся, где искать? Ведь не знаем, когда ты её потеряла. Попросим дядю, он скоро снова будет в храме и спуститься в деревню. Подвеска не представляет большой ценности для других, её вряд ли продадут.   Джи ещё что-то говорила, но я не слушала. По щекам текли слёзы, казалось, что с этим украшением теряю нечто большее — воспоминания, связь с теми, кого давно нет рядом. Память со временем стирает лица и голоса, лишь благодаря незначительным для кого-то и дорогим для тебя, вещам, мы помним о людях из прошлого. «Прости». 5.     С самого утра я маялась, не находя себе места, и даже попыталась чем-то заняться. Джи с тётей хлопотали на кухне, готовя ароматные сладости, от которых по всему дому тянуло медом и кунжутом, но меня среди них долго не выдержали — от моей помощи, как они поняли, толку было мало. Стянув пару пирожных, поспешно завернув их в платочек, отправилась к дяде. — Лин, мне твоя помощь сегодня не понадобится, — сказал, не поднимая глаз от кипы свитков, заваливших стол.   Достав угощения, положила на стол, подсовывая ближе. — Я сегодня неподкупен. Этот номер не пройдёт. Забери.   Подняв взгляд, посмотрел на меня с нежностью, больше похожей на отцовскую. — Никому я не нужна, — присев на краешек стула, вглядываясь в его лицо. — Выдумщица, — пробормотал и, немного помедлив, добавил: — У меня к тебя есть просьба... Возьми Ворона и съезди-ка в лес. Собери старику ягод. Весна в самом разгаре, а я ещё ни одной не попробовал. — Что-то новенькое. Ты хочешь выгнать меня из поместья?   Он ласково потрепал меня по щеке. — Ты же чахнешь тут. А так — и польза будет, и развеешься. Можешь до вечера не возвращаться.   Мне только дай повод! Уже мчалась переодеваться, на ходу крича слугам, чтобы оседлали коня. Натянула простую удобную одежду: тонкий тёмный кафтан, перехваченный поясом, и мягкие сапожки для верховой езды. Не забыв захватить с собой «Сяо», снова заглянула на кухню. Там носилась вокруг столов, хватая еду в охапку, будто собиралась в дальний поход. Джи, с руками в муке, смотрела на мою суматоху и смеялась. — Лин, ты невыносима! — ругалась тётя, отмахиваясь и пытаясь выгнать меня.   Выскакивая за порог, выкрикнула на ходу: — Люблю вас всех! Ворон нетерпеливо топтался у ворот, ожидая свою хозяйку с угощениями. — Я здесь, моя птица, — обняла его за шею, кормя засушенными фруктами. Затем усевшись в седло, радостно крикнула: — Полетели! Конюх смотрел в след и качал головой, бормоча себе под нос: — Конь под стать своей хозяйке.   Дорога тянулась извивающейся лентой и терялась где-то за горизонтом, а ветер, врываясь в лицо, приносил пьянящие ароматы полевых цветов и весенней свежести; вдали же, на солнечном склоне, красно-розовой стеной переливался персиковый сад, манивший в свои объятия. Я направила Ворона туда, и он ворвался меж старых, разросшихся деревьев, словно тёмный смерч — быстрый, сильный, неукротимый, — поднимая тучи нежных лепестков, нарушая девственную красоту сада.  Пришлось резко потянуть за поводья: конь, привстав на дыбы, нехотя замедлил бег. Похлопав ладонью по его горячей шее и ощущая, как под блестящей чёрной шерстью ходят ходуном напряжённые мускулы, я спрыгнула вниз и, прижимаясь щекой к гриве, зашептала: — Успокойся, мой непокорный, нетерпеливый красавчик. Наконец он, довольно фыркнув, принялся щипать траву. А я закружилась среди падающих лепестков, смеясь от переполняющей радости: будто сама весна бежала по венам и вырывалась наружу в каждом вдохе. В какой-то миг рука потянулась к ветке с нежными цветами, и, вплетая их в волосы, я чувствовала, как становлюсь частью сада — его живым украшением.    Немного отдышавшись, я устроилась на большом тёплом валуне у подножия дерева, что давно стал моим укромным местом. Достав флейту и прикрыв глаза, позволила пальцам оживить лёгкие звуки, сливавшиеся с шорохом листвы, с пением птиц, которые неспеша растворялись в дыхании природы. — Ты с этих мест?   Незнакомый мужской голос заставил меня вздрогнуть так, что от испуга я едва не свалилась с камня, оборвав мелодию. — Конь твой?    Ворон резко поднял голову, настороженно поводя ушами. Передо мной стоял мужчина, на первый взгляд не старый, но и не юный — возраст было трудно угадать. Широкополая шляпа прятала лицо, оставляя в полутени лишь губы и подбородок с лёгкой щетиной. Его одежда показалась странной: дорогие ткани, плотные и удобные для дороги, но ни узоров, ни нашивок — словно он намеренно хотел остаться неприметным. За спиной висел меч в простых ножнах, без драгоценных украшений. «Всадник», — сделала вывод, — «Где же его конь?» Спрыгнув с валуна, крепче сжала в руке «Сяо», скорее, как поддержку, нежели защиту, потому что против меча моя флейта напоминала хрупкое пёрышко. Мужчина скользнул взглядом по жалкому «оружию» и, явно уловив мои сомнения, сказал низким голосом — грубым, но не враждебным: — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Скажи лучше, знаешь ли ты короткую дорогу через лес к столице?    Мозг лихорадочно перебирал варианты: «Соврать или нет? Как выкручиваться? Может убежать? А если догонит?» Но он был не промах, внимательно следя за каждым движением, и, угадав колебания, добавил: — Судя, что ты на лошади, да ещё сама, значит здешние места тебе знакомы. Не страшно одной ездить? «Пока вас не встретила — нет», — хотелось огрызнуться. — Так что, поможешь? — шагнул ближе. — Получишь награду. Откажешься — заберу коня.   «Моего Ворона? Да никогда». Сделав движение к коню, но незнакомец оказался быстрее: схватил поводья и подал знак садиться. Пришлось неохотно взобраться в седло, не спуская с него глаз. — Могу довести вас до поместья, а дальше кто-то из местных проводит. Я плохо знаю лес, — выдавила из себя, впервые солгав в лицо. — Нет, — отрезал он. — Подумай, как следует. Знаешь ты дорогу или нет? Ответишь у того дерева.   Он указал на конец сада, и моё сердце ухнуло вниз: «Так это же прямо сейчас», — оставалось всего несколько шагов. Рассчитывать на Ворона не было смысла, держал его мёртвой хваткой, да и сам мужчина был не маленький. «Такой и коня, и меня завалит одним ударом. От такого не убежишь». Ответ пока не дала, однако он возник сам собой, когда открылся вид под скалой. Там сидели и стояли человек двадцать таких же, как этот преследователь. Их лошади были привязаны под кронами деревьев. От увиденного выдохнула нервный смешок: «Прости дядя… Это ты меня отослал из поместья. Я никуда не лезла». — Ну? — спросил резко. — Вы меня не тронете и отпустите целую, и невредимую? — блеющий голос выдавал страх, а ещё больше тупость. Хотя я отчётливо осознавала, даже если пообещает, всё равно не поверю — будем выкручиваться по дороге. Ворону, как и мне, он явно не нравился.   Взгляд из-под полей шляпы был тяжелее любого ответа.  — Господин, — мужчина повёл Ворона вперёд, обращаясь к человеку, которому уже помогали подняться в седло, — она знает дорогу. Если посмеет бежать или обмануть — убью. Я же, подавляя подступившие слёзы, шмыгнув носом, буркнула: — Чего тянуть, сразу бы и прикончили.   Не видя, скорее ощущая всей кожей, как на меня зыркнули несколько пар глаз из-под шляп. Неторопливо мы двинулись в сторону леса. Всадники ехали бесшумно, их кони ступали мягко, точно тоже знали цену тишине. «Так и до утра будем плестись», — с тоской подумала, поглядывая по сторонам. С обеих сторон тесно держались двое: «Боятся, чтобы не сбежала — правильно делают». — Господин, на сколько быстро я могу ехать? — решилась всё-таки уточнить, повернувшись к всаднику, которому помогали взобраться на коня. «А то вырвусь вперёд, ещё пристрелят ненароком». Тот молча кивнул. Мой похититель ответил: — Как можно быстрее. «Ну держитесь… сами напросились». Я ударила Ворона пятками, прильнув к его мощной гриве и он сорвался с места так стремительно, что земля взметнулась из-под копыт. Уже через миг мы летели, словно выпущенная стрела, сливаясь в единое целое и скользя между деревьями. Всадники, впрочем, не отставали. Немногим удавалось меня нагнать, и всё же: «Сбежать не получится». Дорога становилась всё уже, но я не сбавляла темп, а они, сориентировавшись, ловко и без лишней суеты перестраивались, не теряя меня из виду. «Что ж, молодцы, парни… даже знать не хочу, кто вы такие». Так мы неслись ещё какое-то время. Этот путь был знаком лишь местным, да и то не каждому: здесь легко можно заблудиться, сбившись с тропы, и потом будешь долго петлять лесом, хорошо если не угодишь в какую-нибудь трясину. Лошади, как и люди, начали выдыхаться. Нужно было решать: впереди поляна, а значит сейчас — лучший момент передохнуть, потом его уже не будет.   Сбавляя темп, крикнула на ходу: — Нужна передышка! — Ты здесь не командуешь, — отрезал мой спутник, но всё же посмотрел на господина.   Тот кивнул. От лошадей исходил разгорячённый пар: они фыркали, мотая головами, разбрызгивая пену, слетающую с губ во все стороны. Но утомились не только животные — люди садились прямо на землю жадно делая глотки из бурдюков. Я же прижималась к Ворону, гладя его вспотевшую шею и стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Ты не устала? — вдруг раздался со стороны хриплый голос.   Оглянулась, пытаясь понять, кто говорит. — Подойди сюда, — снова произнёс, и за его словами последовал короткий кашель. — Вы больны, Господин? «Вот кто сидит у меня в середине и дёргает за язык?» — Иди сядь. Дайте ей воды, — приказал, игнорируя мой вопрос.   Я умостилась напротив; один из людей протянул красивый бурдюк. Не то чтобы я очень хотела пить — страшилась отказаться. Сделав большой глоток, тут же перехватило дух: глаза полезли на лоб, горло обожгло огнём, и я, хватая воздух, залилась кашлем; это была явно не вода и даже не вино, а какая-то сжигающая брага. Парни заржали, глядя на мои расплывшиеся слёзы, сопли и покрасневшее лицо. — Не верь мужчинам, дитя, — смеясь и кашляя, умничал господин. — Как будто я верю, — пробурчала, потом тише добавляя: — Вы же мне поверили… Вот возьму, да и заведу вас в болото.   Наверное, он услышал, потому что резко схватил мою руку; тепло от прикосновения обжигало. Я закрыла глаза и, не дожидаясь последствий за мою несдержанность, вскрикнула: — Простите, Господин, я не это имела ввиду! Вот мой язык и мозги куриные.   Внезапно он отпустил, да так резко, что я чуть не упала; сзади крепкие пальцы вцепились в мои плечи, заставляя упасть на колени. — Отпусти её, — махнул тут же главный.   На всякий случай решила отойти подальше, присев на пень, хотя даже так с меня не сводили зорких глаз. «Да куда я денусь?» — зло подумала, демонстративно повернувшись к ним спиной. В конце поляны виднелись кусты, усыпанные ягодами. Собрав целую горсть, я вновь подошла к нему и протянула угощение: — Господин, возьмите. У вас жар; это не поможет, но хотя бы порадует. — Нет! — подорвался старший, но жестом руки его остановили. — Это же вкусные ягоды… — пробормотала, не понимая такой резкой реакции. Затем, глядя на стоящего рядом грозного мужчину, добавила тише: — Если позволите, могу попытаться сбить вам жар.   Не нужно было даже видеть, чтобы понять как чужой взгляд неприятно прожигает меня насквозь, потому что дальше последовало зло: — Тебе что-то нужно от меня? — Нужно? Что? — моргнула, растерявшись. — Нет, мне ничего от вас не нужно. Совсем ничего. Я бы помогла любому.   «Он рассматривает меня?» Путник молчал, а я сидела перед ним, боясь пошевелиться лишний раз. Наконец голос его хрипло зазвучал: — Ты второй человек, кому от меня ничего не надо. — А первый кто? — тут же закрыв рот ладонью, понимая — слова вырываются быстрее, чем мой мозг осознаёт опасность.   Губы из-под шляпы дрогнули в усмешке. — Брат, — произнёс после короткой паузы, сменяя тему: — Чем ты там собралась помогать? Осторожно расстегнув мешочек на поясе, вынула маленький завёрнутый шарик. — Вот, это следует пожевать. Только… оно горькое. — Можете меня казнить, Господин, — вмешался верзила, до того молча наблюдавший, — но прошу вас передумать. Вы не знаете, чем она вас собирается лечить. — Пилюля безвредна, немного снимет жар, — произнесла спокойно. И, повернувшись к мужчине, который, казалось, был против моей помощи, добавила: — А если он свалится с коня, что тогда будете делать?   Я надавила на шарик — тот рассыпался в порошок. Взяв самый крошечный кусочек, положила в рот и начала жевать: горечь обожгла нёбо и ударила в нос, сводя губы. Затем высыпала оставшееся в ладонь больного и твёрдо произнесла: — У вас есть выбор.   Не дожидаясь ответа, резко вскочила и почти бегом подбежала к Ворону, наспех вытаскивая из сумки свёрток со сладостями. Едва собралась раскрыть его, как рядом свистнул клинок, блеснув лезвием в воздухе и замер у самого горла.  — Вы с ума сошли?! На всех так бросаетесь?! — сорвалось с губ, и ни о приличиях, ни о собственной безопасности уже не думалось. Голос дрожал, смешивая страх и ярость. — Что с вами не так?!   Эмоции захлестнули через край: губы тряслись, дыхание сбивалось. Судорожно хватая помятое пирожное, не раздумывая, запихнула целиком в рот. Горечь, тягучая сладость, липкая масса — всё спуталось, и только это не дало расплакаться прямо перед этим бездушным верзилой. Собравшись с духом, всё же протянула господину сладости:     — Вид у них уже не тот, что раньше… но вкус прежний. Нам пора ехать, скоро начнётся дождь.   Он молча съел до крошки. Затем подошёл и, сняв с пояса подвеску, вложил её в мои холодные, дрожащие ладони. — В будущем, когда тебе очень понадобится помощь, отдай это любому офицеру стражи в столице.   Это было простое кожаное украшение с тонкой, аккуратной вышивкой. Взгляд скользил не только по нему — он будто стремился прорваться под широкие полы шляпы. Мужчина стоял так близко, что я улавливала лёгкий, непривычный аромат — простые смертные не могли пахнуть подобным образом. Достаточно было лишь поднять глаза, чтобы встретиться с его взглядом и увидеть лицо… но решимости на это не хватало. Внезапно налетевший сильный ветер, сорвал последние цветы, что упрямо держались в моих волосах. Они закружились в вихре, словно поддразнивая нас. Господин протянул руку, пытаясь поймать хоть один лепесток, но розово-красные крылья пролетели мимо, ускользая в своём собственном танце, точно сама судьба уводила их прочь, оставив в ладони лишь пустоту и ощущение, будто важное решение уже упущено. Он долго смотрел на раскрытую ладонь. — Ну что ж… видимо, не суждено, — произнёс с тихой меланхолией, опуская руку. Затем, с удивительной лёгкостью вскочил в седло, небрежно поправив поводья. Уже готовый двинуться дальше, вдруг замешкался — задержал на мне задумчивый взгляд, будто борясь с невысказанными словами. Новый порыв ветра поднял лепестки с земли, и они снова закружились в воздухе, точно прощаясь.     Все двигались медленно по узкой, еле заметной тропе, прислушиваясь к гулу леса, ожидающего первых капель дождя. Где-то вдали гремели грозные раскаты грома. «Скоро мы выйдем на большую дорогу, ведущую к городу… Нужно быть готовой ко всему. Но ведь он поблагодарил меня… значит, отпустит?»   Когда тропа вывела нас на открытую дорогу, я натянула поводья и остановила Ворона, разворачивая к едущим позади. — Я сдержала своё обещания. Как насчёт вас, Господин? — произнесла, сидя прямо, расправив плечи. От многочасовой езды шпильки из волос давно потерялись, и тяжёлые пряди распались, свободно скользя по плечам, развеваясь на ветру; их удерживали разве что ветки, торчавшие в разные стороны. Чёрный конь подо мной стоял спокойно, ожидая момента унести своего друга прочь от опасности. Над нами нависала тёмно-синяя туча, расправившая по небу тяжёлые крылья, и молнии то и дело разрывали пространство яркими вспышками. Стражи неподвижно ждали, наблюдая эту завораживающую картину, ожидая приказа господина. Он резко ударил своего коня, увлекая всех за собой; до меня же донеслись лишь обрывки слов, смысл которых не понимала: — Будем считать… я отплатил за твою бескорыстную доброту… Развернув Ворона, мы понеслись назад, стараясь опередить дождь. В поместье царила суета: из дальнего крыла доносился гул голосов, служанки спешили по коридорам, кто-то тащил корзины с тканями, кто-то — подносы с дымящимися блюдами. Избегая лишних глаз, шаг за шагом прокралась в комнату Джи, прячась за занавесями и тенями колонн. Она встретила почти равнодушным взглядом, без особого удивления — такие мои выходки давно стали привычной частью её будней. В глазах промелькнуло лёгкое любопытство, а губы тронула едва заметная усмешка, когда она поднесла зеркало к моему лицу. — Ты выглядишь всё краше и краше. Глянь, даже если захочешь — не придумаешь. В отражении на меня смотрело настоящее лесное чудовище — с запутанными ветками и листьями в волосах, словно я сама была частью дикого леса. — Мыться. Срочно. А то ещё напугаешь гостей. — Какие ещё гости? — Монахи. Не знаю, зачем они пришли. Господин велел мне сидеть в комнате. Тебя, наверное, тоже отправили куда подальше, чтоб не путалась под ногами. — Сестра, есть хочу… очень.   Едва успела помыться, переодеться и причесаться, как зашёл дядя, остановившись на пороге и подозрительно осматривая меня. Я не выдержала: — Всё на месте: две руки, две ноги и даже голова. — Ягоды где? — строго спросил он.   «Ягоды!..» — Съели, — одновременно выпалили мы с Джи.

***