Mon beau sapin

— О господи. Ты собираешься провести зимние каникулы в больнице? Адриан вытянул шею, и пирамида из коробок опасно закачалась. Снос угнетающей мраморной лестницы сотворил чудо и превратил особняк в настоящий дом, но стоило признать, что по новой — с её замысловатыми изгибами в стиле ар-деко — подняться было не так-то просто, особенно с полными руками. — Оставил бы коробки Натали, — вздох Феликса эхом разнёсся по атриуму, по отполированным ступеням заскрипели туфли. — Это в конце концов её работа. — А не должно ею быть, — Адриан крайне осторожно передал часть коробок кузену. — Она едва ходит без поддержки техники. — И кто же в этом виноват? — Рождество же, Феликс. Не ворчи. — Сегодня первое ноября. Буду делать всё, что хочу. В других обстоятельствах Адриан бы мягко пихнул его, чтобы как-то приободрить, но сейчас нужно было внимательнее смотреть под ноги. Когда они, чудом не споткнувшись, добрались до первого этажа, ветви ели взволнованно зашуршали. — Что там? Что там? — вспышка синего, и крохотное существо, выбравшись из своего логова, закружилось вокруг владельца. — Это для дерева? Ветки и листики для гнезда? — Не совсем, — ласково ответил Феликс, аккуратно вскрывая коробку. — Хотя, думаю, тебе понравится. Дуусу понравилось. При виде океана блёсток её глаза увеличились втрое. — Как блестят и сверкают… — заворожённо прошептала она, потянувшись к украшениям, как мотылёк, летящий на свет. — Сияют и радуют… — И ещё они невероятно хрупкие, — подчеркнул Феликс, протягивая ей жёлто-зелёный жёлудь. — Можешь повесить куда хочешь, но, пожалуйста, не разбей ничего. С восторженным вздохом квами спланировала вниз и, приняв ответственное поручение, бросилась обратно к ели, выискивая подходящее место. — Можешь в это поверить? — проворчал из кармана рубашки Плагг. — Мы в разы старше всей этой рождественской возни, а она всё ещё ведёт себя как ребёнок. — Знаешь, если тебе тоже хочется украшать ёлку, просто скажи. — Я тебя умоляю! — Плагг закатил глаза, плотнее прижимаясь к тёплой ткани. — Я лучше спокойно посплю. Разбуди меня, когда принесут поднос с сыром. — Наверное, оно и к лучшему, — поддразнил Феликс, осторожно распутывая паутину гирлянд. — Квами разрушения, трогающий хрупкие мамины украшения? Тут только ждать котострофы. Адриана накрыло волной усталости, но ему всё же удалось выдавить улыбку. Он осторожно разгладил складки на шёлковой бумаге. Блёстки, вырвавшись из годичного плена, липли к пальцам. — Ладно, в чём дело? Вопрос застал его врасплох, и шар, который он разворачивал, выскользнул из рук; несколько долгих мучительных секунд Адриан отчаянно пытался его спасти, поймав в итоге у самого пола. — Ни в чём, — выпалил он, зажав шарик ногами. — У меня всё хорошо! Лучше не бывает! — Нет, не хорошо, — Феликс нахмурился и скрестил руки на груди. — Я сказал, кото-строфы. Ты даже не заметил. — Точно! Кото-строфы! — Адриан почесал в затылке, натянув на лицо свою самую виноватую улыбку. — Отличный каламбур. Феликс продолжал сверлить его взглядом. — Правило номер один из последней редакции «Руководства для кузенов», — процитировал он. — Никаких тайн друг от друга. Адриан прикусил губу. Попался в свою же ловушку. — Ты же это так просто не оставишь, да? — Конечно нет, это же я. Как бы Адриан ни тревожился, он был благодарен их самопровозглашённому детективу. Феликс всегда знал, Феликс всегда действовал — его самый тёмный грех и светлейшая добродетель. Адриан вытер руки о джинсы, набираясь смелости и собираясь с мыслями. — Просто… я тут думал… — Хорошее начало. — О родителях, — сказал он, сложив руки на коленях. — Я думал о моих родителях. Феликс кивнул, и Адриан подумал, что кузен, возможно, понимает его чувства лучше, чем он сам. Может, Феликс сумел бы провести его через горе, злость, вину, сумел бы и их распутать так же легко, как гирлянду. — Знаешь, они могли бы быть там. — Он ненавидел то, что именно эти слова слетели с языка первыми, эта мысль первой пришла в голову — отражением желания, которое ничто не могло утолить. — Но они сделали свой выбор, и теперь… теперь их нет. Не думаю, что смогу когда-нибудь их простить. Чем ближе к зиме, тем отчаянней он старался удерживать свою самую счастливую улыбку — а практики у него было много. И всё же даже мысль о благовониях вызывала тошноту, вонзалась в нутро, точно ржавый нож. Но теперь на его руке лежала тёплая рука Феликса, и от этого становилось легче, хотя ещё совсем недавно Адриан думал, что ему ничто не может помочь. — Рождество же, Адриан, — тихо сказал Феликс, накинув ему на плечи пушистое боа. — Не ворчи.