Часть 1

Я нашёл их случайно. На чердаке, задвинутые в самый дальний угол, под слоем пыли они томились в ожидании, а может, и вовсе не надеясь, что их когда-нибудь найдут. Старые письма. Они пожелтели от времени, приобрели какой-то неповторимый запах, который возможен только у очень старых вещей. Я оробел, когда понял, что эти письма были написаны моим учителем, но так и не дошли до адресата. Меня охватило смущение, которое охватывает людей, стоит им неожиданно для самих себя узнать о ком-то нечтое такое, что доверяют только близким друзьям. Там, в этих письмах, спрятан человек, которого я стараюсь отгадать с самого момента нашего знакомства. Его мысли, желания, и, быть может, мечты. В графе назначения был указан Лондон, неизвестная мне улица и имя. Линда Маркус. 18 июня 1817 года. Двадцать лет назад. Я взял ещё одно письмо из ящика, в котором конверты хранились все эти годы. Тот же адрес, то же имя. Всё то же, только дата другая - 19 июня 1817 года. Он писал их каждый день - я переворотил весь ящик, чтобы убедиться в этом. С 18 июня по 30 декабря 1817 года. Это осознание повергло меня в такой шок, что сколько-то времени я просидел в прострации. Оклик учителя вернул меня на землю. Словно нашкодивший ребёнок, застуканный на месте преступления, я торопливо собрал все конверты обратно. "Сейчас спущусь!" - ответил я на второе требование учителя вернуться к нему на второй этаж и помочь с библиотекой. Письма наспех были запрятаны туда же, откуда я их вытащил: задвинуты за шкаф и прикрыты сверху непонятного цвета парусиной. Там они и пролежали следующие несколько лет, пока не сгинули в пожаре, охватившем часть города. За то время мне много раз выпадала возможность вновь подняться на чердак, сесть под круглым окошком, откинуть парусину и снова сдуть пыль с тех писем. Я проходил мимо них, старательно отводя взгляд от желанного ящика. Какая-то часть меня жаждала познать запрятанную в бумаге сторону моего наставника, но другая была сильнее. Она понимала, что я не готов столкнуться с тем, что скрыто в тех письмах. Его боль, его страх, может, его любовь. Тот человек, которым является мой наставник за той ширмой безукоризненной интеллегентности, которую он снимает лишь в те нередкие минуты, когда я его раздражаю. Человек, в глаза которому мне придётся смотреть после этого гнустного поступка. А я не смогу не смотреть, потому что уже буду знать его, и весь наносной лоск не скроет его от меня. И меня от него тоже. Стоит ли говорить, что я так и не решился? От огня в ту ночь пострадал только чердак. Пламя не успело спуститься вниз, к библиотеке, и учитель был этому безумно рад. Он казался веселее обычного, утешая меня тем, что ничего действительно важного не пострадало. Пока наёмные рабочие разгребали образовавшийся завал, мы наблюдали за этим с улицы на безопасном расстоянии. Только тогда, когда все пути к конвертам были потеряны, я осмелился спросить о них напрямую. "А как же письма?" - я не верил, что он мог забыть. "Какие письма?" - на лбу учителя пролегла морщина, выдавая безуспешные потуги вспомнить. "Ну, те, что для Линды Маркус" - уточнил я, рискуя вызвать его гнев тем, что сунул свой нос в это дело. Но я ничего больше не мог с собой поделать. "Эти письма..." - лоб его разгладился, на лице появился отпечаток рассеянности, - "я и забыл, что они были там. Ты читал?" "Нет, сэр, как можно?!" - тут же запротеставал я, надеясь, что это не выглядит фальшиво. "Вот и хорошо. Тем лучше, что они сгорели" - он улыбнулся, а я не мог поверить своим глазам. "Но, сэр, вы так долго хранили их. Они, вероятно, были очень важны!" "О, нет, ничего действительно ценного. Всего лишь мусор, который я хранил сам не понимаю для чего. Но уж точно не для того, чтобы мой ученик засыпал меня вопросами" - в его голосе не было тех стальных ноток, которыми он осаживал меня в минуты, когда ему более обычного не нравилось то, что я делаю. Поэтому я рискнул. "Почему вы не отправили их ей?" Повисла пауза, и я уже подумал, что так и останусь с неразрешёнными тайнами наставника один на один, когда он всё же дал ответ. "Потому что это были пустышки. Я не мог отправить их женщине, которую любил." Он отвлёкся на шум со стороны своего, - да и с недавних пор и моего тоже, - дома. Там один рабочий распекал другого за неаккуратность. Я был уверен, что разговор закончен, когда учитель добавил. "Но одно письмо я всё же отправил. Принёс к ней на могилу 31го числа 1817 года. Думал, что это поможет мне её отпустить," - он вздохнул и улыбнулся со смирением, которого я за ним никогда раньше не замечал. "И помогло?" - будь тому причиной внезапная меланхолия моего наставника, или внезапно снизашедшее на него терпение, но он ответил на мой вопрос. "Немного. Помогло мне идти дальше," - мы встретились взглядами: я и человек за ширмой моего учителя. Взгляд у него оказался пронзительный, но не враждебный. Такой бывает у строгого отца при взгляде на своё шкодливое неопытное чадо. "Люди уходят, ученик. Убедись, что всё им сказал, если не хочешь оплакивать их всю жизнь." Я не выдержал и отвёл глаза.