Часть 2. Пересечение

      “Ну, что, готова поработать в одиночку? Смены ночные твои, если хочешь”.       Сообщение от Олега Дмитриевича застало меня по дороге в церковь. Я остановилась и улыбнулась, глядя на экран.       “Конечно! Забираю все, что есть”.       “Отлично, с завтрашнего дня приступай. И выспись хорошенько”.       “Ура :)”       Никто из разумных человеческих созданий не любит ночные смены. Потому что ночные смены – это не комфортно. Если у тебя есть семья и какая-то жизнь помимо работы.       Но у меня не было моей семьи и личной жизни. Помимо работы у меня было моё раздвоение личности, суицидальные наклонности, депрессия и походы в кабак. Еще философия и рисование. Рисковать, в целом, нечем. Поэтому если было нужно изменить график своей жизни на ночной, я была целиком за.       Ах, да, про церковь. Что я там, спрашивается, делала. Вопрос моего вероисповедания – это точка преткновения между мной и остальным здоровым человечеством. Я обычно тактично вру, что я агностик. Иногда я вру, что я верующая. Потому что это ложь как бы наполовину. Я никогда не вру, что я православная.        Я ношу только черный цвет, на шее у меня висит египетский анкх, и весь мой вид не то чтобы говорит о богобоязненности. Потому что я люциферианка. Но об этом никто не знает.       Впрочем, и в обществе люциферианцев я бы не прижилась, потому что у меня очень собственно личное отношение к вере. Грубо говоря, согласно моей личной идеологии - зла нет. И ада, по сути, нет. Бог есть, есть Люцифер, который тоже часть бога, но у него задача координировать вокруг себя тьму и освещать ее. Никто ни с кем не враждует, все выполняют свои обязанности и существуют в математической гармонии. У меня не было зуба на бога или Христа, которого я очень любила, просто своим покровителем я выбрала падшего Самаэля-Люцифера, который упал во тьму, чтобы потом научиться нести там свет.       Такая вот странная религия, в которой нет зла, наказания и войны. Так что я бы не прижилась ни в христианстве, ни в сатанизме, ни в люциферианстве.       Людям почему-то всегда нужна какая-то война противоположностей. Никогда этого не понимала.       Я пошла в церковь, чтобы помедитировать и поболтать со старым другом, каким считала Христа. Сколько помню, с детства, я не молилась, а просто говорила с ним. Говорила, как у меня дела. Благодарила его за что-то. Делилась с ним секретами и надеждами.        Ночные смены теперь мои, значит, прав на ошибки у меня нет чуть более, чем совсем. Никаких наставников под боком или начальства, которое вовремя схватит за руку и исправит ошибку. Ты одна в большом офисе в компании энергетиков и своей бессонницы, а еще армады данных, которые нужно структурировать и анализировать. Желательно, быстро. Зарплата, конечно, немного повыше, но ответственность всё равно слишком большая.       “Ну и похуй”, – сказала я себе, чтобы себя успокоить.       Это, кстати, была моя медитация. Когда происходило что-то, что задевало моё чувство важности или внушало тревогу, я говорила себе “Ну и похуй”. Расшифровывалось это, как: “Ну и ладно, всё равно я могу покончить с собой через пару дней”.       Просто кто-то опирается на жизнь и надежду, а кто-то опирается на смерть под своими ногами. Кто-то опирается на пропасть. Кто-то считает своим защитником Люцифера. Кто-то – это я.       Поболтав с богом в церкви, я вышла в сторону публичной городской библиотеки. Я искренне сильно любила это место. На входе я не выдержала и сказала с ироничной улыбкой:       – Какая у вас тут охрана мощная.       Зря я выпендривалась. Но вы видели этих женщин по пятьдесят лет, которые там всё охраняли? Это максимально сильная защита. Их можно пускать охранять президента. Эти женщины остановят коня на скаку еще и читать его научат и уважать тишину, пока все читают.        Я почитала немного теорию человеческой агрессивности, а потом ушла.       Есть люди – их много – они всё делают громко. Громко выясняют отношения, громко пьют и едят, громко занимаются сексом, смеются и ругаются, громко смотрят телевизор, громко живут. Этих людей большинство. Те самые шумные выпивающие соседи сверху. Те самые мамы, которые кричат на своих детей при всех. Те самые выпившие, которые ищут, с кем бы подраться, и не унимаются, даже наткнувшись на своих детей. Громкие люди.       И тихие мысли...       Есть люди, которые живут во всяком случае не во всём громко, потому что их мысли оглушительны, но их слышат только они. Глубокие омуты, серьезные взгляды, загадочные улыбки, сосредоточенное чтение книги. Они делают многие вещи тихо, потому что нет смысла расходовать энергию попусту. Потому что они заняты притворством, что они живут в этом мире по своей воле. Они, как все. Они тоже земляне. Они совсем не с другой планеты. Нужно притворяться, иначе заметят и спрячут в психушку. А в психушке с такими строго. Если я однажду стану очень громкой, пристрелите меня. Я заболела бешенством.       Андрей позвонил вечером.       Это случилось после того случая в магазине. Я спонтанно выбирала себе выпивку в перекрестке. Сэму это не нравилось, мои мозги слишком ценные по его мнению. Но мне в тот вечер было плевать, что он думает. Он моя вторая личность, а не кто-то там, кто может схватить меня за локоть оттащить от прилавка и строго спросить, чем это я занимаюсь. Я выбрала себе дешевый бренди. Вопреки распространенному мнению, недорогая выпивка может быть очень качественной. Такое бывает с некоторыми производителями, которые просто не распиарены. Терять мне было нечего. Во-первых, я не пьянею. Во-вторых, у меня никогда не бывает похмелья. В-третьих, мне надо было как-то уснуть.       Потом я выбрала себе газировку и пошла к прилавку. Тогда я почувствовала взлом. Взлом – это состояние, при котором Сэм пытается забрать надо мной контроль.       – Прекрати, – прошипела я.       – Поставь на место, – мрачно сказал он. – Тебе нельзя сейчас это брать.       – Ага, отругай меня.       Сэм снова попытался меня взломать, но я сопротивлялась.        – Поставь. На место, – отчеканил он.       В последний раз не помню, когда он так упирался. Хотя… нет, кажется, это было в тот раз, когда я выпила таблеток с вином.       – Не собираюсь я сейчас глупости делать, – сказала я.       – Ну, да, ты многое не понимаешь. Отдай мне, а то разобью.       Он мог. И я на всякий случай схватила горлышко пыльной бутылки покрепче.        – Поставь на место. И я встречусь с тобой.       Да, я кое-что еще забыла сказать. Сэм убежден, что он существует. Не только, как моя вторая личность, а как живой человек. Мой случай раздвоения личности интересен еще и сопутствующим шизоаффективным расстройством. Я настоящая диковинка психиатрии, и никто обо мне не знает. Другое дело, что критическое мышление у меня настолько сильное, что я понимаю, хотя и отчасти, что это иллюзия. То есть, у меня фантастическая стабильность рассудка и понимания, что происходит. Прекрасный самоконтроль и умение притворяться нормальным человеком. Моё безумие - моё. Кому какое дело до него, если оно никому не мешает?       Но часть меня – верит Сэму. Часть меня – хочет знать, что Сэм существует. На это много причин. Точнее, основная именно – одна. Сэму не всё равно. Сэм психопат, но ему не всё равно. На то, что я могу покончить с собой, на то, что страдают где-то невинные люди, в него вшит компас, который указывает ему, где демоны находятся. И он – охотится на них. Обществу такие люди нужны, и я искренне хотела бы, чтобы Сэм существовал. И, конечно, хотела бы встретить его. Убедиться, что такие существуют, вздохнуть с облегчением от обретенной веры в человечество и умереть с миром.       Я с мрачным видом поставила на полку бутылку.       – И чего ты распереживался, мне бы всё равно не продали, там паспорт требуют, а я его забыла, кажется…       – Ну, да, – Сэм не сдержал злорадной усмешки. – Но ты бы втемяшила себе в голову, что надо напиться и нашла бы чего покрепче в другом магазине.       Это верно, так бы всё и было.       – Всё равно я не собиралась ничего делать. Повода нет.       – Он у тебя всегда есть, – мрачно ответил он.       – А почему ты всё время отдаляешь факт этой нашей с тобой встречи? – хмыкнула я.       Я говорила с ним вслух. Первое – я в наушниках, а вокруг меня и без того полно фриков, причем, куда более необычных и интересных. Всем плевать. Второе – мне совершенно всё равно, как я выгляжу со стороны.       – Ты не понимаешь, это слишком сложно, – Сэм закурил на ходу. – Я с тобой нормально общаюсь, потому что сейчас – я тебя знаю. Я знаю, какая ты, и ты мне нравишься. А когда мы встретимся, я тебе… мягко говоря, не понравлюсь.       – Ну, ты мудак, это очевидно, – спокойно сказала я. – Но вот факт обо мне. Если у человека есть хоть какой-то свой моральный компас и он профи в том, что он делает, мне всё равно, какой он мудак.       – Если это коснется тебя, тебе будет не всё равно.       – С какой стати это коснется меня? – удивилась я, и тогда позвонил Андрей.       Андрей – это моя прошла жизнь. Это Москва и девочка по имени Эль, у которой еще нет пока раздвоения личности. Андрей – человек, которого я люблю большую часть своей жизни. Это тринадцать лет отношений. Это вырванное у меня из груди сердце. Мотивация жить и мотивация покончить с собой.       Нет ничего более глупого, чем покончить с собой от несчастной любви. Принято так считать. Хотела бы я знать, кто решил так считать, а потом разбить ему пальцы молотком на обеих руках.        Я почему-то была общительной и оптимистичной по телефону. Ему понравилось. Мы с ним друзья. Я стараюсь с ним не ссориться, потому что очень просто потерять его. А потеряв его, я потеряю ниточку, которая связывает меня с этим миром. Сама не понимаю, почему мне не всё равно. Наверное, потому, что не всё равно Сэму.       Дома я решила допить пиво. Оно было отвратительным, но мне хотелось напиться до смерти. Сэм был прав, у меня опять появился повод. Будь у меня сейчас крепкий алкоголь, соблазн был бы велик.        В темноте я сидела и занималась отчетом. Нужно было перед работой структурировать собранный материал по аналитике портрета убийцы. Это не обязательно, но, пусть я не ас в своей работе, зато она искренне мне интересна и я люблю ее.        В конечном счете я устала и упала на кровать. Мне показалось, что произошло примирение.        Тот случай, который здорово меня подкосил, случился недели две назад, когда меня зажал в переулке парень и начал тискать за задницу. Потом он сбежал на велосипеде. И я помню, как Сэм… разрывался между желанием убить его и желанием остановить меня, чтобы я не убила его. Я до сих пор не знаю, что тогда случилось. Я только помню, как с ножом шла по улице и искала кого-то. Я помню, что до сих пор хочу его убить.        – Этого не должно было быть! – взорвалась я. – Сэм… этого не должно было быть.       Не знаю, почему он не вмешался. Не знаю, убил ли он потом того подонка. Но я не говорила с ним и отказывалась его впускать к контролю.        - А что ты хотела? Чтобы я убил его в твоем теле? И что бы потом было с тобой?       Убить его в моём теле, значило серьезные проблемы для меня. Это было логично, но в моих глазах не оправдывало его.       Он психопат. Некоторые рефлексы ему трудно подавлять в моём теле. Так он говорил.       – Ты, кстати, отлично выглядишь сегодня, – заметил Сэм.       Я посмотрела на него напряженно. Сначала ничего не ответила.       – Я поправилась, – наконец, заметила я.       – Зато грудь увеличилась.       Мне не нравилось, когда он так говорит. Мне не нравилось, когда он смотрит на меня так.        – Перестань, – сухо произнесла я.       Правило: Сэм не прикасается ко мне и не переходит на личное общение, потому что в такие моменты я начинаю терять сознание. Иногда буквально.       Опасная почва. Грань, за которой начинается помешательство, безумие, отсутствие контроля. Потому что когда он так говорит, мой рассудок рвется на две части, и ощущение реальности теряется, я теряю почву под ногами, я перестаю ощущать время и то, что настоящее, а что нет.       Сэм раздраженно отошел от меня:       – До чего ты впечатлительная. Просто комплимент сделал.       Я почувствовала, как меня тошнит. В глазах взорвались черные мушки.       – Ты - просто механизм, тебя нет, - я стиснула пальцами виски. - Ты просто механизм самосохранения моей личности. Тебя нет. Я - есть. Тебя не существует на самом деле.       – Заладила. Я уже говорил тебе, что я не твоя вторая личность.       – Психиатрия с тобой не согласна, так же как здравый смысл и моё критическое мышление.       – Как психиатрия может объяснить это? – он взял меня за запястье, и я почувствовала тепло его пальцев. – Или то, что я могу прятать от тебя вещи. Могу предсказывать события и беречь тебя от действий, которые потом могли бы навредить. Иногда это даже мелочей касается. Я умею то, чего не умеешь ты. Знаю то, чего не знаешь ты, – он склонился надо мной и пристально посмотрел в глаза.       Почувствовав, что меня сейчас вырвет, я сглотнула.       Психиатр говорила мне... Она ведь советовала мне провериться на тему опухоли в голове. Может, я зря не послушала.       – Если ты продолжишь, я выйду на улицу и буду стоять на проезжей части, – нервно сказала я.       Он улыбнулся:        – Психованная.       Потом поднялся:       – Ну и ладно. Всё равно у меня дела. Был рад повидаться с тобой. Не шали слишком. Пойдешь за спиртным, я разозлюсь.       Иногда он вот так уходил “по делам”. Еще один факт про Сэма и меня – я понятия не имею, куда он уходит и какие у него могут быть “дела”.       О преступнике пока было известно вот что: мы ищем преступника-одиночку, у которого есть недорогая машина, ему до сорока двух лет, ранее судим, должен жить в Ростове недалеко от дома жертвы или от места, где выбросил тело.       Сделав запись, я добавила: то место, где я недавно видела брызги крови. Стоит проверить там камеры через дорогу.

***

      Сэм сидел на скамейке в парке революции. Он сел туда одновременно с двумя девушками. Заметив, что девушка сидит к ним вплотную, они решили это поводом для шуток. Сэм смерил взглядом ту, что сидела к нему ближе всех, посмотрел в глаза:       – Не мешаю? Я тут надолго, если что.       – Мы скоро уходим, – сказала она.       Они ушли через тридцать секунд.        Сэм продолжал делать шаги. Один шаг – два раза сегодня занять ее тело. Но вовремя ее остановить не получилось. Теперь у него намного больше работы. Или нет. В этом теле он подавлял Эль достаточно сильно, чтобы она не понимала происходящего.        Еще один шаг – продержаться на работе, а потом тринадцатое число – сложный день. Хорошо, что Касс будет с ней. Это позволит Эль пережить день. Завтра ей нельзя быть одной. Никак нельзя. Завтра сложный день и такая же сложная ночь.       На работе никто его не заметил, потому что лишний раз он старался ни на кого не смотреть и не разговаривать. Он уже понял, что умеет ею притворяться, но еще недостаточно хорошо. Могут возникнуть вопросы.       Она неплохо показала себя в случае с поиском девочки, но теперь ее ждало самое непростое – характеристика преступника. Сэм знал, что Эль и хочет этого и страшно боится. Она всегда боялась ошибаться. Сэму же было на ошибки до лампочки.        Я очнулась с ощущением страха и тревоги. В кабинете было сумрачно и тихо. Я с трудом вспоминала события, которые текли под контролем Сэма. Он поздоровался с Сашей, сел за разбор моих ошибок, которые бы свели меня с ума от тревоги, потому что я ненавижу ошибаться. Он заплатил за квартиру. Но о чём он говорил с Сашей и что именно делала по материалам расследования – я совершенно не помнила.       Он купил энергетики, оба я не пробовала, но один из них крепко ударил по сонливости, так что остаток ночи я была бодрой и захотела спать лишь к рассвету.       Передо мной лежал краткий отчет его почерком. У Сэма неаккуратный почерк. Касс говорит, что мы совсем не похожи. У Сэма другой голос, другая походка, почерк и привычки. Не думаю, впрочем, что именно почерк принадлежит ему, просто моей рукой ему неудобно писать.       Я прочла несколько нисколько не удививших меня пунктов и запись в конце:        Он за девочкой наблюдал с близкого расстояния.        Не из этого города, приезжий.       Возможно, не русской национальности.       Проверь вот эти камеры. Далее: ссылки на изображения на карте камер города. Я щелкнула на них и увидела несколько камер у набережной, но не близко к ней, а вдоль дороги.       – Но он же не идиот, чтобы засветиться у здания следственного комитета?       Я посмотрела на несколько машин у бизнес-центра – черные важные фургоны с характерной тревожной красной полосой и надписью “следственный комитет”.       - Ошибаешься. Он идиот, - флегматично ответил Сэм.       Просмотрела замечания руководителя о своих ошибках и вжала голову в плечи. Ошибки дурацкие, но на самом деле важные. Нельзя ошибаться в документации клиентов, это может привести к серьезным последствиям.        “Зачем ты самостоятельно отвадила от нас клиента? Он не иностранец, у него тут есть вид на жительство. Нужно внимательнее проверять подноготную. В другой раз такой попадется, передавай данные о нём ведущим аналитикам”.       Да, тут я сглупила.       Мне, конечно, отдали ночи в нашем офисе, но с меня и спрос выше и ответственности. И никому не должно быть дело до того, что моя работа помогла отыскать тело ребенка. Впрочем, если подумать, они бы справились и без меня, просто дольше вышло бы.       Подумав немного и потревожившись, я отправила отчет за ночь руководителю, указав на записи с камер, на которые обратил внимание Сэм. Если я сейчас пущу людей по ложному следу или заставлю начальника переделывать мою работу, он станет еще хуже ко мне относиться. Он и так меня недолюбливает, потому что я часто бываю невнимательной, нерешительной, и это замедляет процесс моего обучения. У меня бывают светлые мысли, но у кого их не бывает в нашем отделе?       “Неплохо, – сообщение от шефа застало меня в шесть часов утра, когда я откровенно клевала носом за рабочим столом. – Хорошая аналитика по камерам. Передам данные руководителю следственной группы”.       Я улыбнулась и выдохнула, прочитав это сообщение.       По сути своей, не то чтобы я заслужила похвалу, всю работу сделал Сэм. И вот, чего я не понимала:       – Почему ты решил, что он наблюдал за ней?       Сэм дернул плечом:       – Вспоминай азы, Эль. Обычно организованный преступник преследует жертву заранее и узнаёт ее.       – Это и правда азы, – согласилась я. – Но чтобы делать такие четкие выводы, нужно осмотреть место происшествия и выявить места возможных засад для начала. А мы там не были. Мы даже не знаем, где конкретно место происшествия. Только место, где примерно избавились от трупа.       – Просто скажи спасибо, – сказал он раздраженно.       В этот раз до дома я дошла сама. Вроде бы. Не помню, как.       Я выпила снотворное и легла спать, потому что не смотря на двенадцатичасовую рабочую смену, совершенно не хотела спать.       Организм терпеливо выдержал около трех с половиной часов сна.        “Пора решаться, – подумала я, посмотрев на часы. – Я же всё уже давно для себя поняла”.       Я взяла телефон и напечатала: “Привет, Саш. Ну, что, готов? Выбери день, и можем набить мне татуировку”.       “Можем, если страшной смерти не боишься. Это юмор у меня такой, извини, если что”.       “Не боюсь я смерти, мы дружим. Значит, решили”.       Татуировка маленькая и на первый взгляд несложная, отражающая мою веру, моё кредо.       Перевернутый крест со знаком солнца и римской цифрой десять, символизирующей десять заповедей.        У меня даже уши не проколоты…

***

      Он был найден по горячим следам и записям с камер через два дня. Я помню этот день, потому что это была моя последняя ночная смена.        – Эль, будешь присутствовать с дознавателем на допросе, – сказал мне Олег Дмитриевич.       Я посмотрела на него испуганно:       – Ладно.       И как-то не спросила, почему и зачем. Ответ последовал и так:       – Клиент настоял, чтобы на допросе всё было чисто, преступник был пойман настоящий, а не просто на кого-то повесили. Выбрали незаинтересованное лицо из агентства. Готова?       Не то чтобы можно быть готовой впервые присутствовать на допросе педофила, но я сказала, что да, конечно, готова.       Подозреваемый Аслан Артурович Бишмамбетов работал на автозаправке. Машина у него своя была, явно купленная со вторых рук очень задешево. Мне позволили кратко ознакомиться с делом в первую половину ночи. Ему был сорок один год. Он жил в том же доме, что девочка. Это был один из ростовских дворов-колодцев. (Вы ошибаетесь, если думаете, что такие есть только в Питере). Окна квартиры Аслана выходили как раз во двор, и он мог видеть девочку не раз. Ее дом находился как раз напротив окон его квартиры.  Ранее он был судим, его быстро отыскали в базе данных по статье за преступление против половой неприкосновенности несовершеннолетней.        – Да, вы знаете, как это бывает, – сказал он. – Просто оговорили. Бабы так часто делают.        – Их было две с коротким промежутком времени. Не знакомы между собой, – сказал дознаватель. – Обе наговорили, когда сказали, что ты изнасиловал их?       – Да. Я же сказал, такое часто бывает, они мыслят даже одинаково.       – Чем же ты им так насолил, – флегматично пробормотал следователь-дознаватель, который ни на секунду не верил ему.       Я спокойно сидела рядом. Передо мной человек, который изнасиловал и убил ребенка. Однажды он вышел из тюрьмы. Он наблюдал за ребенком. Смотрел, как она приходит и уходит в школу. Растила ее мать-одиночка. Единственный ее ребнок, которого она, конечно, очень любила. Я слышала, что мать на опознании тела поседела на треть по всей голове. В ушах у меня зазвенело, я почувствовала, как теряю контроль.       “Сэм, мать твою, не сейчас”.       - Ты не выдерживаешь”, – холодно ответил он, а потом меня накрыла теплая тьма, и я безучастно наблюдала со стороны за тем, что происходит.       Сэм размял шею и уставился на преступника. Он рассматривал его развязно и прямолинейно. А потом спросил:       – Какое наказание за убийство ребенка, помнишь? Учитывая изнасилование.       Дознаватель посмотрел на него с досадой, но Сэм проигнорировал.        – Нет. И мне не интересно. Я ничего не делал, мне незачем знать такое.       Сэм невозмутимо кивнул:       – Ты прав. Незачем. Главное, что в тюрьме такому преступнику отрежут яйца, предварительно пустив по кругу. Ужасно жестоко. Несправедливо, да?       Он пожал плечами и пробубнил, глядя вниз:       – Как я и сказал… меня это всё не касается.       – Тебя посадят, – спокойно сказал Сэм. – Твоя сохранность в тюрьме зависит не от тебя, а от того, что решит дознаватель. Если будешь вести себя хорошо, сядешь в одиночку или с адекватным соседом. Если продолжишь, как сейчас, выкручиваться и врать, тебя бросят на съедение собакам. Ты не понял. Вообще не важно твое мнение – делал ты что-то или нет. Тебя посадят, это уже факт. Но ты можешь как-то повлиять на то, что тебя ждет.       Некоторое время он молчал. Потом сказал:       – Я думал, что ей шестнадцать...       – О чём я и говорил. Малявка выглядела постарше своего возраста. Еще и одевалась так вызывающе, – с готовностью поддержал Сэм.       – Она сама... Она хотела...       Сэм чувствовал острое желание его выпотрошить. Он поймал себя на том, что у него дергается левая нога, и остановил себя. Не сейчас. Позже. Немного позже... Тут камеры.       Преступник сознался очень быстро, и Сэм спокойно молчал, выслушивая его, записывая на диктофон показания.        - Это что было? – спросила я мрачно. – На кой черт ты вмешался?       - Хотел слышать его, – ответил Сэм. – И ты хотела. Ты хотела видеть, как он оправдывается. Как он пытается оправдать то, как заговорил с девочкой. Затащил в машину. Изнасиловал ее. Потом замотал ее тело скотчем и выбросил, как мусор, в Дон. Ты хотела видеть это.       Помолчав, я нашарила в кармане сигареты.       - Начальство меня за такое по головке не погладит. И я не уверена, что с таким манипулятивным давлением прокурор примет доказательства.       - Примет, куда денется. Тут все хотят его посадить. Или ты думаешь, я буду тебе вредить? – спросил он почти вызывающе. – Пора тебе понять, девочка, мы с тобой связаны. Только ты и дьявол. И никого вокруг.       - Ты не дьявол.       - Ну, кто-то вроде, – хмыкнул он ядовито.       Я решила не уточнять. Лезть к нему во внутренний мир интересно, но чревато последствиями в виде тошноты и потери контроля.       Может, такое бывает только в кино. Когда следователю важно только ловить преступников. У него нет ни хобби, ни личной жизни толком. Маньяк. Дело, вроде “Лесополосы” для Исы Костоева.        Может, дело было в том, что не произошло ничего из ряда вон. Это страшно звучит, но так оно и было. Я видела это не то, чтобы часто, но много раз. Мужчина увидел девочку, преследовал ее, изнасиловал и убил, неумело попытался скрыться. Нашли по горячим следам, по записям с камер и по его прошлой судимости. Стандартный алгоритм. От него – от самого дела – сердце заболит даже у опытного следака, но ненадолго. Ты идешь в бар, напиваешься, и пытаешься забыть крик матери, которая увидела труп дочери, вытащенный из воды. И я не была главным героем истории. Я не была даже просто следователем. Наблюдала события, ничего больше.       В моей жизни даже была трагическая личная жизнь. Лучше бы ее, конечно, не было, вообще.       Меня угораздило начать испытывать сложные чувства к моей лучшей подруге, для которой я даже не была лучшей. Это было отчасти взаимно, при этом у нее у самой был муж. Которого она любила.       Я сама не совсем понимаю, как это случилось и что именно это было.       Я помню, что до того момента, как она решила у меня заночевать, я как-то держалась. Моё критическое мышление не предавало меня. Я понимала, где и что настоящее, а где игра моего разума. Понимала, где Сэм, а где я. Я понимала основные стимулы, которые позволяли мне не хотеть умереть, держалась за них. Как канатоходец, держалась за всё, что только можно, чтобы закрыть от себя мысли о смерти или о том, чтобы опять взяться за хирургический скальпель и резать себя.       У меня прорисовывалось какое-то будущее, я не могла позволить себе его испортить.       Но вечером после допроса Касс написала мне, что было бы здорово заночевать у меня. И я отнеслась к этому с бОльшим энтузиазмом, чем бы мне хотелось.       Я думала - это здорово, мне не хватает человеческого простого общения. Мы посмотрим фильм, закажем суши, и я усну с ней в обнимку, как сестры в летнем детском лагере.       Вышло немного иначе.       И, думаю, вообще всё, что стало происходить после со мной, с Сэмом... всё это началось после той ночи. Да, именно. Коллапс и то безумие, что стало со мной происходить, началось не со смерти маленькой девочки, не с моего переезда из Москвы, больше похожего на бегство, а именно с той ночи, когда мы решили наивно, что было бы здорово вместе заночевать.        И на другое утро моё желание умереть превратилось в твердое решение.       Про самоубийц говорят, что есть соломинка, которая способна проломить спину верблюда. Это было именно той соломинкой.       Не случилось ничего плохого, на самом деле. Мы целовались, я обнимала ее и ласкала. Просто есть самый сильный вид зависимости в мире. Сильнее, чем любой наркотик. Это ощущение, что ты жив. Адреналлинщики ради него на Эверест взбираются. Вот это чувство, когда ты знаешь, что ты - есть. В этом моменте, в этой секунде, пока целуешь ее, пока утыкаешься носом в ее теплое плечо, пока переплетаешь свои пальцы с ее пальцами. Когда каждое прикосновение словно заставляет тебя ощущать саму жизнь, будто до этого момента всё ощущалось через пленку или толстое стекло.       И когда этот наркотик у тебя забирают со словами "никогда больше", сложно передать отчаяние наркомана.       Сложно передать осознание того, что всё, что у тебя отныне есть - память о том, что ты когда-то был жив. А теперь - нет. И не будешь никогда.       Такое бывает. Ты просыпаешься и понимаешь, что жизнь кончена, потому что чаша боли переполнена. Потому что надежды нет ни в карьере, ни в жизни, в целом, ни в любви теперь. Потому что вы не будете вместе.       “Это слишком, – подумала я спокойно, сухо оценив ситуацию. – Не то чтобы это серьезно, но это слишком”.       Гениальным верификатором я не была, и никто за меня на работе не держался. От меня наверняка избавятся, если найдут профессионала лучше. Не говоря о том, что если хотя бы намеком узнают о том, что со мной происходит, мне посоветуют найти врача и помашут ручкой. Это разумно, я не стану их за это винить.       В отношениях со мной сложно настолько, что я никого себе не найду. Я просто никого к себе не пущу. А я не та крепость, которую прямо хотят добиваться.       Мои работы по натурфилософии миру не сдались нафиг чуть более, чем полностью. Не важно, какие там есть передовые мысли, они такие только по мнению полторы человек, которые меня окружают.       Всё, что я умею хорошо делать в этой жизни - писать тексты, выявлять ложь, рисовать и философствовать. Но я не в семнадцатом веке, так что сложно планировать будущее с таким раскладом.       Всё кончится тем, что я убью кого-нибудь или потеряю однажды контроль и загремлю в места не столь отдаленные.       Так что, если жизнь, это уравнение, то оно было для меня решено, и оставалось только сократить его, чтобы быстрее и проще прийти к результату.       На утро она сказала мне, что ничего между нами не может быть, но что, конечно же, это всё не было ошибкой, и это будет нам обеим прекрасным теплым воспоминаниям. И я помню, что мне хотелось ее убить, пока она это говорила.       Разбитое сердце в довесок к тому, что меня окружало, действительно качнуло весы моего решения в сторону смерти. Упало буквально булыжником.       В общем, я не была гениальным сыщиком. Не была лишена ничего человеческого и, к тому же, страдала от хронической депрессии и раздвоения личности. Поэтому когда мое сердце разбилось, я решила, что, пожалуй, с меня хватит.       Я пошла в одну из аптек – тех особенных аптек, о которых знает в Ростове любой наркоман – и достала там галоперидол в таблетках. Потом купила себе вина. Вернулась домой.       А потом я не помню ничего.       – Хочешь, чтобы я появился? Верь мне… тебе не понравится. Жаль, что не получится с этим повременить, – это то, что я последнее услышала от Сэма.       Я не испугалась и даже ему не поверила, но он схватил надо мной контроль. Смутно помню рабочие сутки, отчеты по делу, аналитику своего допроса. Потом, вроде бы, я встретилась с Касс. Она вернула мне мои таблетки, которые Сэм сказал ей от меня спрятать. Знаете, что такое постоянно общаться с человеком со склонностью к суициду? Это как с наркоманом…       Потом я помню, как провалилась в сон. Это был бесконечно глубокий сон. Мне еще засыпая показалось, что я могу будто бы не проснуться.       Мне снилось, как я быстро иду куда-то. Рука моя сжимает нож. Я подбрасываю его в ладони в странном лихорадочном нетерпении. Нож мне смутно знаком, хотя я знаю, что он не мой. Я помню, как захожу куда-то в камеру, подхожу к педофилу, которого недавно допрашивали. А потом я с удовольствием начинаю кромсать его плоть. Я делаю это с остервенением и упоением, с чувством свободы.       Я отрезала ему голову почти целиком. Держала его за шею ближе к подбородку, сидя на нем верхом. Чтобы не сопротивлялся, я два раза ударила его о край унитаза, и из раны на голове стала сочиться кровь. Рано. Я хотела, чтобы она начала течь именно из шеи.       Я ударила его ножом. Это было похоже на разделку мяса. Первый удар сильный, потом стала резать поперек шеи, как режут тушу курицы. Лезвие наткнулось на позвонки, и я попыталась поддеть кость, но она оказалась слишком прочной, так просто не отрезать, нужна пила или тесак, а у меня мало времени.       Кровь залила мне ладони, и я почувствовала дрожь наслаждения в своем теле. Я улыбнулась. Мне хотелось увидеть его взляд. Я помню, мне показалось - это точь в точь, как взгляд умирающей скотины на скотобойне. Странно. Я же никогда не была на скотобойне. Я никогда раньше не видела этот взгляд.       Внезапно проснулась, ощущая, как ускользает от меня этот сон. Как ветхое чужое воспоминание.       Я проснулась не до конца - вялая и разбитая. Помню суровое лицо Сэма. Надменное и злое. Он сказал мне только:       - Ты не справляешься. За тебя буду я...       - Подожди, но я...       - Заткнись.       Стоило мне чуть прийти в себя, он стал взламывать мою личность. И следующий день я помню уже намного хуже прошлого.       Именно с этого дня моя тропа и тропа Сэма пересеклись раз и навсегда. А я не заметила этого. Если бы я заметила, смогла бы я предотвратить то, что случилось потом?