Глава 13. Неопределённость.

И даже спустя несколько лет... Она не изменится. Останется такой же чудаковатой девчушкой. И будет искренне отрицать все свои эмоции и чувства на протяжении всего времени. Да, неспокойно, да, здесь не до этого. Но даже среди пепла может вырасти чистый, белоснежный одуванчик, как лучик надежды о будущем... Афганистан не изменилась. Даже через шесть лет после начала войны. Она лишь приняла то, что происходит вокруг неё. Запах металла, смазки для техники, масла и крови. Она уже не распознавала эти запахи. Для неё это было одним и тем же. Это всё так въелось в неё, будто она всю жизнь жила здесь. Ей казалось, что эти шесть лет шли быстрее, чем всё её беззаботное детство. Хотя мало чего случилось за это время. Их никуда не звали, и почти что никогда она не ощущала на своём лице грязь, песок, перемешанный с кровью из рта и носа. Ни-ко-гда. Типичный штабной военный. И как она облажалась, когда её вывели на бой с моджахедами... Полный позор. Залёт. Если бы такое произошло на учениях — её бы наверняка вышвырнули за шкирку из казармы от греха подальше. Тот момент, когда она своим собственным курносым носом ощутила плотность грязи и песка, всю прелесть бытия контуженного бойца. Но она не столь облажалась в этом. Каково было удивление парней с её роты, когда они начали тащить её трясущееся тело в вертолёт и осматривать грудную клетку на наличие рваных ран. Когда они увидели... — Товарищ старший прапорщик... Вы женщина? Из-за звона в ушах после контузии Афганистан не слышала этого удивлённого бормотания. Её хрупкие пальцы неестественно дёргались. А сама она ничего не помнила. В тот момент, когда рядом с ней, у её окопа, взорвался снаряд, она более, кроме свиста и огня, не услышала и не увидела. Благо, что её тело было в окопе, и кроме грязи на её голову больше ничего не прилетело. Она испугалась. Сильно испугалась. После этого она прикрыла трясущимися руками голову, моля Бога о выживании. Только и бормотала, что она труп... Думала, что вот он — конец её бесстрастной жизни, в этом песчаном окопе, с лопатами на руках и без единого огнестрельного оружия. Она плакала, бурно плакала, слёзы лились градом из её карих глаз. Она не слышала. Лишь свист в ушах. Но сквозь пелену грязи в глазах и полузаложенных ушей до неё дошёл крик: — Да жива ты! Жасминчик, живая! Не говори этой херни! — афганка еле услышала резкий, но такой знакомый и колкий мужской голос... Открыла глаза. Еле подняла взгляд и увидела его — Совета, что сидел над её полуметровым в глубину окопом, крепко схватив её хрупкое плечо и слегка тряся женское тело. Он не зол — лишь холодно разочарован, как показывали его синие глаза, зорко смотревшие прямо на неё и ни на что другое. Он открывал рот, что-то говорил, но она более не слышала. А потом, когда она вновь закрыла слезящиеся глаза, русский, не долго думая, помог её сослуживцам вытащить афганку из окопа, отправив к прибывшим в поддержку вертолётам медицинской помощи. Да уж, как тактик и боец на грязном поле боя, Афганистан была никем, и звали её тогда никак. А с ним — отдельная история про их эмоциональные качели.

***

Окопы. Одни окопы вокруг. Афганистан протёрла горячей рукой свой мокрый от пота лоб, фыркая и другой ладонью сжимая лопату. Вроде бы прошёл час или два, а перед ней какая-то обычная канава, уж точно непригодная для того, чтобы там прятались люди. Если только по колени или просто прятаться, ложась туда. Но так не годится. Ей лично был он чуть выше колен. Поэтому ничего не оставалось делать, как копать, копать и ещё раз копать. Солнце палило нещадно. Ветра не было. Что же за жесть? Все ходят в одних тельняшках, и лишь одна афганка как красная роза среди букета белых роз. В прямом смысле слова "красная". Она вспотела насквозь, а лицо порозовело от жажды. Да и вообще, всё бы ничего, пока не разорвала тишину солдат шальная пуля из АК. Обстрел. Афганистан, не имея на руках ничего, кроме пистолета Макарова, только и смогла прыгнуть в свой окоп, ложась в него спиной так, чтобы по ней ничего не прилетело. Все, кто копали, были без должного оружия. Поэтому почти все моментально ринулись бегом к своим канавам. И добегали, пряча свою голову. Вновь засвистели выстрелы над её головой. Афганистан их слышала, даже чувствовала. Ладно, выстрелы. Началась перестрелка, бойцы уже успели подстрелить душмана. Только вот... Чёткий выстрел противотанкового орудия. Ровно рядом с машинами. Громко было, перепонки рвало. А одна БМД перевернулась набок и полыхнула ярким, насыщенным пламенем. Афганка даже голову боялась высунуть лишний раз, но, набравшись смелости, сквозь страх подняла голову, чтобы посмотреть на машины, где был снаряд. И... Тут она широко раскрывает рот. Яркий выстрел из того же орудия. Глаза благо остались на месте, она их закрыла. Мягкие плечи и шапку хорошо запорошила земля от снаряда, вводя афганку в недоумение. Только было всё хорошо... Но теперь она сидит, откидываясь на спину, упираясь ею прямо в стенку окопа. Она даже не поняла, что произошло. Просто резкий звук, земля на лице и плечах...Она даже не поняла, что это снаряд. Азиатка громко вскрикнула от неожиданности и боли в голове, слегка нагибаясь вперёд туловищем. Открыв глаза, поняла, что всё буквально "сияет": белые звёзды бегали в глазах, из-за чего она чуть сознание не потеряла. И даже сквозь этот фейерверк увидела кровь, когда она притронулась к ушам... Руки и ноги покрылись тремором, совершенно не слушая её и не переставая тикать в такт её колотящемуся сердцу, которое вот-вот, наверное, выпрыгнет из её груди. На губах чувствовалась свежесть — она поняла, что кровь льётся и из носа, растекаясь по её алым губам. "Помогите! Пожалуйста, умоляю, помогите!.." — ощущение, что она кричала. Громко, отчаянно. Но она молчала. Лишь открывала рот, ловя им пыль в воздухе, из-за чего у той начался кашель. Афганистан, хрипя, пыталась выкашлять соринки, но тщетно. Горло першило, глаза расплывались, а уши ничего не слышали, а в рот ползла кровь из носа... Впервые ей страшно. Страшно за себя, за жизнь. За будущее. За страну. Нижняя челюсть подрагивала, она сама билась в жёсткой истерике от резкого взрыва. — Я т-труп... Я т-труп... — стуча зубами, произносила Афганистан, не вылезая из своего окопа. Носочки сразу стали холодными. Будто кровь больше не проходила к ним. Она попыталась достать свой платок, чтобы протереть себя хотя бы от крови, но её пальцы наотрез отказывались лезть в карман. Лишь тик, лишь тремор. Она не могла ничего сделать, беззащитно трясясь в этом песчаном окопе. Ей страшно. Неимоверно страшно. В душе всё разрывалось, из глаза потекла первая слезинка. Так она получила свою первую контузию на войне. — Я... Т-т-ру-уп... — протяжно, тихо завыла Афганистан, закидывая голову назад. Кровь пошла в носоглотку обратно. Так она чуть ли не задохнулась от собственной глупости. Она больше не слышала и не видела. Прикрыла свои тёмные глазки, уже желая отправиться на тот свет без мыслей. И лишь один грубый крик вытащил её из смятения и желания расстаться с жизнью. — Жасминчик! — громко, басисто произнёс СССР, подлетая к очередному окопу. Где-то свистнула пуля, утыкаясь в песок. Но она услышала лишь это, приоткрывая один неслезящийся глаз. Совет быстро присел в её неглубокий окоп, его макушка наверняка торчала, пока он лицом приблизился к девушке. Он более не спросил и сразу всё понял, что произошло. Легонько подёргал за плечи, кликая афганку, что еле протёрла глаз, чтобы видеть его. — Эх, контуженная моя... — досадливо рыкнул он, стирая с её лица пятна её собственной крови. Она замечала, как он держал сильными пальцами светлый платочек, пытаясь облегчить жизнь девушке. Но как-то не так. Афганистан слабо моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на размытом силуэте. Голос казался далёким эхом, пробивающимся сквозь вату, которой заложили уши. Но она узнала его. СССР. Сам Союз залез к ней в окоп, рискуя жизнью. Его присутствие, такое огромное и сильное, немного успокоило, принесло крошечную искру надежды в этот кромешный ад. Он что-то говорил, но она почти не понимала слов. Видела лишь его обеспокоенное лицо, как хмурятся брови, как двигаются губы. Чувствовала прикосновения к своему лицу. Он вытирал кровь, пыль, грязь. Пытался вернуть к реальности. И постепенно, очень медленно, к ней возвращалось сознание. Медленно, но верно. Она начала видеть хотя бы. Да, сквозь пелену, но видела. И не могла толком ощутить после этого что-то. Он отнёс её через окопы к прибывшим вертолётам после обстрелов, отдал медикам, и после этого, отворачиваясь, вынял из кармана очередную сигарету. Чёртова его отдушина преследует его всю службу. Он так устал от всей суеты. И Совет особо не скрывал этого. Он слишком много всего увидел в этой жизни, чтобы просто так кидать слова налево и направо. Душевные разговоры — не его конёк. Но зато просто посидеть и насладиться тишиной — пожалуйста. Такова натура СССР. Не делает словом, больше производит впечатление действиями. Как и с симпатией. Ждать от него каких-то красных речей о любви и всей её многообразии — чёрт, если так считали женщины, то легче было призвать сатану, нежели услышать от него такое. Прямолинейный сухарь — всегда идёт напролом. И это очередное описание его характера. Многие черты несвойственны ему. Но они есть. У него нет времени на "ха-ха" и "хи-хи" девушки, если он собирается понравиться ей. Это цель, как задача. И он обязан выполнить её. Язык любви — отдельная глава его характера. Нет, тут нет принципа "бьёт — значит, любит". Каким бы он ни был сухарём, на хрупкую девушку руки он не поднимет. И всегда, абсолютно всегда будет любить глаза. Как его кинк, фетиш. Глаза — зеркало души. Какими бы они ни были. И он побеждал, побеждает и будет побеждать в гляделках. И это его детская особенность. Пусть он и совершил много дерьма за всю жизнь, но он тоже имеет право быть человеком, пусть и таким. Это не "просто плохое" в незначительном понятии, а действительно пугающее. — Ты когда-нибудь убивал того, кто просил в слезах тебя о пощаде? — Никогда, товарищ СССР... — А я убивал. И до сих пор не пожалел. Пустил пулю врагу в лоб. И это только цветочки.

***

— Теперь ты "счастливчик", познавший всю прелесть бытия контуженного, — СССР усмехнулся, смотря на афганку, лежавшую на кушетке под капельницей. Афганистан молчала, уставившись невидящим взглядом в потолок. Палата госпиталя казалась стерильной и чужой после горячего дыхания войны. Слова Союза доносились словно издалека, едва различимые сквозь звон в ушах. Она чувствовала себя выжатой, опустошённой. Тело ныло в каждой клеточке, голова раскалывалась на части. — Спасибо, — прошептала она, с трудом шевеля губами. — Что вытащил, имею ввиду. СССР вздохнул и присел на стул рядом с кушеткой. Долго молчал, рассматривая её бледное лицо. В глазах читались усталость и… страх. Он понимал её. Война ломает всех, оставляет шрамы на теле и в душе. И ей ещё предстоит долгий путь к исцелению. — Не за что, — коротко ответил он. — Отдыхай. Наберёшься сил, потом поговорим. Дня три минимум будешь так лежать. Он поднялся, собираясь уходить. Но, остановившись у двери, обернулся. — Жить будешь, Жасминка. Контузия — не приговор. Главное — не сломаться. После этих слов он покинул палату, скрываясь в тёмном проходе. Он ушёл, оставив после себя только запах табака. А теперь... Об отношениях этих двоих за эти несколько лет, что они провели вместе. Афганистан крайне подбешивали "эмоциональные качели и игры в тяни-толкай" от Совета. То он мог рыкнуть на неё, силой помогая ей сделать что-то, то вновь, когда она в смятении, обнять её, крепко-крепко прижимая к себе. — Хватит корячиться. Давай я, — и это всё, что скажет Советский Союз перед тем, как взять из маленьких ладошек афганки большой АК-семьдесят четыре, ну который уж точно не зарядится по щучьему велению, если его не тряхнуть. Зарядит его самостоятельно, без девушки, слегка расшатав и без того использовавшуюся довольно долго затворную раму с газовым поршнем в автомате. Со стороны любой военнослужащий сказал бы, что это был чистой воды упрёк от Совета афганке. Так думала и сама азиатка. Но обиды СССР на неё никогда не таил, не таит и не будет таить. Но, может, именно так раскрывается страсть этого советского сапога. — Ты не ной. Я помогу тебе, — уверенно произнёс СССР, взяв в руки из хрупких ладошек Афганистан тройку автоматов на ремне в руки. — Дай ещё один. — Обойдёшься, — рыкнула афганка, следуя дальше по направлению к местам хранения оружия. Никто не желал помочь перенести оружие. Даже когда она спрашивала у СССР, свободен ли он, она получала отрицательный ответ. И, обидевшись на весь этот мир, ушла носить самостоятельно, в несколько заходов, это чёртово оружие. Она быстро пожалела о своих словах. Совет чуть ли не вырвал из её рук ещё два автомата. — Я, блять, как джентльмен прошу не таскать тяжести, а ты как коза! — слегка оскалившись, произнёс Совет, крепко схватывая в широких ладонях ремни оружия. — Как я прошу помочь, никто не идёт! А когда я сама всё сделала, сразу бежишь со всех ног ко мне! — в ответ фыркнула та, отворачиваясь от него и следуя дальше по песчаной части. Ветер немного шевелил пески, опаляя некоторой прохладой их лица. Афганистан сжала губы, слегка хмурясь. — Да блять, ты ещё и обижаешься на меня?! — чуть грозно произнёс он, медленно следуя за девушкой. — Обижаюсь, — в ответ рыкнула афганка, стуча прикладами автоматов на плече. Совет остановился. Почти что. Зорко посмотрел на свою подружку, со всей силы сжав бедные обшарпанные ремни оружия. Афганистан даже внимания на это не обратила, продолжая свой путь и без него. Молча шла дальше, еле ступая. Союз, смотря ей в спину, вновь ускорил шаг после остановки. И через несколько секунд уже стоял рядом с её телом, освободив её ладони и резко потянувшись прямо к плечам азиатки. Она не поняла, насколько быстро всё произошло. Она лишь почувствовала резкое движение, как её корпус повернулся в другую сторону, к его телу. Она заметила, как он слегка опустил голову, чтобы его глаза полностью видели её удивлённое детское личико. А после... Просто тепло. Её прижали к себе сильные руки, она не осознала, что собирался делать тот. Но... Зачем объяснять? Советский Союз — человек действия, нежели слова. Ему сделать что-то будет проще, чем сказать кому-то что-то. Она резко отстранила своё лицо от его лица, слегка смущаясь той дистанции между ними, отводя взгляд. Русский сжал губы, сильнее притягивая её к себе. Афганка шумно выдохнула, но виду особого не подавала. Неужели это то, о чём она так долго мечтала в своих самых сокровенных фантазиях?.. Азиатка хотела что-то возразить, но её голос так и застрял поперёк горла, когда она почувствовала на своих губах тёплое, резкое касание. Она ощущала одновременную шершавость и мягкость его сухих прямых губ, пусть они даже поначалу и не были столь уверены. Она забыла, как нужно дышать в этот момент. Кружилась голова, ноги слегка подкосились в сторону, пока она прикрыла глаза, отказываясь поддерживать какой-то зрительный контакт с мужчиной. Слишком... неожиданно и смущённо для столь такой хрупкой девушки, несмотря на её тренировки и подготовку. Мужчина открыл глаза, замечая её неожиданно не сопротивляющуюся реакцию, чему был удивлён. Лениво двигая губами, он слегка углубил поцелуй, но всё ещё возвышаялся над её телом. Афганку слегка обдало тем самым жаром дыхания, перемешивающегося с тёплым восточным ветром. Она не знала, как поступить: отталкивать его или остаться прямо в таком положении, отдаваясь головокружительному лёгкому поцелую? Она остро ощущала его губы, чувствовала осторожные касания его языка, ласкавшие мягкие ткани пухлых губ. Он мягко прошёлся по её нижней губе, но глубже заходить не стал, лишь исследовал новые чувства к ней. Она нетерпеливо, но мягко схватила его за воротник светлого кителя, пытаясь притянуть его ближе. Но русский отстранился прежде, чем она бы начала по-настоящему целовать его, тяжело дыша, будто он бегал, а не целовал её. — Больше чтоб не обижалась, — кратко произнёс СССР, хмыкая и отпуская её тело. — Подожди! — слабо воскликнула девушка, приподнимая брови и хватаясь руками за ремни автомата, висевшие у неё на плече. Союз не отреагировал никак. Он просто продолжил идти, будто не было сейчас и никакого поцелуя. Короткого, но... выражающего все искренние чувства двух сердец. Ошарашенная девушка лишь могла смотреть ему вслед, искать ответ на вопрос, что же это могло значить для коммуниста. Или в первую очередь для неё? И после этой ситуации он немного изменился. Не трогал её больше, не говорил того, что произносил ранее. Будто... Ему не понравилось совсем произошедшее между ними. Хотя он сам начал. Сам начал качать эти эмоциональные качели. А афганка... лишь девочка, сидящая на этих качельках, как маленькая и невинная натура. Она не кричала на него в ответ поначалу. Лишь впитывала в себя все ругательства и слова, выброшенные из его уст, разъедающие, как капли яда, её и без того ранимую женскую душу. Но терпение любого человека когда-то кончается на не самой приятной ноте. — Да как ты достал! — один раз ядовито рыкнула афганка, со злости вдыхая тёплый воздух в помещении палатки. — Я каждый раз слушаю твои ругательства, терплю все твои чёртовы выходки! Тебе, блять, не кажется, что рано или поздно я перестану молчать на твои ругательства, реагировать на твоё отношение ко мне! Что я тебе сделала, чтобы ты так относился ко мне, будто я конкретно провинилась в чём-то?! Почему ты всегда адекватно реагировал на наши взаимоотношения, а сейчас будто я твой враг на всю жизнь! Что случилось? Солнце под другим градусом светит на востоке? Удар солнечный? Или кукушка поехала конкретно?! Афганистан под конец слегка оскалила зубы, чуть ли не скрипя ими от злости. Резко выдохнув, она сразу развернулась и направилась к выходу, оставляя озлобленного Совета за своей спиной. Ей было плевать на всё, на то, что он чувствовал сейчас, на то, что он сделает. Она вышла. Союз хлопнул рукой по столу, но ничего ядовитого не сказал ей в спину. Спокойно обработал то, что она крикнула. И, на собственное удивление, был с ней согласен, безусловно. Поэтому ничего не сказал, отпустил её. Нет, а как так он делает? Афганистан только об этом и думала, нервно перебирая ногами и поднимая берцами пыль с асфальта. Как можно поцеловать девушку, ничего не объяснив, и после этого так реагировать?! Это как минимум неуважительно к её личности, как и к нему самому. Её сердце бешено колотилось, разнося по венам кипящую злость. Каждый шаг от палатки отдавался протестом против несправедливости, против этого внезапного и необъяснимого отчуждения. Она не понимала, что произошло, почему Союз так кардинально изменился. Ведь ещё совсем недавно между ними царило некое лёгкое понимание, впринципе, как и всегда, даже некая гармония характеров, а если не влюблённость, то простая симпатия. И вот это — ледяное непонимание, которое присутствует у них всегда, а сейчас словно она совершила нечто ужасное. Афганистан шла, не особо думая, куда ей надо, утопая в своих противоречивых чувствах. Обида, злость, растерянность и где-то глубоко внутри затаившийся страх. Страх потерять то, что так внезапно появилось в её жизни ещё тогда, в политике, и так стремительно стало дорогим. Она прекрасно понимала, что срываться на Союзе было контрпродуктивно, но боль и непонимание брали верх над разумом. Ей нужно было время, чтобы переосмыслить произошедшее, чтобы понять, как дальше действовать. Да и вообще, надо хотя бы ради приличия потом пойти и поговорить с ним. Ему наверняка есть что сказать её душеньке.