Глава 14. Прости мне, милая, прости...

Она убила эту зиму своей наготой,

Она вдохнула ветер жизни и вернула покой,

Она была со мной, она была моя,

И не проходило дня, когда о ней не думал я...

***

Как бы она долго ни дулась на этого чёрствого русского, но на задания с ним выходить надо было. Совет не был таким же растерянным в сложных ситуациях, нежели сама афганка, удивлявшаяся его терпению и выносливости. Они два разных человека. И только сейчас она это заметила. Совета будто в последнее время ничего не контролировало: он чаще стал срываться, чаще кричать не только на неё, но и на сослуживцев. Хотя это нормально. Провести без перерыва почти восемь лет в одном и том же месте, где чуть ли не каждый день умирают те, кто только что курил с тобой и разговаривал по душам, покажется подвигом. Пусть даже и так — но с его настроением и психикой определённо проблемы. Афганка перестала чувствовать некую поддержку с его стороны, как было раньше. Он лишь ходил то туда, то сюда, будто метался, пытался найти себя в этом огромном несправедливом мире. Да, определённо всё так, лишь письма детей, скорее всего, успокаивали его грешную, мечущуюся душу. Но его не отправляли домой на лечение. Врачи были уверены, что он здоров, что он лишь устал и нет причин отправлять его в психушку, в белые стены. Хотя Афганистан на их месте давно бы сдала этого неуравновешенного русского в палату под строгий контроль. Это лишь ей так казалось. Марцкевич же, в свою очередь, не видел ничего такого в поведении друга детства, мол, он так всегда себя вёл, просто никто не замечал этого. Азиатка рыкнула, хмурясь. Ей особенно перестало нравиться, что с её мнением не были согласны окружающие. Хотя все имели право на такое. В конечном итоге Афганистан так и не сходила поговорить с Союзом. Ей то некогда, то просто нет желания являться к агрессивному коммунисту. Хотя какой он агрессивный? Он лишь командует, а некоторые такое добро принимают за слабость. Она старалась избежать контакта с СССР, прося, чтобы она сама начала командовать на заданиях. И, к её удивлению, ей дали на это полномочия и определённую ответственность. Теперь она могла делать сама всё, что было обсуждено. И с тех пор она Совета видела крайне редко, очень редко. И сердце начало болеть изнутри. Разрываться, будто сейчас лопнет от грусти и тоски. Она была готова плакать горько, долго. Но черноволосая недолго уверяла себя, что тот поцелуй — лишь дело случая, и что Совет уже не тот, кем он был тогда. Она начала сама свою службу на должности командира роты. И ей этого достаточно, нежели выполнять задачи бок о бок с неуравновешенным. Но один момент смог сменить весь ход её истории. Когда-то промелькнула одна задача, куда ей нужно было отправиться с другой ротой. Но она только прошлась слухами, и афганка не обратила на этого должного внимания. Однако, как оказалось, её позже уточнили. И, как назло, её рота должна была находиться с ротой Совета на другой базе. Рвать и метать. Ничего больше. Афганистан поначалу была готова послать всех и всё, но смирилась со своим неудачным положением. Ничего не поделаешь, приказали с ним, значит, нужно ехать с ним. Он не говорил с девушкой. Будто они незнакомцы, впервые встретившиеся здесь, на полигоне войны. Он мало говорил, лишь оценивал всё, что происходило вокруг него, своими синими глазами, будто море плескалось в его неярких очах, а не расстилались пустынные песочные просторы неспокойной страны. "Прости..." Если афганка думала о том, что он даже не смотрит на неё, то она очень сильно ошибалась. На удивление сослуживцев и подчинённых, он молчал, изредка давая громкие команды своим тяжёлым басом. И почти всегда смотрел в одну точку — вперёд. На неё. Как азиатка с улыбкой разговаривала с подчинёнными и товарищами, сидя на БМД, что ехала перед его техникой. Она была в одной тонкой тельняшке — да, после того как она раскрыла свою истину, девушка смогла наконец снять китель, не скрывая тонких рук и груди, спокойно говорить, не хрипя. Тогда ни один из парней и мужчин не сказал что-то обидное ей. Все понимали тяжесть ситуации, сложившейся на данный момент. Нет больше того могущества армии СССР. Нет больше сокрушительных побед. Люди уходят и приходят, не остаются надолго здесь. Но не СССР и Афганистан и пара товарищей, что остались. "Прости..." Афганистан улыбалась, общаясь с рядом сидящими парнями и мужчинами. Да и вообще хорошо она проводила время. Стала намного общительней. А из-за чего это — Совет понять не мог. Факт, что она могла свыкнуться со всем, что происходит, уже не обращая должного внимания на взрывы, выстрелы. Это уже буднично для неё — каждый день может стать последним, пуля прилетит в висок. Может, общение из-за того, что она девушка. Хочется просто получить отдушину в компании с ней. И Союзу это чертовски не нравилось, хотя мозгом он отрицал все эти факты. Чувство собственности несвойственно для него. Но... Сейчас получается иначе. Почему она общается со всеми, но не с ним?! Хотя ответ краток и прост. Но... Он не собирался его принимать. "Прости..." Единственное слово, что вертелось в голове у чёртова коммуниста, пока он смотрел и кусал свои сухие прямые губы, невзначай касаясь пожелтевшим клыком небольшого шрама на нижней губе, полученного относительно недавно, года два назад. — Товарищ Советский Союз... — глухо проговорил молодой сержант, обеспокоенно посмотрев на командира. — Молчать, — кратко рыкнул Союз, более ничего не ответив и продолжая смотреть на довольную от общения с друзьями афганку. Она улыбалась, слегка дёргая чёрными шёлковыми волосами длиной по её плечи, склоняя голову вбок. Иногда она смеялась, прикрывая своими густыми ресницами зелёные глаза, словно лес под лучами летнего солнышка. — Понял... — сержант сглотнул, вздыхая и, взглянув на объект наблюдения Союза, тихо хмыкнул. — Согласен. Красивая девушка. До сих пор удивлён, что... Русский резко обернулся, хмуря тёмные брови и сжимая губы. Он держал в руках незаряженный автомат и, честное слово, был готов убить этим прикладом недалёкого сержанта, огрев того по голове. Руки напряглись, красная кожа освещалась солнечным светом, а пальцы сильнее сжались на оружии. Коммунист глубоко вдохнул воздуха. Но не ответил, вновь сдержав в себе силы что-то наязвить подчинённому. "Прости..." Он готов крикнуть это слово на весь мир, лишь бы она услышала его. Его боль, всё его. Но она продолжает общаться с другими, не обращая внимания на то, что уже минут пять он зорко смотрит на неё, надеясь, что девушку смутит это. Однако она не чувствовала этого холода, этого взгляда. Коммунисту стало ещё досаднее. Это не то место, не то время, чтобы озвучивать всё, что накопилось в израненной душе. Но каждый из нас человек, который когда-то устанет и скажет: "Хватит, я устал!". Он определённо будет винить себя, если с ней что-то случится. Союз сам не может понять, что происходит с ним.

***

Среди голых стен на холодном полу,

Как два партизана во вражьем тылу,

Прижавшись друг к другу, хранили тепло,

Мы были вдвоём несмотря ни на что...

Она улыбалась, а у него в душе бушевал ураган, определённо перемешанный с радостью, что девушка не плачет, что у неё всё хорошо. Но объект, из-за которого появилась лёгкая улыбка, Союза не устраивал. Почему кто-то другой, а не он?.. Хотя ответ прост. Когда-то он динамил её и отпустил общение с ней. А разве будет уважающая себя девушка ползать у него на коленях с мольбами, чтобы продолжить общение? Нет, Афганистан не была такой. Ему не нужно — ей тоже не нужно, зачем страдать? Она сделала то, что должна была сделать, чтобы не заработать депрессию. На улице погода противна — солнце скрылось за тучами, было не очень холодно. Но стоило подуть горному ветру — становилось намного холоднее. Песок иногда поднимался от порывов, пачкая тёмные сапоги солдат. Он отчётливо помнил, как они вышли на двух БМД в горы, чтобы доехать до ближайшего кишлака и соединиться с другой группой техники. Но сегодня не судьба, удача не на их стороне была. Союз помнил, как пролетела пуля мимо парня, который сидел рядом с ним. Он, задумавшись и глядя на девушку, что сидела на соседней машине, тоже не сразу отреагировал, глупо начав вертеть головой. И только когда техника остановилась, а на противно-светлый песок упал солдат, попутно истекая ядовито-алой кровью, Совет прерывисто вдохнул, медленно осознавая, что происходит. Наверняка пуля задела артерию, раз так много крови на теле... Он только и успел запрыгнуть за БМД, заряжая автомат Калашникова перед тем, как взорвётся соседняя машина. Противотанковый снаряд попал ровно в боковую сторону техники, отчего та загорелась и опрокинулась на уцелевший бок. Он слышал крик парней, что прятались за той стороной соседней машины. Он слышал прекрасно. И сердце будто ёкнуло. А вдруг среди них была она?.. Он прерывисто выдохнул, смотря синими глазами на огонь, что полыхал вокруг техники, смотрел, как те люди горели заживо под ней, придавленные ею. И резко, неожиданно для себя, СССР испугался. Впервые в жизни, казалось. Не обдумав ничего более, он выпрыгнул из-за уцелевшей БМД, буквально бросаясь к огню. Дым неприятно щипал глаза, щекотал носоглотку. Она. Она была там. Но он не дошёл. Прикрыв глаза, он почувствовал, как земля уходила из-под ног, как кружилась в вихре мыслей голова. Он ничего не понял более. Понял лишь то, что он не спас никого. Ни её, ни своих подчинённых. Он не простил бы себе это. Но когда он, шумно выдохнув, открыл слезящиеся от песка глаза, камень с души у него упал моментально. Ему не было важно, где они сейчас, что происходит. Афганистан сидела напротив него в замаранном кителе, держась одной рукой за поясницу. Она сжимала губы, хмуро смотря на него, и подойти к нему не осмеливалась. Совет, встав с пола одним резким движением, не спускал с неё глаз. Плен, он не впервой здесь. Союз сделал шаг к ней, другой, сокращая расстояние. Афганистан не сдвинулась с места, лишь пристальнее изучала его лицо, словно пытаясь понять, что у него на уме. Он остановился в паре шагов, чувствуя, как внутри все клокочет от облегчения и вины. — Ты цела? — хрипло спросил он, не в силах подобрать других слов. Она кивнула, не отрывая взгляда. Вокруг царила тишина, давящая и зловещая. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая унылый пейзаж в багровые оттенки. Где остальные, что случилось после взрыва — всё это казалось далеким и неважным. Главное, что она жива. СССР тяжело опустился на пол, облокотившись спиной о стену. Он достал из кармана кителя пачку сигарет, дрожащими пальцами вытащил одну и закурил. Затянулся терпким дымом, чувствуя, как он обжигает легкие, но приносит мимолетное успокоение. Он смотрел на Афганистан, на её испуганное, но такое родное лицо. Ему хотелось подойти и обнять её, прижать к себе, чтобы убедиться, что она настоящая. Но он не смел. Он чувствовал себя недостойным. Афганистан всё так же стояла неподвижно, словно статуя. В её глазах читалось недоверие и боль. — Зачем ты это сделал? — тихо спросила она, нарушая тишину. Союз замер, не зная, что ответить. Он и сам не понимал. Инстинкт? Безумие? Или просто запоздалое осознание того, что она для него значит? Он лишь потупил взгляд, не находя слов. Вина сдавливала горло, не давая вдохнуть полной грудью. Он знал, что заслужил её гнев, её презрение. Но больше всего он боялся потерять её навсегда. Девушка более не отреагировала. Она лишь глухо хмыкнула, понимая, что исход у ситуации один — она с ним так и будет гнить в этой обветшалой хате, сделанной из глины и прочих подручных материалов. Ударив каблуком берца по стене, азиатка фыркнула. Нет, просто так ничего не сделаешь. СССР же спокойно сидел у стены, делая последний затяг и вновь вставая на ноги. Азиатка, обернувшись на шорох, не сказала ничего, сохраняя тишину. Карие глаза только столкнулись... С его уставшим взглядом. Он сжимал губы, рассматривая её, такую маленькую по сравнению с ним, будто он на выставке, а не в плену с ней. — Долго пялиться будешь? — со зла рыкнула Афганистан, наблюдая за ним. — Долго. Хоть целую вечность... — она не ожидала такого глухого и нечёткого ответа в свой адрес. Союз тихо вздохнул, наблюдая за её напряжённым лицом. — Очень романтичное место, чтобы говорить такие вещи, верно? — афганка, усмехнувшись, слегка улыбнулась с нотками сарказма. — Нигде бы больше с тобой не пересеклись, ты так не считаешь? — коммунист сделал шаг в её сторону, скрещивая руки на груди грязного кителя. — О, нет, считать я не умею, — пожала плечами та, упирая руки в бока. Афганка фыркнула, оборачиваясь к двери. И почти моментально, обозлившись, она тяжёлой подошвой берца заехала сильным ударом по ней. Совет промолчал на её действия, промолчал на её фырканье. Его состояние не позволяло ему такие эмоции. — Твою мать... — выругалась она, вздыхая. Ситуация оставляет желать лучшего в этой никчёмной жизни.

***

На громкий вопрос разъярённого моджахеда ни один из них не отвечал. Совет делал это из-за языкового барьера, он от слова совсем не понимал языка местных людей, в то время как Афганистан, виновато опуская взгляд в пол, поджала плечи. Азиат кричал, спрашивая, кто оставил чёрный черкаш на двери. Ну, собственно, сделала это девушка, поэтому она молчала, надеясь, что тот успокоится. Но всё было не так. Молчание лишь разозлило исламиста. — Жасминка, что он вообще там базарит на вашем? — русский обернулся к смущённой из-за собственной глупости девушке, что закусила алые губы. Она вздохнула, тихо отвечая. — Спрашивает, кто начеркашил на двери сапогом, — ответила азиатка, сглатывая слюну. СССР больше не прокомментировал, лишь с приподнятыми бровями посмотрел на хмурого азиата, который смотрел на парочку. Совет вздохнул, но особо виду не подал, что он будет сейчас делать. Он выпрямился, сделав пару шагов к врагу, скрещивая руки на груди. В таком положении исламист был на полголовы ниже русского, но того даже это не смутило. — Ну, я это сделал. Я. Что ты орёшь, дурак? — русский хмыкнул, смотря на мужчину. Глаза моджахеда сузились, превратившись в узкие щели, полные гнева. Он что-то прорычал, сплюнув на землю под ноги Совета. СССР лишь брезгливо скривился, не отступая ни на шаг. Афганистан нервно перебирала пальцы, предчувствуя неладное. Она знала нрав своих людей — гордый, вспыльчивый, не терпящий неуважения. И сейчас Совет буквально бросал вызов, насмехаясь над ним, строя из себя гордого товарища-гражданина СССР. Исламист выкрикнул что-то на своем языке, и девушка поняла, что дело принимает серьезный оборот. — Он говорит, что ты осквернил это место, его честь. И за это ты поплатишься... — прошептала она, испуганно глядя на Совета. Но тот лишь пожал плечами, усмехнувшись. — Я уже поплатился, когда попал в эту дыру. И мне плевать на его честь и его дом. Если он хочет войны, он её получит... — холодно ответил он, не сводя взгляда с разъярённого моджахеда. Напряжение повисло в воздухе, словно натянутая струна. Еще немного, и она лопнет, развязав кровавую бойню. Афганка зажмурилась, боясь представить, чем всё это закончится. Но внезапно, словно по чьему-то невидимому сигналу, моджахед сделал шаг назад. Он что-то пробормотал, махнул рукой и развернулся, уходя прочь. Совет проводил его взглядом, пока тот не скрылся из виду. Затем повернулся к девушке, приподняв бровь. — Что это сейчас было? Передумал воевать? — спросил он, слегка удивленный таким мирным исходом. Афганистан лишь пожала плечами, всё ещё переживая за реакцию ушедшего азиата. Союз только фыркнул, не воспринимая произошедшее всерьёз. Но... Он поплатится за это. За дерзость и нахальство... Не прошло и десяти минут, как дверь вновь открывается. На пороге уже не один исламист — а три с оружием в руках. С автоматами. Азиатка сидела в самом отдалённом углу, наблюдая. Совет же спокойно приподнимал брови, слегка хмыкая. — Ну и что пришли? — грубо спросил коммунист. Однако стоило моджахедам подойти к нему, всё спокойное настроение русского пропало. Афганистан, прижавшись спиной к стене, прикрыла рот рукой, смотря, как один из мужчин вдал Совету прикладом автомата прямо в солнечное сплетение. — Что вы творите?! — громко, на родном языке вскрикнула азиатка, приподнимаясь чутка с пола. Сердце чуть ли не остановилось, когда один из таких мужчин схватил русского за грудки, слегка душа того. Тот, который ударил Совета, лишь оглянулся и посмотрел на напуганную девушку, усмехаясь. — Не переживай. Лишь научим, как себя надо вести с нами... — глухо произнёс на пушту он, слегка улыбаясь. — Оставьте его! Что вы делаете! — афганка поднялась в полный рост, испуганно смотря на морщащегося от острой боли в груди Союза. Русский тихо выдохнул, приоткрывая глаза. А что она могла сделать? Молодая девушка против троих мужчин с автоматами? Хотя, ради СССР она бы бездумно, может, и бросилась на них, имея желание задушить всех исламистов. Они унесли его под руки. Союз отпирался, пытался сделать подсечку, но очередной удар приклада о грудь успокоил его. Казалось даже, что он перестал дышать на эти мгновения. Минуты казались вечностью. Афганка сидела у холодной стены, положив лоб на поджатые к груди коленки. Полная тишина. На улице почти уже стемнело, а Союза всё ещё нет. Вдруг?.. Нет. Её люди же не настолько ужасны. Хотя, быть может, некоторые на голову отморожены. Сложно сказать. Афганистан думала, что сейчас у неё сердце разорвётся из-за тоски и переживаний. Они же могут убить его... Ей было страшно. За него. Она тихо всхлипнула, сжимая губы. Душа ныла, руки крепко обхватывали ноги в поношенной ткани светлой формы. Может, она бы совсем потерялась в пространстве, не считая времени. Но послышался тихий скрежет двери, и на пороге появилось два моджахеда. Афганка раскрыла тёмные глаза от удивления, когда увидела русского, которого они затащили и грубо бросили на пол. Совет не двигался, а в помещении было довольно темно, чтобы разглядеть, что с ним. Лишь стук сапогов исламистов где-то пропал за шумом ветров аулов, как азиатка быстро подползла к коммунисту, рассматривая его под светом неяркой луны. Она сжала губы, увидев полуоткрытые покрасневшие глаза, но до коликов в животе родные — синие, как чистое море. Русский прерывисто вздохнул, поднимая руку и вытирая с сухих губ капли собственной крови. — Что они сделали?.. — с ноткой заботы спросила девушка, прерывая природную тишину. — Я не был удивлён, — СССР хмыкнул, слегка болезненно улыбнувшись. — У меня было и похуже. Несколько раз вдали по телу прикладом автомата, ну и так, по мелочи намордовали. Ничего страшного... — У тебя китель в крови. Это ничего страшного? — невесомо усмехнулась черноволосая, проводя подушечками пальцев по кровавым пятнам. — Да. Синяки будут, но разве это так важно... — Союз присел, облокачиваясь спиной о стену. Тело ломило после сильных и болезненных ударов, но разве он может показаться слабым перед объектом своего воздыхания? — А вдруг гематомы? — Подумаешь. Не подохну... Он сморщился, больше ничего не говоря, продолжая стирать с губ собственную кровь, что безостановочно лилась, пока его били. Сердце колотилось безостановочно у него, но русский вёл себя весьма спокойно. — Тогда... Хорошо... — тихо произнесла та, опуская взгляд. Она хотела уже встать, чтобы больше не тревожить его, но его сильные пальцы довольно быстро подцепили её за запястье. — Сиди здесь, со мной, — рыкнул он, но не со злостью, скорее приказывая. — Зачем? — Тебе холодно будет лежать здесь. А так хотя бы у меня уснёшь. Афганка недолго колебалась, но уже через несколько минут сидела в тёплых объятиях русского, смущённо прижимаясь к нему. Она поджала губы, чувствуя запах крови, перемешанного с запахом табака. Она слышала его глубокое дыхание. Она слышала его сердце. Афганистан тихо вздохнула, сжимая плечи и не расслабляясь. Он тёплый, безусловно... Время текло медленно, как будто окружающий мир забыл о них, скрывшись за завесой мрака. Афганка прислушивалась к ритму его сердца, который, несмотря на недавние страдания, звучал уверенно. Это было странное ощущение — находиться так близко к нему, разделяя не только тепло, но и тишину, полную невыраженной боли и надежды. — Почему ты так заботишься обо мне? — произнесла она, нарушая молчание. Вопрос слетел с губ невольно, как будто это была единственная мысль, что имела право на жизнь в это мгновение. — Потому что ты важна, — ответил он, не задумываясь. В его голосе слышалась сила, пусть и слегка смягченная нежностью. — Я не могу оставить тебя одну. Она улыбнулась, хоть в глазах её стояли недавние слёзы. Его простые слова согревали её душу больше, чем любой уют. В этот момент их различия, их прошлое, вся ненависть между ними и война казались далёкими, словно тени из прошлого, которые не имели власти над ними здесь и сейчас. — А если они опять придут? — спросила она, хотя сама не хотела думать о возможной угрозе. Он лишь сжал её руку крепче, уверенно, будто бы своей силой хотел защитить её от всего мира. — Не важно, что будет. Важно, что у нас есть сейчас. И в этом тихом укрытии, окружённые тьмой и шелестом листьев, они мечтали о том, что может произойти, если когда-нибудь смогут оставить за спиной всю эту боль и ненависть. Афганка закрыла глаза, позволяя себе на миг забыть о страданиях.