Глава 22

Раскаленное летнее солнце заливало Королевскую гавань своим золотым светом, отражаясь от сверкающей глади воды. В воздухе повис запах рыбы, что перемешивался с более резким запахом смолы, использованной для конопатки швов кораблей. Легкий бриз с моря носил соленые белые кружева, что украшали волны, бьющиеся об берег, контрастирующие со сладковатым ароматом специй, доносившимися с торговых кораблей. Звуки города – крики чаек, гомон торговцев, стук молотков, скрежет канатов – создали какофонию, приглушенную расстоянием. Несмотря на тревожные события, пришедшие несколько дней назад со Ступеней, в гавани царило спокойствие, характерное для летнего сезона, когда торговые суда активно курсировали между городами и портами, а морские флотилии стояли у причала, будто в спячке, не смея шевельнуться; один за одним стояли корабли с черными парусами, на которых гордо был изображён алый дракон. Там, среди остальных кораблей, у причала, стояла одна из тартан — корабль, выкрашенный в глубокий бархатистый черный цвет. Его корпус ловил солнечные лучи и отражал их, как отполированный обсидиан. Ни единая царапина, ни один простой скол не нарушали гладкую поверхность. Краска, нанесенная совсем недавно, источала легкий запах смолы и свежего дерева, перемешиваясь с соленым бризом. Каждый элемент корабля был выполнен с совершенным мастерством: от искусно вырезанной носовой фигуры, изображения разъяренного дракона, до тонких нитей на корме. Палуба, похожая на огромное шахматное поле, была устлана ровными досками из пород деревьев, отполированных до зеркального блеска. Не было ни пылинки, ни соринки. Вдоль бортов тянулись канаты, толстые и прочные, но при этом изящно сплетенные. Мачты, высокие и прямые, устремлялись в небо, как бы бросая вызов самим богам. Паруса, повернутые на палубе, были столиками, идеально черными полотнищами, на которых алел трехглавый дракон Таргариенов, вышитый яркими нитями. Каждая его чешуйка, каждый коготь, деталь были выполнены с яркой вспышкой, создавая впечатление, что дракон вот-вот оживет и взлетит в небо. На палубе кипела жизнь. Матросы, одетые в едва мокрые рубахи и заправленные в сапоги штаны, сновали туда-сюда, готовясь к скорому отплытию. Их движения были четкими и скоординированными, каждый знал свое место и выполнял свою работу безупречно. Они подтягивали тросы, проверяли такелаж, чистили инструмент, сложенный в аккуратные пирамидки вдоль бортов. Вокруг корабля царила атмосфера напряжения и ожидания. Чувствовалось, что тартана готовится к отплытию. Люди, проходя мимо, бросали на неё любопытные взгляды, шептались между собой, гадая, куда она направляется, но многие бросали мольбы к Семерым, надеясь, что отправление принесет только добрые вести. Ведь не зря же готовят королевскую флотилию. Четкий, размеренный стук шагов нарушил устоявшийся ритм. Каждый шаг отдается гулким эхом по отполированным доскам, образуя тропу, ведущую корму. Звук стал громче, увереннее, едва низкие каблуки сапогов стали касаться ступеней, ведущих наверх. Наконец, на корме появилась фигура. Сребровласая девушка, словно сотканная из лунного света, медленно прошла вперед. Её выездной костюм длиной до колена состоял из приталенного камзола и слегка развевающейся на ветру тяжелой юбки. Голубая ткань колыхалась в такт дуновению ветра, напоминая морскую волну. Её волосы цвета расплавленного серебра свободно струились по плечам, переливаясь в лучах солнца. Пряди слегка развевались, словно пытаясь убежать от своей хозяйки, обхватив её сияющим ореолом. Она шла уверенной походкой, с прямой спиной и высоко поднятой головой, а руки были сложены на груди. Её взгляд был устремлен на бескрайние просторы моря. Глубокие фиолетовые глаза, обрамленные светлыми ресницами, обратились к морскому горизонту, словно пытаясь найти в нём ответ на мучающий вопрос. В них читалось предвкушение чего-то нового, неизведанного, но в то же время – легкая грусть и отблеск прошлых переживаний. Лицо девушки, обращенное к морю, казалось задумчивым, но при ближайшем рассмотрении можно было заметить едва уловимые черты, выдающие волнение. Тонкие брови слегка сдвинуты к переносице, как будто она обдумывает что-то важное и сложное, губы, слегка поджатые, выдают скрытое легкое недовольство. Её серебряные волосы, несмотря на свою красоту, казались легким бременем, символом ее принадлежности дому Таргариенов, с его великой славой и тяжелой ношей. Каждый локон, развевающийся на ветру, словно напоминал ей о ее долге и ответственности перед семьей. Ветер, играющий с волосами и одеждой, казался союзником, подталкивающим ее к свободе. Он принес с собой запах моря и дальних стран, шептал ей истории о приключениях и новых открытиях. И в этот момент, смотря на море, она почувствовала, что очень скоро ее жизнь изменится навсегда. Валейна тихо вздохнула. Этот вздох был мимолетным, почти неслышным, как будто она думала выпустить бурю, клокочущую внутри. Это был не вздох облегчения, а скорее предвестие грозы, короткая передышка перед тем, как разразится гнев. На долю секунды веки опустились, словно шторы, скрывающие бушующее море эмоций. Это движение было непроизвольной попыткой отгородиться от неприятных и волнующих мыслей. И только потом, открыв свои фиолетовые глаза, она медленно обернулась. Взгляд, до этого устремленный в морскую даль, теперь был прикован к мастеру над кораблями, что молчаливо следовал за ней. — Так это правда, что отец посылает со мной десять кораблей? — вопрос сорвался с уст, как будто выпущенная стрела. В голосе явно слышалось недовольство. Это было не просто раздражение или досада, а глубоко укорененное возмущение. Тиланд слегка улыбнулся королеве. Улыбка тронула уголки его губ, на мгновение сделав его лицо беззаботным. В этой улыбке не было и тени фальши или лести, лишь искренняя доброжелательность и теплое участие. Это была улыбка друга, разделяющего с девушкой и радость, и печали. Он шагнул вперед, сократив расстояние между ними на пару шагов. Движение было плавным и уверенным, но без малейшего намека на фамильярность или неуважение. Он знал, как сохранять дистанцию ​​с ней, дабы не пошли неприятные гнусные слухи. — Десять кораблей, Семеро? — произнес он, качая головой с усмешкой. В его голосе прозвучало притворное изумление. Это было легкое поддразнивание, попытка разрядить напряженную обстановку, вызвавшее у королевы улыбку. Усмешка тронула уголки его губ, придав его лицу лукавое выражение. Он усмехался над абсурдностью ситуации, над чрезмерной опекой короля, над тем, что королева так близко к сердцу приняла эту новость, — Пятнадцать, — добавил он, как бы раскрывая страшную тайну. Он произнес это число с легким акцентом, подчеркнув его. В его голосе не было ни триумфа, ни злорадства, лишь констатация факта. Он знал, что эта новость не обрадует Валейну. Мужчина смотрел на королеву с вниманием и заботой. Его взгляд проник глубоко в её душу, пытаясь понять, о чем она думала в этот момент. Он видел раздражение, уязвленную гордость и желание свободы. Он сочувствовал ей, но все равно понимал, что не может изменить решение государя. В его взгляде читалась смесь сочувствия, понимания и беспомощности. Заметив ее недовольство, которое сквозило в каждом её жесте, в каждом взгляде, он мягко проговорил: — Ваше Величество, волнение отца за своё дитя вполне естественно и объяснимо. Не стоит ему противиться, — в его голосе звучала искренняя убежденность. Тиланд не пытался её обмануть или уговорить, лишь деликатно намекнул на то, что иногда стоит уступить воле близких, чтобы избежать конфликта. Валейна покачала головой. Движение было легким, почти незаметным, как будто она отмахивалась от назойливой мухи. В этом жесте не было отрицания или несогласия, скорее, смирение с неизбежным. Слегка улыбнувшись, она почувствовала легкую иронию, адресованную самой себе. Улыбка была грустной и печальной, хоть это была попытка скрыть разочарование, сделать вид, что её это не задевает. — Мне до сих пор кажется, что отец видит во мне не женщину, ребенка, — произнесла она тихо, почти шепотом. Она произнесла эти слова не в укор мужу, а скорее, как констатацию печального факта. Поджав губы, сребровласая перевела взгляд с мастера над монетой на Королевскую Гавань, остановившись на столичном порту. Он был огромен и многолюден, напоминал муравейник, кишащий люди и кораблями. Здесь царила атмосфера работы и суеты. Простолюдины, добивающиеся хотя бы одного гроута, обливаясь потом, таскали мешки с зерном и бочки с вином, а торговцы наперебой зазывали покупателей использовать свои товары, пока матросы сновали по палубам кораблей, готовясь к отплытию. Корабли всех размеров и мастей теснились у причалов. Здесь были и огромные галеоны, с переменными мачтами и развевающимися флагами, и небольшие рыбацкие лодки, покачивающиеся на волнах. На горизонте маячили торговые суда, направляющиеся в Эссос. Порт Королевской гавани был воротами в мир, где сходятся разные культуры и народы. Валейна смотрела на него с тоской и надеждой, мечтая о том, что когда-нибудь и она сможет жить более свободно. Валейна, внезапно обратилась к Тиланду, слегка наклонила голову набок, размышляя, стоит ли ей говорить так откровенно, как она планировала. — Я хотела бы узнать ваше мнение о другом, лорд Тиланд, — произнесла она, и в её голосе прозвучали едва уловимые сомнения. Это была не просто просьба о совете, а скорее попытка понять, права ли она в своих предположениях. Сребровласая говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто боялась выдать свои истинные чувства. Тиланд приготовился внимательно выслушать её, не перебивая и не выражая ни малейшего нетерпения. Он стоял вполоборота к ней, сохраняя уважительную дистанцию, но в то же время демонстрируя свою готовность выслушать её откровения. Его лицо оставалось невозмутимым, слегка приподнятая бровь выражала его заинтересованность. Мужчина был похож на опытного исповедника, готового принять любую тайну и сохранить её в своем сердце. — Отец согласился отправить меня на Ступени только после разговора с лордом-десницей, — продолжала Валейна, понизив голос до шёпота, как будто боялась, что их подслушивают. Её фиолетовые глаза, обычно сияющие, как драгоценные камни, сейчас были полны тревожности и беспокойства. Она нервно теребила край своего камзола, выпустив волнение. Она замолкает, не договаривая, но понимая, что Тиланд достаточно проницателен, чтобы понять намёк. Ей не нужно было говорить прямо, чтобы он уловил важность подозрений девушки. Она рассчитывала на его ум и опыт, надеясь, что он поможет ей разобраться в хитросплетениях придворных интриг. Тиланд, после непродолжительной паузы, нарушил молчание. Его голос звучал ровно и спокойно, как будто он обсуждал обыденный вопрос. — Вы считаете, что лорд Отто Хайтауэр что-то задумал, — уверенно произнёс мастер над монетой, скрепив руки на груди. Он не стал показывать удивление или возмущение, лишь констатировал факт, который был очевиден для обоих. В его тоне не было ни тени осуждения, лишь холодный анализ ситуации. — Лорд-десница умный человек, — произнес он сдержанно, подчеркивая каждое слово. Мужчина смотрел на Валейну внимательно и пристально, словно проявляя понимание её опасений. — Я знаю, — перебила его королева, и в её голосе прозвучало нетерпение, даже легкое раздражение, — Но именно это меня и тревожит, — добавила она, плотно сжав губы. Она отвела взгляд от Тиланда, устремив его вдаль на суетливую Королевскую Гавань. Ее глаза скользнули по знакомым очертаниям города, но ее мысли были далеко от дома. Она думала о своем сыне, о его будущем, о той опасности, которая подстерегает его, оставленного одного, будучи младенцем, в столице. — Мой отъезд означает оставление моего сына в этом змеином гнезде, — прошептала она едва слышно, как будто боясь произнести эти слова вслух. Голос дрожал, выдавая страх и отчаяние. В нём слышалась материнская любовь, смешанная с тревогой и беспомощностью. Она чувствовала себя виноватой перед сыном за то, что оставляет его в столь опасном месте, но очевидно, что она не может поступить иначе. В мыслях сквозило предчувствие беды, как будто она видела, как малыш Джейхейрис окружён врагами, готовыми в любой момент нанести удар. Валейна думала о своем сыне. Его крошечное личико, с пухлыми щёчками и фиолетовыми глазами, тут же возникло в её памяти. Она вспомнила его тихий лепет, его нежные прикосновения, его запах, такой сладкий и родной. В душе поднялась волна терзаний, смешанных с сохраняющейся нежностью и отчаянным желанием быть рядом с ним, а сердце разрывалось от мысли о том, что она оставила его одного, без своей защиты и заботы. Она каждый раз представляла себе, как он лежит в своей колыбели, маленький и беззащитный, и её охватывал ужас. Охватил и в этот раз. Волнение за него, за его будущее, за его безопасность, захлестнуло её с головой. Она боялась, что с ним что-то произойдет, пока её не будет рядом, что он заболеет, что ему навредят, что используют его в чужих играх. Девушка чувствовала себя обязанной защитить его, оберегать от всех бед и напастей. Но в то же время в душе она понимала, что не может не отправиться в путь; это был ее долг, её ответственность перед короной, перед семьей, перед самой собой. Она не могла позволить себе проявить слабость, не могла поддаться материнскому инстинкту. Она должна была доказать свою силу и независимость, должна была показать всем, что она не просто мать. В её душе шла отчаянная борьба между заботой и чувством долга. Она чувствовала себя разбитой на части, не зная, как поступить правильно. Она понимала, что любое её решение будет иметь последствия и боялась, что эти последствия будут печальными. Тиланд на мгновение погрузился в размышления. Его взгляд стал отстранённым, как будто он мысленно прокручивал в голове различные варианты развития событий. Он представлял всю опасность, нависшую над юным принцем, созданную благодаря коварству и амбициям Отто Хайтауэра. Затем он медленно поднял взгляд на королеву, и их глаза встретились. В его взгляде Валейна увидела не только сочувствие, но и решительность, и даже какой-то скрытый азарт. Он, как бы, предложил ей вступить в опасную игру, исход которой изменит судьбу всего королевства. Тиланд замер, позволяя Валейне некоторое время подготовиться к его словам, прежде чем заговорить. Он хотел убедиться, что она готова услышать, что он собирается сказать, что она готова пойти на риск ради защиты своего сына. Затем, притянув её внимание тихим, но уверенным голосом, он произнес: — Моя королева, есть один способ защитить вашего сына от Хайтауэров или, в другом случае… — он вновь сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Валейны. Его взгляд скользнул по ее лицу, — …Сбить с них спесь. В последних фразах звучала угроза, скрытая за вежливыми словами. Ланнистер говорил об этом не с жестокостью или злобой, а скорее с прагматизмом и расчетом. Валейна же изогнула серебряную бровь дугой, внимательно смотря на мастера над кораблями, а потом приподняла голову, выжидающе смотря на него, хотя в теле была легкая дрожь: — Что это за способ, лорд Тиланд?

***

Солнце, словно расплавленное золото, лилось с небес, окутывая одну из веранд Красного замка успокаивающим теплым светом. Летний зной, ощутимый даже здесь, приглушался легким ветерком, пробиравшимися сквозь душистый сад, принося с собой ароматы роз, жасмина и свежескошенной травы. На каменных плитах веранды плясали солнечные лучи, создающие причудливый узор, который менялся с каждым дуновением ветра. Слуги, словно ожившие шахматные фигуры в ливреях алого и чёрного цветов, сновали туда-сюда обходя друг друга. Их движения были отточенными и бесшумными, как будто они боялись нарушить царивший вокруг покой. В их умелых руках серебряные подносы, отполированные до зеркального блеска, покачивались, демонстрируя изысканные блюда: фрукты, источающие сладкий аромат, искусно украшенные пироги и кувшины с прохладительными напитками, запотевшие от холода. В воздухе перемешались запахи жареного мяса, свежеиспечённого хлеба и пряных специй, вызывающие аппетит. С соседней веранды, подобные голодным птенцам, следили за происходящим десять пар глаз: придворные, одетые в яркие, но сдержанные наряды, украдкой бросали взгляды на эту веранду, словно боясь быть увиденными, пока их лица выражали любопытство. Они старались уловить каждое слово, каждое движение, каждое выражение лица членов королевской семьи, сидящих за столом: каждый жест монаршей семьи был объектом пристального внимания, каждый взгляд, каждый разговор запоминался. Придворные жаждали узнать, о чем говорят сильные мира сего, какие решения принимаются за этим столом, какие интриги плетутся в высших кругах власти — пусть, вероятно, о подобном не шло и речи за семейным столом. Они надеялись услышать что-то, что могло бы помочь им в их обычных играх, что могло бы возвысить их, что могло бы принести им богатство и влияние. Некоторые придворные, наиболее смелые или приближенные к королевской семье, пытались завязать разговор с кем-то из слуг, надеясь выведать хоть какие-то подробности происходящего за столом. Но слуги были хорошо обучены и хранили молчание, как будто каменные истуканы. Спокойствие, а вернее сказать равнодушие сохраняла одна из консортов государя, Валейна, что молча обедала, словно исполняла обязательный ритуал. Она держала серебряную вилку с небольшими кусочками запечённой перепёлки, искусно фаршированной лесными грибами и травами, и отправляла их в рот, практически не жуя. На её тарелке, кроме перепёлки, лежали несколько долек сочного инжира, посыпанного сахарной пудрой, и небольшая горсть жареного миндаля. Не то, чтобы она не думала о вкусе еды, но в данный момент она ела лишь для того, чтобы поддержать силы. Сребровласая не разговаривала с другими членами королевской семьи, не улыбалась и не проявляла никаких эмоций. Её лицо оставалось невозмутимым, как будто высеченным из мрамора. Лишь иногда, когда она пила глоток вина из тонкого хрустального бокала, в её глазах мелькала грусть, когда она обводила взглядом присутствующих. За столом сидел её отец и муж, король Визерис, который оживлённо обговаривал что-то со своей наследницей, пока Валейна молча сдерживала её порывы: сестрица приходилась ей не по нраву, но она понимала, что Рейнира — член семьи, и она мирилась с ее присутствием. Алисента, такая же королева-консорт, как и она сама, сидела напротив нее, с тихой и смиренной улыбкой на лице, впрочем как и всегда: Валейна помнила, как за год жизни в браке выучилась принимать эту девушку, сгладив все видимые углы между ними, но порицая и порой смеясь про себя над её набожностью и покорностью. О, Алисента иногда была раздражающе покорной! Но наибольшее отвращение у юной девушки вызывал Отто Хайтауэр: его высокомерный взгляд, его елейный голос, его постоянные попытки вмешиваться в дела королевской семьи — всё это вызывало у Валейны чувство брезгливости. Она чувствовала, что он что-то замышляет, что он пытается использовать её и навредить её сыну в своих целях. Но к большому счастью для юной королевы, подобные обеды были нечастыми. Валейна предпочитала наслаждаться едой в своих покоях, в тишине и уединении. Она любила сидеть у окна, смотреть на колыбель своего сына и думать о его будущем. В такие моменты она чувствовала себя счастливой и спокойной, забывая о придворных интригах. Рейнира, как будто яркая птица среди серых ворон, бодро беседовала с отцом: она жестикулировала, смеялась, заражая своим волнением и энтузиазмом всех окружающих. Её голос, звонкий и мелодичный, эхом раздавался на веранде, привлекая внимание придворных. Время от времени она лениво ковырялась вилкой в ​​своей тарелке, перебирая кусочки дичи и фрукты, но больше для вида, чем из-за голода. Ей было интереснее общаться с отцом, делиться мыслями и впечатлениями, чем следить за изысканными блюдами. — Отец, вы не поверите, что я слышала..! — воскликнула она, сверкая глазами. Визерис, с улыбкой, слушал её рассказ, изредка включающий ободряющие реплики. — Надо же, — протянул он, поглаживая подбородок. — Всё может быть, принцесса, — в разговор встрял лорд Отто. Рейнира лишь махнула рукой в ​​ответ, не желая вдаваться в подробности. Её мысли были заняты совсем другим. Закончив говорить с отцом, она украдкой бросила взгляд на свою сестру, Валейну, что сидела напротив, как будто каменная статуя. Рейнира задержала на ней взгляд, пытаясь понять, что творится в её душе. Пока Валейна не смотрела в её сторону, принцесса Драконьего камня не отрывала взгляда. Вдруг она почувствовала сильное желание заговорить с ней, сломать лед между ними, найти общий язык. Она хотела узнать, что Валейна думает о ней, о своих притязаниях на трон, о своих отношениях с отцом. Она хотела снова почувствовать себя частью её семьи, а не чужой. Но она не знала, с чего начать разговор, как найти правильные слова. Она боялась, что снова Валейна оттолкнет её, отвергнет: как и делала все предыдущие разы. Сребровласая боялась, что её слова будут приняты не так, как она хотела. И за всеми внутренними терзаниями Рейнира не замечает, как усмешка, скрытая под рыжей бородой, тронула губы лорда Отто, и, будучи едва заметной, становилась ещё более зловещей. Она не трогала его глаза, оставаясь лишь мимолетным движением губ, словно тень, промелькнувшая в полумраке. Эта усмешка говорила о его превосходстве. Он произнес: «Вы сегодня молчаливы, моя королева», — с елейной мягкостью, как бы лаская каждое слово. В его голосе звучала фальшивая забота, как будто он искренне переживал за Валейну. Но на самом деле это было лишь лишь завуалированное упрек, попытка вывести её из равновесия, заставить её выдать свои истинные чувства. Его голос был тихим, но хорошо поставленным, рассчитанным на то, чтобы привлечь внимание всех присутствующих, но не переходить границу приличия. И услышав слова, обращённые в свою сторону, Валейна приподняла на него свой фиолетовый взор. В её глазах не было ни приветливости, ни тепла, лишь ледяное предвидение и открытая угроза. Её взор был направлен прямо в глаза десницы, не отводя взгляда, не дрогнув ни на секунду. В самой глубине её глаз вспыхнула искра, чуть заметная, но достаточная для того, чтобы Отто понял: она что-то задумала. Это была не просто вспышка гнева или раздражения, а искра хитрости и решительности, как будто она готовилась к какому-то важному столкновению. В этой искре читалось предвкушение, как будто она знала что-то, чего не знает лорд-десница. В её взгляде прочиталось предупреждение: не переступай черту, иначе поплатишься. Она выжидала, давая ему возможность одуматься, отступить, избежать неминуемой расплаты. Валейна едва заметно поморщилась, словно его взгляд был надоедливой мухой, недостойной ее внимания, как будто она давала понять, что его интриги не приносят ей беспокойства, и пусть это было не так. Затем сдержанно, но достаточно громко, чтобы быть услышанной за столом, она произнесла: — Я думаю о том, как покину дом и семью на неопределенный срок. В её голосе не было ни надрыва, ни жалоб. Лишь констатация факта, будто бы она говорила о погоде. Но за этой сдержанностью чувствовалась глубокая печаль и предчувствие, хотя она знала, что её выезд будет иметь серьезные последствия, и не только для неё. Её слова повисли в воздухе, нарушая напускное спокойствие обеда. Услышав её, Отто Хайтауэр внутренне ликовал, хотя его лицо оставалось непроницаемым. Он не позволил ни единой эмоции проскользнуть на него, лишь слегка приподнял бровь в притворном сочувствии. Однако внутри разлилось чувство жестокости, как будто все шло по намеченному плану. Ступени… Место, где смерть поджидает за каждым углом. Молодая, красивая королева одна в логове пиратов... Пути Семерых неисповедимы. В своей голове он уже просчитывал варианты, как можно использовать её отъезд в своих целях. Может быть, она случайно попадет в плен к пиратам? Или станет жертвой несчастного случая? Вариантов было много, и все они сулили ему выгоду. Валейна, как бы почувствовав его торжество, внезапно бросила на него свой пронзительный взгляд. Но теперь в её глазах читалась не ярость, а скорее усталая печаль и легкое предвидение. Она знала, что он радуется её предстоящей поездке, но не собиралась показать ему свой страх. — Я думаю о своем сыне, — продолжала сребровласая, и в её голосе послышалась сталь, — И решила, что жестокого оставлять его хотя бы без доли материнской любви. В этих словах была не только нежность, но и твердость. Валейна, как бы, давала понять, что никуда не денется, что вернется ради своего сына, и что все, кто пытается ее победить, пожалеют об этом. Она бросала вызов Отто, предупреждая его, что её отъезд — это не конец игры, а лишь ее начало. Король Визерис, до этого момента внимательный в разговоре с Рейнирой и Отто, встревожено посмотрел на Валейну. Её слова, полные печали и предчувствия, обеспокоили его. Он всегда старался быть внимательным к нуждам своей жены, хотя и не всегда всё выходило, как нужно. — Что именно ты решила, Валейна? — спросил он мягко, в его голосе звучала искренняя забота. Он протянул руку и нежно накрыл её ладонь своей, словно ища поддержки и пытаясь ее успокоить. Валейна, почувствовав прикосновения рук отца, едва заметно улыбнулась. В её глазах появилась нежность, адресованная мужу, но она тут же исчезла, как будто её и не было. — Я решила, что не могу оставить сына совсем без заботы, — ответила немного теплее, — Я оставлю его с матерью, второй матерью. После своих слов Валейна перевела свой взгляд на Алисенту Хайтауэр. В её взгляде не было враждебности или зависти, лишь холодный расчет и какая-то отстраненность, замаскированная под маской добра. Она, похоже, рассматривала рыжеволосую, как инструмент, как средство достижения своей цели. Задержав на ней взгляд, Валейна с напускной любезностью произнесла: — Алисента, ты ведь не откажешь мне в заботе о моем сыне? В её голосе прозвучала не просьба, а скорее приказ, замаскированная под вежливость. Валейна дала понять, что не собирается просить Алисенту, а лишь уведомляет ее о своих возможностях. Она как бы говорила: у тебя нет выбора. Алисента, ослеплённая своей добротой и наивностью, ничего не заметила. Она не чувствовал ни фальши в голосе Валейны, ни холодного расчёта в её взгляде. Она искренне верила, что сребровласая действительно доверяет ей, что видит в ней надёжную и заботливую женщину. Алисента была польщена и удивлена ​​таким доверием. — Конечно, Валейна, — ответила она, одаривая Валейну своей самой искренней и лучезарной улыбкой, — Я буду заботиться о принце Джейхейрисе, как о своем сыне. Ты можешь быть уверенной, что он будет в безопасности и окружен любовью и заботой. Визерис, получив ответ Алисенты, широко улыбнулся. Он был рад, что его жёны нашли общий язык, на котором они готовы поддерживать друг друга в трудную минуту. Он считает, что это чудесный подход, который приносит пользу семье. — Валейна, это чудесно! — воскликнул он, с восхищением глядя на свою жену. — Ты приняла мудрое решение. Я уверен, что Алисента станет прекрасной матерью для Джейхейриса во время твоего отсутствия. Ты — замечательная мать и королева! Визерис был искренен в своей похвале. Он не видел никаких подводных камней, никаких скрытых мотивов. Он просто радовался тому, что его семья наконец-то обрела спокойствие. Рейнира же, наблюдая за этой сценой, сдержанно улыбнулась. Она почувствовала легкую обиду и досаду. Её задело, что Валейна не доверила ей своего сына, предпочтя оставить его с Алисентой. Она чувствовала себя отвергнутой и ненужной, как будто её снова отодвинули на второй план. В её глазах мелькнула тень разочарования, но она тут же подавила её, стараясь не показывать своих истинных чувств. Она понимала, что сейчас не время для ссор и обидно, что нужно поддерживать мир в семье, хотя бы на виду у других. Но в глубине души принцесса почувствовала, что между ней и сестрой растёт пропасть, которая с каждым днём становится всё шире и глубже. Когда-то между ними пробежит река. Отто, наблюдая за разворачивающейся сценой, внутренне похолодел. Слова Алисенты, её готовность взять на себя ответственность за безопасность принца Джейхейриса, разрушили все его тщательно выстроенные планы. Он прекрасно понимал, что теперь, если с мальчиком что-то случится, все подозрения падут на их семью, на Хайтауэров. Его план был прост, но теперь исполнить этот план стало практически невозможно. Любая попытка нанести вред принцу будет принята как предательство и повлечёт за собой самые серьёзные последствия. Отто почувствовал, как внутри него поднимается гнев. Он был в ярости на Алисенту из-за ее наивности и глупости, из-за её неспособности видеть дальше собственного носа. И на дочь короля, что всего несколько словами вновь разрушила всё на его пути. Он понимает, что теперь ему придется менять свои планы, искать другие способы достижения своей цели. Валейна же, завершив свою маленькую игру, одарила всех присутствующих легкой, ничего не значащей улыбкой. Это была улыбка королевы, уверенной в своей власти и в своих способностях манипулировать людьми. Она улыбнулась, затем, не говоря ни слова, изящным движением поднялась со своего места. — Прошу прощения, — произнесла королева, — но мне нужно уйти. Нужно проверить, все ли готово к моему отъезду. С этими слова она отступила и, не ожидая ответа, быстрым шагом вышла с балкона, оставив их. Её уход был внезапным и неожиданным, как будто она хотела поскорее покинуть это место, эту компанию, эту атмосферу лжи и интриги. Она оставила за собой шлейф аромата дорогих духов и ощущение незаконченности, как будто что-то важное осталось недосказанным. Выйдя из ослепительного света веранды, Валейна словно нырнула в прохладный полумрак коридора. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь тихим шёпотом ветра, проникавшего им сквозь узкие окна, и редкие шаги. На каменном полу причудливо переплелись тени с высоких арочных сводов, создав атмосферу загадочности и умиротворения. Её ждали двое самых преданных ей людей, как будто выросших из самой тьмы. Справа, возвышаясь, словно непоколебимая скала, стоял сэр Трев Отхарт, рыцарь Западной гвардии, облаченный в безупречно блестящие доспехи и белый плащ, а его лицо было непроницаемым и суровым, как будто высеченным из камня. Доспехи сияли в полумраке, отражая тусклый свет, проникающий в коридоры, символизирующий преданность своему королю. В его руке покоился меч, готовый в любой момент отразить любую атаку. Слева, чуть поодаль, как тень, стояла Шарра, её личная служанка. Она была одета в простое платье из темно-синей ткани, что делало её практически незаметной в полумраке. Её лицо, обычно приветливое и улыбающееся, сейчас было спокойным и серьезным. В её глазах, холодных и темных, читались преданность, готовность выполнить любой приказ, и хитрость, не знающая границ. Валейна остановилась перед ними, и её взгляд, обычно рассеянный и отстраненный, теперь был ясным и проницательным. Она как будто пыталась заглянуть в их душу, убедиться в их верности и преданности. — Сир Трев, Шарра, — произнесла она тихим, но твердым голосом, который эхом отразился от каменных стен. В её голосе не было и следа той мягкости и любезности, что она демонстрировала на веранде, — Пока меня не будет, ваша главная забота — мой сын, принц Джейхейрис. Она сделала небольшую паузу, чтобы убедиться, что они внимательно слушают каждое её слово. Её взгляд задерживался на каждом из них, как будто она вспоминала, что передала им часть своего настроения и безопасности. — Не отходите от него ни на шаг, — продолжала она, повышая голос, — Следите за всеми, кто находится рядом с ним, и за тем, что они делают. Будьте осторожны и подозрительны. Не доверяйте никому, даже тем, кто кажется самым безобидным и преданным. Жизнь моего сына, а значит и будущее королевства, в ваших руках. В её голосе зазвучала мольба, смешанная с отчаянием. Она знала, что отправляется в опасной путь, и что в её отсутствие принц Джейхейрис будет особенно уязвим.

***

В покоях сребровласой королевы, как в тихом оазисе, царила атмосфера задумчивой отрешенности. В них, наполненных светом, пробиваясь сквозь узкие витражные окна, играли солнечные лучи на полках и на стенах, обитых в большинстве гобеленами с изображением неприличных, как выразилась бы септа Марлоу, сцен. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат лаванды и мирры, сочетающийся с запахом старого дерева и дорогой кожи. Валейна, погружённая в свои мысли, методично перебирала обычную дорожную сумку, стоящую на массивном дубовом столе. Сумка, сшитая из толстой кожи темно-коричневого цвета, источала запахи будущих странствий и приключений. Запасной плащ цвета воронова крыла с капюшоном, которым можно было прикрыться от ветра и дождя, фляга из серебра, украшенная тонкой гравировкой с изображением дракона, наполненная чистой ключевой водой, небольшой кинжал с рукоятью из слоновой кости и клинком, спрятанным в ножнах из тонкой кожи, оружием, предназначенным для защиты в случае опасности, и прочие вещи — таковым было её наполнение. Тишина в комнате была почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине и мерным тиканьем старинных часов, висевших на стене. Валейна двигалась бесшумно, как будто боялась потревожить покой. Ее движения были медленными и плавными, как в трансе. Неожиданно, словно повинуясь невидимой силе, она оторвалась от своих занятий и бросила взгляд в сторону колыбели, стоящей возле кровати. Там, в тени мирно спал её двухмесячный сын, принц Джейхейрис. Его маленькое личико было безмятежным и спокойным, он не подозревал предстоящую разлуку с матерью. На лице Валейны появилась слабая, нежная улыбка, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Её фиолетовые глаза вспыхнули любовью и нежностью, смешанными с болью и тревогой. Она посмотрела на своего сына, по-видимому, видя в нем надежду на будущее, на продолжение их рода, на справедливость и мир. В её сердце боролись два противоположных чувства: материнская любовь, призывающая остаться рядом с сыном, и долг королевы. Улыбка на лице сребровласой стала всё шире, как будто она собирала в себе всю нежность и любовь, чтобы навсегда запечатлеть их в памяти. Она мысленно сказала своему сыну: «Я вернусь, мой мальчик. Я обещаю тебе. Я буду бороться за тебя, за твое будущее, за твое право на трон. Я не позволяю никому говорить тебе вред». Валейна, погруженная в созерцание колыбели, едва успела насладиться мгновениями умиротворения, как за спиной раздался тихий скрип, открывающий двери. Вздрогнув, она резко обернулась. В дверном проеме стояли четыре молодые девушки, примерно её возраста. Все они были одеты в платья светлых, пастельных тонов, что подчеркивало их молодость и невинность. Валейна узнала своих фрейлин, девушек из разных земель, коих она выбрала в качестве компаньонок и помощниц. Она слегка изогнула бровь и выразила своё удивление и легкое недовольство. Не то чтобы она не любила своих фрейлин, но сейчас, в этот напряженный момент, она хотела побыть одной, собраться с силами перед предстоящим путешествием. Сначала к ней подошла Дарайна Редвин, девушка с длинными каштановыми волосами, заплетенными в сложную косу, украшенными жемчужными нитями. В ее глазах читалась искренняя грусть и сожаление. — Ваше Величество, — произнесла Дарайна тихим дрожащим голосом, слегка наклонив голову, — Нам очень жаль, что вы покидаете нас. Мы будем скучать по вам. Дни без вас будут казаться бесконечно долгими. Дарайна говорила искренне, но в её словах чувствовалась не какая-то наивность и преувеличение. Она была доброй и отзывчивой девушкой, но немного легкомысленной и сентиментальной. Валейна, услышав слова Дарайны, едва заметно усмехнулась, адресовав этому усмешку не столько своим фрейлинам, сколько своим собственным мыслим. В этом усмешке читалось ироничное превосходство и легкое пренебрежение к придворным условиям. — Надеюсь, скучающих по мне будет немного, — ответила Валейна, ее голос был спокойным и ровным, без намека на грусть или сожаление, — Ибо я точно не скучаю по всему змеиному гнезду, имя которого Красный замок. Она произнесла это с легкой небрежностью, словно говорила о чем-то совершенно обыденном и неважном. Её слова прозвучали резко и откровенно, контрастируя с вежливыми и сдержанными речами, которые обычно звучали на стенах замка. Дарайна, понимая её чувства, понимающе усмехнулась в ответ. Она знала, что королева мечтает вырваться из этой золотой клетки, чтобы почувствовать себя свободной и независимой. К ним подошли остальные три фрейлины. Калисса Сванн, девица со строгими чертами лица и холодным, проницательным взглядом, слегка наклонила голову. — Увы, Величество, — произнесла она своим ровным и бесстрастным голосом, — К вашему возвращению змеи всё ещё будут здесь в ожидании вашего прибытия. В её словах почувствовалась легкая ирония и намек на то, что придворная жизнь, с её скукой и однообразием, не изменится и после отъезда Валейны. Эйлития Айронвуд, дорнийка с копной белокурых волос, контрастирующих с её смуглой кожей и темными глазами, лукаво улыбнулась, обнажив ряд ровных, белых зубов. — Змеи тоже создания полезные, — протянула она с характерным дорнийским акцентом, — Главное — знать, как с ними ладить. И как удавить. В её словах звучит туманный смысл, намек на то, что даже в Красном замке можно найти полную власть, если знать, как правильно себя вести. На её лице заиграла хитрая улыбка, как будто она знала какой-то секрет, доступный лишь избранным. Валейна, понимая намек, издала тихий смешок. Ей нравилась Эйлития за её ум, проницательность и независимый характер. Она ценила её советы и поддержку, зная, что дорнийка всегда говорит правду, не боясь последствий. Внезапно Церера Ланнистер, сдержанная и немногословная девица с густыми волосами и изумрудными глазами, нарушила молчание. — На самом деле, я тоже уезжаю, — произнесла блондинка тихим почти неслышным голосом, — Я вернусь в Красный замок только тогда, когда вы возвратитесь. Валейна удивленно посмотрела на Цереру, вскинув брови. Ланнистеры обычно не спешили покидать столицу, особенно если речь шла о молодых девицах из их семьи. — Что случилось, Церера? — спросила Валейна с искренней заинтересованностью, — В чем дело? Церера опустила глаза, как бы стыдясь своих слов. На её щеках появился слабый румянец, а в изумрудных глазах блеснули слезы. — Мне подобрали мужа, Ваше Величество, — прошептала леди Ланнистер, — И я уезжаю в его замок, чтобы подготовиться к свадьбе. В её голосе слышалась грусть и обреченность. Она как будто говорила о приговоре, который нельзя обжаловать. Валейна внимательно выслушала Цереру, кивнув в знак понимания. Она слегка поджала губы, выражая свою печаль и сочувствие. Зная, что такое брак по расчёту, когда чувства и желания молодой девушки не имеют никакого значения. — Кто же избранник, Церера? — спросила Валейна, стараясь придать своему голосу мягкость и сочувствие. Ей было интересно, кто этот человек, который решил стать мужем Цереры, и какие цели преследовал этот брак. Церера тяжело вздохнула, словно собираясь с духом. — Лорд Скалы, Роланд Вестерлинг, — ответила она, опустив глаза. Валейна на мгновение задумалась. Роланд Вестерлинг был ещё молод, по крайней мере моложе большинства лордов, а так же являлся влиятельным лордом, владельцем богатых земель на Западе. Она прекрасно понимала, что этот договор был заключен с чисто политической целью: укрепить союз между Ланнистерами и Вестерлингами, обеспечить стабильность и безопасность в их землях. Сребровласой было искренне жаль Цереру. Она прекрасно понимала её чувства, её страх и отчаяние. Сама Валейна не выбирала, выходить ей замуж за собственного отца или нет. Она поступила так, как ей сказали, выполнила свой долг перед семьей и королевством. В её глазах отразилось сочувствие. Она знала, что Церера не сможет ослушаться воли своих родственников, что она вынуждена будет сделать так, как они скажут. Как поступила и она когда-то, так поступит и Церера. Валейна постаралась придать своему голосу бодрость и оптимизм, в душе чувствуя легкую грусть и сострадание. Она понимала, что Церере сейчас очень тяжело, и хотела хоть как-то её поддержать: — Говорят, лорд Скалы достаточно хорош собой и отличается добрым нравом, — произнесла она, стараясь говорить, как можно более убедительнее, — Так что, похоже, это не самый плохой вариант, Церера. Она внимательно посмотрела на девушку, пытаясь уловить её ответ. Ей хотелось увидеть хоть малейшую надежду в зелёных глазах, хотя бы намек на то, что она сможет найти счастье в этом браке; Церера слегка кивнула, как бы соглашаясь с ее словами, но в её взгляде по-прежнему читалась грусть и обреченность. — Я буду ждать вашего возвращения, Ваше Величество, — прошептала блондинка едва слышно, — Надеюсь, вы скоро вернетесь. В её словах звучала надежда на то, что Валейна сможет изменить свою судьбу, что она вернется и поможет ей вырваться из этого брака. Но Валейна знала, что это маловероятно. Сребровласая, понимая всю безысходность ситуации и не желая дальше затягивать этот грустный разговор, едва заметно усмехнулась. Это была улыбка, полная грусти и понимания, как будто она хотела сказать: «Я знаю, как вам тяжело, но ничего не могу изменить». — Я тоже буду по вам скучать, — добавила королева тихим и искренним голосом, стараясь придать своим словам, как можно больше тепла и сочувствия. В её глазах отражалась нежность и благодарность за преданность и поддержку, которую эти девушки оказывали ей на протяжении долгого времени. Затем, будто стирая все границы между королевой и фрейлинами, она раскрыла руки для объятий. Этот жест был неожиданным и спонтанным, но он был искренним и от всего сердца. Валейна хотела своим показать фрейлинам, что ценит их дружбу и что они не чужды ее чувствам. Первая к ней подошла Дарайна, с готовностью откликнувшись на ее порыв. Она крепко обняла Валейну, прижавшись к её щеке и едва сдерживая слезы. Затем к ней подошла Эйлития, обняв ее раскованно, но тактично. В её объятиях чувствовалась сила и уверенность, как будто она хотела защитить Валейну от всех бед и невзгод. Калисса, всегда сдержанная и немногословная, обняла королеву с достоинством и уважением. В её объятиях чувствовалась верность и преданность, как будто она была готова стать претендентом куда угодно. Последней к ней подошла Церера, обняв её робко и неуверенно. В её объятиях чувствовалась грусть и отчаяние, как будто она прощалась не только с Валейной, но и со своей прежней жизнью. Валейна, обнимая каждую из своих фрейлин, чувствовала, как их тепло поддерживало ее сердце. Она знала, что оставляет в Красном замке не только своих подданных, но и своих людей, которым она доверяет и которых любит. И ей было очень грустно с ними расставаться. Но таков её долг.

***

Вечер окутал Красный замок густыми сумерками, медленно подкрадываясь к нему из-за зубчатых стен. Во внутреннем дворике, где днём царило спокойствие, теперь властвовала суматоха, предвещающая отъезд королевы. Факелы, развешанные по стенам, отбрасывали пляшущие тени на лица спешащих слуг, при этом позволяя создавать атмосферу напряжённости и спешки, пока несколько повозок, украшенных фамильным гербом Таргариенов, выстроились в ряд, ожидая своего часа. Лошади же, мощные и выносливые, нервно переминались с ноги на ногу, их фырканье и цоканье копытами вторили гулу голосов и лязгу снаряжения. Слуги, одетые в ливреи с гербом королевства, торопливо запрягали последних коней, проверяя упряжь и подгоняя стремена. Некоторые из них сновали между каретами, загружая вещи. Тяжёлые сундуки, обитые кожей сумки, ящики из грубого дерева, загружались в повозки под пристальным взглядом стражников. В своих руках они несли несколько шкатулок, свёртки с тканями, корзины с провизией. В воздухе витал запах конского навоза, пота и специй, исходящих от кухарок, которые проверяли последние припасы для поездки. Спешили и конюхи, тщательно расчесывая гривы и хвосты лошадей, подготавливая их к долгой дороге. Они проверяли копыта, следили за тем, чтобы животные были сытыми и напоенными. Возле карет сновали и другие слуги: вооруженные силы проверяли оружие, слуги поправляли складки на платьях и занимались последними приготовлениями. Все стремились закончить свои дела до наступления полной темноты, когда отъезд станет еще более сложным и опасным. Из массивных дверей замка, словно из каменной утробы, медленно вышел король Семи королевств: его фигура, несмотря на царственное облачение, казалась померкшей в сумраке наступающего вечера, корона тускло поблескивала на его голове, а на лице застыла печать усталости и обеспокоенности. Визерис, стоя на ступеньках, ведущих в замок, обернулся. В этот момент из полумрака, словно лунный свет, выплыла фигура — Валейна, его супруга и дочь, спустилась к нему неспеша, ступая по ступенькам, будто и не касаясь их. Сребровласая, словно сошла со страниц древних валирийских легенд. Её волосы, цвета расплавленного серебра, мягкими волнами обрамляли лицо, освещённое светом. В глазах фиалкового оттенка читалась печаль, смешанная с решимостью, с которой она поглядывала на своего сына, что был на её руках, прижимая его к себе так нежно, как будто боялась раздавить. Маленький Джейхейрис, закутанный в одеяло из тончайшего шелка, вел себя спокойно на руках матери, смотря на неё. Его серебряная головка покачивалась в такт их движению, крохотные пальчики были скреплены в крепкие кулачки. Валейна нежно погладила его по спине, словно передавая ему свою любовь и защиту. Она шептала ему что-то на валирийском, слова, полные нежности и обещания. «Я обязательно вернусь к тебе, мой маленький дракон», — клялась Валейна про себя, — «Я сделаю всё, чтобы ты вырос великим и мудрым правителем. Я буду защищать тебя от всех врагов, чего бы мне это ни стоило. И это расставание, только основа твоего будущего». Затем её взгляд обратился к Визерису, её отцу и супругу. В её глазах промелькнула тень вины и сожаления. Она знала, что причиняет ему боль своим отъездом, но очевидно, что она должна поступить так, как велит ей долг и сердце. Валейна, бережно неся на руках сына, медленно спустилась по ступеням к отцу. Каждый её шаг был выверенным и осторожным, словно она боялась потревожить принца или нарушить хрупкое молчание, повисшее в воздухе, тогда как Визерис, нежно коснувшись её локтя, взял ту под руку и повел рядом с собой. Его прикосновение было легким и деликатным, словно он боялся её спугнуть. Он шел рядом с ней, не отводя взгляда от её лица, словно пытаясь запомнить каждую его черту, словно предчувствуя долгую разлуку. Они шли молча, в окружении свиты и прислуги, которые благоговейно склонялись перед ними. Тишину нарушал лишь тихий шелест одежд и стук копыт лошадей, готовящихся к отправке. В воздухе витало напряжение и волнение. Оба, казалось, хотели что-то сказать друг другу, но не могли найти подходящих слов. Их взгляды встречались, в них читалась любовь, печаль и тревога. Наконец, когда они приблизились к карете, они оба остановились, словно по команде. Валейна посмотрела в глаза отца, в её взгляде читалась мольба и надежда. Визерис же, словно пытаясь собраться с духом, вздохнул и произнес: — Валейна, пожалуйста… Постарайся держать свой нрав при себе. В его голосе звучала тревога и предостережение. Он знал, что у Валейны вспыльчивый и независимый характер, и боялся, что она может навлечь на себя гнев опасных людей, что это приведет к непредсказуемым последствиям. Он просил её быть осторожной, осмотрительной и сдержанной. Он просил её ради неё самой, ради их сына, ради всего королевства. Ради него самого. Валейна, услышав предостережение отца, слегка усмехнулась, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни бунта. Сребровласая понимала его тревогу и разделяла его опасения. — Не собираюсь сразу открывать драконью пасть, — ответила она, стараясь говорить спокойно и уверенно. В её голосе звучала нотка самоиронии. Она знала свой характер, но понимала, что сейчас ей необходимо быть осторожной и сдержанной. Затем её взгляд снова обратился к сыну. Она тихо прошептала: — Будем прощаться, сынок. Пришло время. Она наклонилась к малышу и нежно поцеловала его в серебряную макушку. Его мягкие, шелковистые волосы ласкали её губы. Мальчик, ощутив прикосновение матери, что-то неразборчиво загулил, словно пытаясь ответить. Валейна грустно улыбнулась, глядя на его милое, нежное личико. В этот момент весь мир для неё сузился до этого маленького создания. Она бережно, словно боясь причинить ему боль, аккуратно передала сына Визерису. Его руки бережно приняли маленького принца. — Я буду по нему очень скучать, — тихо сказала Валейна, её голос дрожал от волнения. В её глазах стояли слезы, которые она изо всех сил старалась сдержать. Ей было больно расставаться со своим сыном, но она знала, что должна выполнить свой долг. Она верила, что это необходимо для его будущего. Визерис, глядя на грустное лицо дочери, почувствовал, как сердце его сжимается от боли. Он понимал, как тяжело она расставалась с сыном, и хотел хоть как-то ее утешить. — Мы тоже будем скучать, мы тоже, Валейна, — проговорил он тихо, но твердо, стараясь придать свои слова с уверенностью. В его голосе звучала любовь и поддержка. Он подошёл к Валейне, что держала на руках малютку Джейхейриса. Его движения были медленными и осторожными, как будто он боялся потревожить покой ребенка. Затем, как бы машинально, он положил свою руку на затылок Валейны, как придерживают голову маленького ребенка, хотя Валейна уже была взрослой женщиной, королевой, матерью; для него она продолжала быть в первую очередь его маленькой дочерью. Мужчина, наклонился, нежно поцеловал девушку в лоб, целомудренно и бережно. Валейна, ощутив прикосновения отца, слегка отстранилась и улыбнулась ему уголками губ. В её улыбке была грусть и благодарность. Она понимала, что Визерис делает все, что в его силах, чтобы поддержать и облегчить её страдания. Она ценила его любовь и заботу, и обещала себе, что вернется к нему целой и невредимой. Валейна, набрав в груди воздух и стараясь унять дрожь в голосе, произнесла слова, которые сдавили её грудь: — Что ж, не будем оттягивать неизбежное. Словесно скинув с плеча тяжелый груз, она развернулась и направилась к ожидающей ее карете. Каждый ее шаг, несмотря на внешнюю уверенность, был наполнен грустью и сожалением. Она понимала, что расставание с Джейхейрисом – это неизбежное зло, и чем раньше она покинет Красный Замок, тем скорее утихнет боль в её сердце. Но едва она успела сделать несколько шагов, как ее окликнули по имени: — Валейна! Взгляд её, устремленный вперед, в одно мгновение вернулся назад. Звук этого голоса, знакомого и дорогого, заставил её замереть на месте, словно пораженную громом. Внутренний дворик, полные суеты и спешки, как будто растворилось, внимание сосредоточилось на фигуре, появившейся на ступеньках замка. То была Рейнира, её старшая сестра. Лицо, обычно спокойное и величественное, порой капризное, теперь было наполнено тревогой. Она задыхалась от быстрого бега, спускаясь по ступенькам, как бы боясь упустить последний шанс попрощаться с сестрой. Её серебряные волосы, обычно аккуратно собранные в сложную прическу, теперь были растрепаны, платье, расшитое золотом, слегка помято. В её глазах фиолетового цвета читался страх не успеть. Валейна, услышав голос Рейниры, замерла, как бы превратившись в статую. Она явно не ожидала увидеть сестру, не думала, что Рейнира решится на публичное прощание, особенно после сложных отношений между ними. Во взгляде разлилось удивление, смешанное с недоверием и надеждой. Не успела королева собраться с силами и ответить, как принцесса подошла к ней и, не говоря ни слова, крепко обняла, прижавшись к сестре всем телом. Этот порыв был вызван не только волнением, но и страхом. Рейнира боялась потерять младшую сестру, боялась, что больше никогда её не увидит. Она понимала, что если с Валейной что-то случится, она никогда себе этого не простит. Валейна, застигнутая врасплох, замерла, не ожидая подобного проявления чувств от старшей. Воспоминания о прошлом, о предательстве сестры, как будто холодные иглы, пронзили её сердце, недоверие и обида вспыхнули в ее душе, напоминая о старых ранах. Но вдруг, неожиданно для самой себя, повинуясь внезапному порыву, она подняла руки и обняла Рейниру в ответ: медленно, слабо, несмело. Её движения были осторожными и неуверенными, но в них чувствовалась любовь и благодарность за то, что сестра, несмотря ни на что, пришла с ней попрощаться. — Спасибо, — прошептала Валейна, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы. В этом тихом слове заключалось все: благодарность за прощение, за поддержку и за то, что Рейнира, несмотря ни на что, осталась сестрой. — Я не могла не прийти, — ответила Рейнира, отстраняясь от Валейны. В её глазах читалась искренность и сожаление о прошлых обидах. Она понимала, что их отношения были далеки от идеальных, но не могла себе позволить упустить шанс попрощаться с сестрой, возможно, в последний раз. Сребровласая кивнула Рейнире в знак понимания, а затем обернулась к отцу. Её взгляд был устремлен не на него, а на маленького Джейхейриса, гулящего на его руках. Увидев его милое личико, она не смогла сдержать улыбку. Это была улыбка, полная любви и нежности, как будто она хотела навсегда запечатлеть в своей памяти этот образ. Затем, поджав губы и стараясь держать слезы, королева подошла к карете и, не оглядываясь, села внутрь. Она понимала, что если она еще раз посмотрит на сына, то не сможет уехать. Паж, торопливо подбежав к карете, быстро закрыл дверь, словно отгораживая Валейну от всего, что она любила, и оставляла сзади. Карета тронулась с места, и колеса, скрипя, начали набирать скорость, унося королеву прочь от Красного замка, от её сына, от её семьи, в неизвестность. Внутри кареты, как в темнице, Валейна оказалась наедине со своими чувствами. По мере того, как карета отдалялась от Красного замка, её глаза, до этой полные решимости, наполнились слезами; крупные капли, словно жемчужины, хлынули из её глаз, не встречая никакого сопротивления. Но Валейна тут же собралась, вытерев слезы тыльной стороной ворота. Она не могла позволить себе раскисать, не могла позволить своим чувствам взять верх над разумом. Девушка должна была быть независимой, должна была думать о будущем, о своем сыне, и превратила всхлипы, которые рвались из груди, в прерывистое и глубокое дыхание. Затем, чтобы хоть как-то заглушить боль в сердце, она закрыла рот рукой, прикрывая глаза. В голове, как навязчивая мелодия, звучала одна и та же мысль: «Я должна вернуться к сыну. Я не могу его бросить».

***

Вечер опустился на Королевскую Гавань, окутав ее дома, улицы и, конечно же, грозный Красный Замок, в плотную, бархатистую тень. Изредка мерцали огни факелов, что только зажигались, воспламеняя узкие коридоры и залы замка, создавая причудливые тени на его каменных стенах. Бледная луна, как серебряная монета, висела в небе, выглядывая из облаков, бросая взоры на всё вокруг. В полной тишине, прерываемой шелестом ночного ветра и едва слышным шумом волны, разбивающихся о скалы, как и королева Алисента, что прошлась по своим покоям. Ее шаги были легкими и неслышными, как будто она боялась потревожить тишину. Она шла по длинному коридору, украшенному гобеленами, изображающими сцены из истории Вестероса. Добравшись до общего балкона, выходящего во внутренний двор, Алисента осторожно открыла резную дверь и вышла. Холодный свежий воздух сразу же облил её лицо освежающим потоком, заставив задрожать. Она была облачена в длинное шелковое платье цвета голубой лазури, подчеркивающее её стройную фигуру. Её серебряные волосы, собранные в изысканную прическу, блестели в закатном свете. Девушка сделала несколько шагов вперед, выйдя на край балкона. Она подняла голову и посмотрела в небо. Там, над Красной Гаванью, в последний раз кружил серебряный дракон – Среброкрылая: её массивное тело, казалось, перекрывало собой часть лунного диска. Силуэт дракона выступал на фоне темного неба, усыпанного бледными звезд. Его чешуя переливалась серебристым сиянием, словно отражая лунный свет. В этот момент прозвучал протяжный, печальный рев дракона, эхом прокатившийся по всем стенам Красного Замка. В глазах Алисенты застыла глубокая печаль. Она никогда не желала Валейне зла, пусть они никогда не ладили, но уж точно не желала. И даже интриги, борьба за власть её отца не смогли изменить отношение к дочери короля. Рыжеволосая прекрасно думала, что она как и Алисента, была лишь пешкой в ​​этой жестокой игре, а потому не питала губительных чувств. И теперь понимала, что её ждет опасное путешествие, и искренне надеялась, что Валейна вернется домой живой и невредимой. В её сердце не было ни зла, не удушающей удовлетворённости, лишь тревога за судьбу другой женщины, другой матери. Она надеялась, что когда-нибудь они смогут забыть все обиды и стать настоящими друзьями, но, увы, это было уже маловероятно. Погруженная в свои печальные размышления, Алисента не сразу расслышала шаги. Она стояла неподвижно, глядя в вечернее небо и провожая взглядом улетающего прочь серебряного дракона, что, словно серебряная комета, поднялся ввысь, удаляясь от Красного Замка. Его рев, ещё недавно эхом разносившийся по окрестностям, теперь превратился в едва слышный шепот. Внезапно тихий шорох за спиной заставил Алисенту вздрогнуть и резко обернуться. Она была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, как кто-то подошел к ней. На балконе, освещенном лишь бледным светом луны и закатом, стояла Рейнира. Её появление было неожиданным, и Алисента могла в первую секунду не скрыть своего удивления. Она не ожидала увидеть Рейниру здесь, в этот поздний час, и особенно – в такой момент. В зелёных глазах читалось недоумение, смешанное с некоторой настороженностью. Она задавалась вопросами, пришла ли Рейнира попрощаться с Валейной или, может быть, она хотела сказать что-то ей. Рейнира, не обращая внимания на Алисенту, подняла голову вверх, устремив взгляд в небо. Её глаза фиолетового цвета были прикованы к драконице, которая медленно исчезла из виду. Она смотрела на него с тоской и печалью, как бы провожая в дальний путь не просто дракона, но и свою душу. Алисента видела, как дрожат её губы и как на её щеках блестят слезы. — Она смотрела на меня, как будто прощается, — тихо произнесла Рейнира, не отрывая взгляда от удаляющегося дракона. Ее голос звучал приглушенно и печально, как будто она еле сдерживала слезы, — А я не могла произнести и слова… Всё застряло в горле. В её словах чувствовалась искренняя скорбь и сожаление. Она понимала, что Рейнира жалела, что не смогла сказать своей сестре что-то важное, что не успела выразить свои чувства. Алисента шагнула ближе к принцессе. В этот момент она чувствовала, что все старые обиды и разногласия отходят на второй план, уступая место женской солидарности и пониманию. — Не стоит думать о плохом, Рейнира, — проговорила королева, стараясь говорить мягко и успокаивающе, — Семеро милостивы к нам. Она осторожно протянула руку к сребровласой, в надежде прикоснуться к ней и утешить её. Это был жест примирения, попытка забыть о прошлых распрях и начать всё заново. Алисента смотрела на Рейниру, пытаясь уловить её реакцию, увидеть в её глазах хоть намек на дальнейшее сближение, как произошло прошлый раз. Но принцесса лишь покачала головой, горько усмехнувшись. В её взгляде читалась только грусть. Она, похоже, не была готова к примирению, не была готова простить и забыть все обиды — дочь десницы выбрала не лучший момент. Не сказав ни слова, Рейнира вернулась и быстрым шагом направилась к выходу на балкон. Рыжеволосая, наблюдая за ней, медленно опустила руку. Она осталась одна, на холодном каменном балконе, в тишине ночи, с чувством одиночества и глубокой печали.

***

Несколько дней спустя.

***

Раскаленный воздух Ступеней дрожал от напряжения. Запах крови и горелой плоти смешивался с соленым бризом, создавая тошнотворный коктейль. Огненные стрелы, выпущенные с катапульт Триархии, рассекали сумрак, оставляя за собой огненные траектории, словно кометы, предвещающие смерть. Болты арбалетов со свистом впивались в доски баррикад, за которыми укрывались солдаты Вестеросы. Звон стали эхом разносился по скалам. Люди сталкивались в яростных схватках, их лица искажены гримасами ярости и страха. Мечи рубили плоть и кости, топоры крушили щиты, копья пронзали тела. Крики раненых и умирающих тонули в реве битвы, в симфонии насилия и отчаяния. Земля под ногами воинов превратилась в месиво из крови, грязи и обломков оружия. Деймон, восседая на своем верном драконе Караксесе, наблюдал за хаосом с высоты птичьего полета. Ярость клокотала в его груди, подстегиваемая видом проливаемой крови. Караксес изрыгал потоки пламени, выжигая целые отряды врагов, обращая их в обугленные головешки. Но Триархия была многочисленна и упорна: солдаты Триархии, ведомые своими адмиралами, шли в атаку волна за волной, не обращая внимания на потери. Они были полны решимости любой ценой удержать Ступени под своим контролем. Битва продолжалась, не стихая ни на минуту, пожирая жизни и оставляя после себя лишь разрушение и смерть. Вечер опустился на Ступени, окрасив небо в багровые тона, словно отражение реки крови, текущей по земле. Деймон направил Караксеса в самое пекло сражения. Дракон с ревом обрушился на ряды врагов, сметая их огнем и когтями. Воины Триархии в панике разбегались, но многие из них не успевали избежать огненной смерти. Деймон, обнажив свой меч, спрыгнул с дракона и ринулся в бой. Он рубил врагов направо и налево, его меч сверкал в свете факелов, словно молния. Ярость придавала ему сил, он был неудержим. Воины Веларионов, видя, как их принц сражается в первых рядах, воспрянули духом: они с удвоенной яростью обрушились на врага, теснили его шаг за шагом. Линия фронта начала смещаться, но Триархия не отступала, хоть и не выдерживая натиска драконьего пламени и ярости воинов Таргариена, пока адмиралы пытались организовать сопротивление. Кровавая заря растянулась над Ступенями, и вместе с первыми лучами солнца на горизонте показались паруса. Корабли Триархии, словно гигантские хищники, надвигались на поле брани, неся подкрепление измотанным войскам. С их прибытием чаша весов вновь начала склоняться в сторону Триархии. Свежие отряды, полные сил и решимости, обрушились на поредевшие ряды Вестероса, заставляя их отступать. Флот Веларионов, увидев подкрепление противника, бросился в бой. Корабли сцепились бортами, и началась ожесточенная абордажная схватка. Воины, покрытые кровью и грязью, сражались с ожесточением, их крики и звон стали сливались в единый гул сражения. Некоторые суда, объятые пламенем, шли ко дну, увлекая за собой в пучину моря сотни воинов. Свежие силы, словно горный поток, хлынули на поле боя, сминая уставших воинов Вестероса. Их натиск был неудержим, копья и мечи сверкали в лучах восходящего солнца, сея смерть и панику в рядах противника. Три Шлюхи, до этого отступавшая под напором драконьего пламени, вновь обрели уверенность и перешли в наступление, оттесняя Таргариенов и Веларионов к берегу. Флот Вестероса, понимая, что от исхода морской битвы зависит судьба всего сражения, ринулся навстречу вражеской армаде. Корабли, словно разъяренные звери, сцепились в смертельной схватке. Треск ломающихся мачт, крики раненых и предсмертные вопли смешались в адскую какофонию. Пламя охватывало суда, превращая их в пылающие погребальные костры, унося на дно сотни воинов. В небесах, над кипящим морем, парил Морской туман, дракон сира Лейнора Велариона. Он изрыгал пламя на корабли Триархии, сея хаос и разрушение. Но враг не собирался сдаваться. Арбалетчики Триархии сосредоточили огонь на драконе, и болты, словно рой ядовитых насекомых, полетели в его сторону. Юный сын Морского змея отчаянно маневрировал, уклоняясь от смертоносного града стрел, но несколько болтов всё же задели его дракона, оставив на его чешуе кровоточащие раны, хотя будет точнее сказать — царапины. Вой Морского тумана, утробный и недовольный, сотряс воздух, словно предвестник бури. Дракон взмыл выше, оставляя за собой шлейф раскаленного воздуха и пепла. Под ним, словно муравьи, копошились триархийские воины, их копья и мечи сверкали в предрассветном свете, но бесполезно. Деймон, восседая на Темной Сестре, обрушился на врагов, как карающий бог. Его меч, словно продолжение его руки, рассекал плоть и кости, не зная пощады. Триархийцы падали, как скошенные колосья, их крики тонули в реве драконов. Кровь заливала песок, окрашивая его в багровый цвет. Мужчина не чувствовал ни жалости, ни усталости. Лишь ярость и жажда битвы переполняли его. Он кружил над полем боя, словно хищная птица, выискивая новые цели. Караксес, вторя ему, словно чувствуя настрой своего всадника, изрыгал пламя, выжигая все живое на своем пути. Триархийцы в панике бежали, пытаясь спастись от огненной смерти, но тщетно. Небо и земля слились в едином кошмаре, где правил лишь Деймон и его дракон. Схватка кипела, словно раскаленная лава, готовая извергнуться и поглотить все вокруг. Легионы людей, ощетинившись копьями и мечами, яростно наседали на строй Триархов, чья броня мерцала зловещим блеском в отблесках пламени. Триархи, словно неприступные скалы, сдерживали натиск, но с каждой минутой их ряды редели под градом стрел и ударами тяжелого оружия. Особую опасность представляли арбалетчики Триархов, чьи болты с дьявольской точностью выкашивали целые ряды людей. Скрываясь за щитами, они методично перезаряжали свои смертоносные орудия, сея смерть и панику в рядах наступающих. Казалось, ничто не может остановить эту отлаженную машину уничтожения. Именно в этот момент, когда надежда, казалось, начала угасать, небеса разверзлись. Из клубящихся облаков, словно воплощение древней ярости, вырвался неизвестный дракон. Его чешуя, цвета вороной ночи, мерцала призрачным светом, а глаза горели нечеловеческим гневом. С оглушительным ревом дракон обрушился на позиции арбалетчиков. Один взмах крыльев — и десятки воинов взлетели в воздух, превратившись в безжизненные куклы. Пламя, вырвавшееся из пасти чудовища, испепелило все на своем пути, превратив арбалеты и их владельцев в горстку пепла. Мощь дракона была неоспоримой, его появление переломило ход битвы. Жар опалил землю, превращая ту в пекло. Триархи, не успевшие даже вскрикнуть, превратились в обугленные силуэты, рассыпающиеся от малейшего прикосновения. Серебряный дракон, величественный и беспощадный, парил в небе, его чешуя сверкала под солнцем, как тысячи зеркал. Он был воплощением мощи и справедливости, карающим мечом, обрушившимся на головы тех, кто посмел нарушить покой. Волна жара докатилась до стоящих вдалеке воинов, заставляя их пошатнуться. Страх парализовал их, лишив возможности сопротивляться. Они видели, как их командиры, их надежда и опора, исчезли в мгновение ока, обратившись в пепел. И теперь над ними нависла та же угроза, неминуемая и смертоносная. Дракон плавно развернулся в воздухе, его глаза, полные мудрости и гнева, обвели поле битвы. Он видел страх в глазах воинов, видел их отчаяние и бессилие. Но он также видел в них искры жестокости и жажды крови. И этого было достаточно, чтобы вновь разжечь пламя его гнева. Раздался оглушительный рев, сотрясающий землю. Серебряный дракон взмыл в небо, готовясь нанести новый удар. И воины, охваченные ужасом, поняли, что их судьба предрешена. Им некуда бежать, негде спрятаться. Они обречены стать жертвами ярости дракона, пылью, развеянной по ветру. Ещё один удар, и дракон пускается ввысь, а потом удаляется прочь в другую сторону с острова. Принц Деймон следит за ним своим фиолетовым взором, хмурясь. Вначале он надеялся, что ему показалось, что это просто игра его разума, но чем выше поднимался дракон, чем отчетливее проступал в лучах заходящего солнца его серебристый окрас, тем сильнее крепло в Деймоне неприятное предчувствие. Среброкрылая. Это не мог быть никто другой. Он помнил её еще совсем молодым, когда та принадлежала его бабке Алисанне, а затем и племяннице. Помнил, как они вместе летали над морем, как Валейна смеялась от восторга, а Среброкрылая грациозно парила в потоках воздуха. Неужели… Неужели Визерис позволил своей дочери-жене летать так далеко? Одной? Зачем? — Пекло! С этим криком он рубит ещё триархов. Ярость захлестывает его, но это не просто ярость битвы. Это ярость от беспокойства, от страха за маленькую девочку, которую он видел совсем недавно, смеющейся и беззаботной. Ярость от мысли, что что-то могло случиться, что брат мог её отпустить слишком далеко, слишком рано. Солдаты вокруг замирают, видя его ярость, его нечеловеческую силу. Они знают, что лучше не попадаться ему под руку, не мешать его гневу. Деймон, словно вихрь, проносится сквозь строй врагов, оставляя за собой лишь разрушения и страх. Его мысли – только о Валейне, о Среброкрылой, о том, что он должен сделать, чтобы защитить их. «Что за..! Брат.» Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая поле брани в багровые тона. Запах крови, гари и разлагающейся плоти густо стоял в воздухе, въедаясь в ноздри и вызывая тошноту. Вороны уже слетелись на пир, карканьем нарушая мертвую тишину, воцарившуюся после яростной схватки. Земля была усеяна трупами. Воины в изорванных доспехах, с застывшими в предсмертной гримасе лицами, лежали вперемешку с павшими конями. Сломанные мечи, разбитые щиты и обломки повозок валялись повсюду, напоминая о недавней бойне. Победители, измотанные и окровавленные, бродили по полю, добивая раненых и обыскивая мертвых в поисках ценностей. Костры догорали, отправляя в небо клубы черного дыма. Уцелевшие знаменосцы собирали знамена своих домов, пытаясь хоть как-то организовать остатки войск. Слишком много жизней было отдано за эту землю. И хотя битва закончилась, война за Ступени была далека от завершения. Окровавленный Деймон, тяжело ступая, приблизился к шатру, который спешно устанавливали воины на новой, отвоеванной земле. Запах крови и пота висел в воздухе, смешиваясь с соленым бризом с моря. Морской змей заметил его и направился навстречу. Лицо его было суровым, но в глазах мелькнула искра уважения. — Битва была долгой, — проговорил усталым тоном мужчина, останавливаясь перед родственником, — Но она осталась за нами, — усталая усмешка тронула его губы. Деймон, скрестив руки на груди, кивнул. — Она была бы еще более долгой, если бы не твое вторжение. Взгляд Корлиса стал проницательным. — Значит, и мне не привиделось, — медленно произнес он, внимательно изучая лицо Порочного принца, — Как и не привиделся королевский флот, спешащий к нам на помощь. Сребровласый ничего не ответил, лишь криво усмехнулся, смотря на горизонт, где алели паруса прибывающих кораблей. Он знал, что за этой победой стоит не только его ярость, но и определённая игра, но сейчас, стоя на этой залитой кровью земле, он чувствовал лишь вкус победы, горький и пьянящий одновременно. — Среброкрылая и королевский флот, и направились все в одну сторону, — он качает головой, — И братец позволил своей жене-дочере отправиться на Ступени. — Таргариенская кровь, — пожимает плечами Морской змей, смотря на Порочного принца, — Видимо наша юная королева Валейна знает куда давить, чтобы получить свое. Деймон плотно поджал губы, растягивая их в тонкую летну. Ступени, упрямый рубеж, где кровь льется рекой уже не первое десятилетие. Корлис прав, таргариенская кровь – это упрямство, смешанное с честолюбием и каплей безумия. Валейна явно не собиралась никогда довольствоваться ролью тихой королевы, прибывающей всегда в Красном Замке подле мужа. Она жаждала большего. То, что он мог бы ей дать. И, похоже, Валейна нашла слабое место его брата. — Братец всегда был уступчив к женщинам, — Деймон усмехается, вспоминая хрупкую, но решительную Валейну, — Но Среброкрылая… Это уже серьезно. Значит, она убедила его, что этот поход стоит риска. Он поднимает взгляд на Корлиса, в глазах которого плещется тревога, которую он так пытался скрыть. — И что ты предлагаешь, старый Морской змей? Ждать, пока она не привезет головы всех пиратов Трех Шлюх? Или попытаемся вмешаться? — со стороны могло прозвучать так, словно он шутить, но на самом деле дело было гораздо глубже. Корлис вздыхает, его лицо кажется ещё более изможденным. — Королевский флот. Драконица королевы, — проговорил мулат, задумываясь, — Она направилась туда с благословением короля, не иначе. Вмешательство может обернуться против нас. Но и бездействовать я не могу. На кону судьба Ступеней. Деймон встает, подходит к обрыву и смотрит на перед собой, на далёкий тёмный остров, суровый и неприступный — Безлордный остров. — Тогда мы сыграем в свою игру, Корлис, — произнес он, сузив глаза от палящего закатного солнца, — Валейна хочет славы, признания – пусть её получит. Мы усилим флот, получим ещё одного дракона… — на устах заиграла хитрая усмешка, так и говорящая о том, что он уже принял решения и слова ничего не изменять, — Наведаюсь-ка я на Безлордный остров, друг мой.

***

На Безлордном острове, где время постепенно замедляло свой ход, стоял замок, который являлся временным пристанищем для семьи лорда Горго зе Рааза. Утреннее солнце, проникнув через высокие арочные окна, озарило одну из гостиных замков мягким, золотистым светом. Свет, играя на стенах, украшенными гобеленами с изображениями морских пейзажей и древних сражений, создает атмосферу тепла и уюта. На пол гостиной мягкое покрывало с изысканным узором, мебель из темного дерева, украшенная резьбой, придающая помещению аристократичный вид. В этой гостиной, наполненной светом и теплом, бегали двое маленьких детей. Девочка семи лет, с длинными темными волосами, собранными в аккуратные косы, перевязанные шелковой лентой, и мальчик пяти лет, с короткими кудряшками, носились между мебелью, смеясь и играя. Их смуглые лица светились радостью и беззаботностью, а глаза искрились от смеха. Оба были в легкой, но богатой одежде: девочка в шёлковом платье цвета морских волн с золотой вышивкой по краю, мальчик в тунике и штанах из тонкого льна цвета, украшенных серебряными нитями. — Догоняй! — кричала девочка, убегая от мальчика, который старательно пытался её догнать. Её голос звенел от радости, по всей гостиной разносился смех. — Я тебя догоню! — осмотрелся мальчик, запыхавшись, но не сдаваясь. Его маленькие ножки быстро перебирали по ковру, а руки были раскинуты в стороны, как будто он пытался обнять весь мир. Их смех и крики наполняли гостиную жизнью и весельем, создавая контраст с тишиной и спокойствием замка. Каждый их шаг, каждое взмах рук, каждый звонкий смех добавлял в атмосферу гостиной нотки беззаботности и счастья. В кресле, стоящем возле камина, заседал их отец — Горго зе Рааз. Его синие волосы, заплетенные в аккуратные косы, опустились почти до плеча, производя впечатление дисциплинированности и порядка. Он был высоким и статным, с мускулистым телосложением, отмеченным простым, но огненной одеждой из темно-синего шелка. В руках он держал книгу в кожаном переплете, внимательно читая её, но время от времени поднимая взгляд, чтобы посмотреть на своих детей. Горго был погружен в чтение, его лицо выражало серьёзность и интерес. Он читал медленно, вдумчиво, словно впитывая каждое слово. Его глаза, время от времени отрываясь от страниц, смотрели на детей с любовью и гордостью. Он следил за их играми, за их смехом, за их беззаботностью, и в его сердце теплилась надежда на то, что они всегда будут такими же счастливыми и свободными. Гостиная, освещенная солнцем, наполнялась звуками детского смеха, шорохом переворачиваемых страниц и мягким потрескиванием горящих в камине дров. Это было место, где семья Горго зе Рааза находилась в покое и радости, где они могли забыть о тревогах и заботах, наслаждаясь простой и радостной жизнью. В этом уголке мира, окруженном морем и тишиной, они могли быть просто семьей, наслаждаясь каждым мгновением, проводимым вместе. Всю идиллию, царившую в гостиной, разрушило внезапное появление женщины. Она вошла внезапно, словно холодный ветер, врывающийся в теплое помещение, мгновенно изменивший атмосферу. Её кожа была белой, такой же чистотой, как и первый снег, что было необычно на фоне жестоких лиц, детей и мужа. Эта бледность казалась неестественной для их местности, где солнце и море оставляли свой отпечаток на коже каждого жителя. Её волосы, ярко-красные, как пламя, были убраны в сложную прическу, что подчеркивало её холодную красоту. Глаза женщины излучали недовольство, как будто она была готова в любой момент высказать всё, что накипело в душе. Этой женщиной была Веспер, жена Горго зе Рааза. Она всегда была такая — резкой, холодной, недовольной. И омерзительно прекрасной. Её появление сразу нарушило спокойствие, и тихий смех детей, их радостные крики, стихли, уступив место напряжению. Дети замерли, как будто чувствуя, что присутствие матери принесло что-то тревожное. Веспер вошла в гостиную, её шаги были твердыми и уверенными, как будто она хотела своей конкурентоспособности. Она остановилась перед Горго, который, не отрываясь от книги, продолжал читать, как бы не замечая ее присутствия. Её глаза, полные раздражения, сверлили его, но он оставался неизменным, сохраняя спокойствие. — Получил ли ты послание от магистра Лиса? — спросила Веспер, её голос был холодным и требовательным, как будто она ожидала немедленного ответа. Горго, не поднимая глаз от книги, спокойно ответил: — Да, получил. — И что ты намерен делать? — продолжила Веспер. Голос стал еще более напряженным, как будто она была на грани взрыва. — Ничего, — ответил Горго, переворачивая страницу, — Отвечать не стал. Его спокойствие лишь усилило раздражение Веспер. Она сжала губы, сдерживая гнев, и ее глаза вспыхнули яростью. — Ты должен дать ответ немедленно! — голос Веспер прорезал тишину в гостиной, словно холодный ветер, врывающийся в теплое помещение. Она стояла перед мужем, её глаза горели недовольством и раздражением, а губы были сжаты в тонкую линию. Её ярко-красные волосы, убранные в сложную прическу, казались пламенем на фоне её бледной кожи, — Ты должен принять участие в этой войне! Это наш шанс взять своё! Горго, до этого момента сохранявший спокойствие, резко захлопнул книгу. Звук эхом разнесся в гостиной, заставив детей, замерших в вентиляции, вздрогнуть. Он поднял глаза на жену, и его, холодный и пронизывающий, словно прожег ее взгляд насквозь. В его глазах читалась смесь раздражения и усталости, как будто он был измотан бесконечными спорами и тревогами. — Веспер, — произнес он, старался говорить ровно, но в его голосе все же проскользнуло нотка напряжения, — Наше проживание здесь — это вынужденная необходимость. И я надеюсь, что скоро оно закончится, и мы сможем вернуться домой. Но это… — он сделал паузу, подбирая слова, по-видимому, пытаясь найти убедительные аргументы, — ...Это не моя война. Это война власти, и я не намерен ей мешать. Веспер вспыхнула, как пламя, разгоревшееся от малейшего дуновения ветра. Её глаза сверкнули, а щеки покрылись легким румянцем, усиливая ее возбуждение. Она сделала шаг вперед, казалось бы, приближаясь к мужу, но остановилась, осознав, что это бесполезно. — Неужели ты готов потерять все, едва твой брат сменил гнев на милость?! — выпалила она, — Ты задумывался о наших детях?! — она посмотрела на детей, стоящих с широко раскрытыми глазами, наблюдающих за сценой,— Если мы вернемся обратно, то они будут всего лишь дети брата лорда! Их будущее будет зависеть от милости твоего брата! Ты это хочешь?! Горго, не отводя взгляда от жены, ответил твердо, но в его голосе сквозила грусть и закат: — Я хочу, чтобы они были в безопасности. Это все, что для меня важно. Будущее их, их жизни — это всё, что имеет значение. Я не позволяю им рисковать ради амбиций, которые поглощают их мать. Веспер, словно ударенная невидимым кулаком, замерла. Ее глаза, полные гнева, теперь выражали смесь разочарования и боли. Она понимала, что спорить с женой бесполезно, но в ее сердце кипела обида и недовольство. — Ты всегда был таким, — произнесла она тихо, с горечью, — Всегда готов жертвовать ради других, но никогда не думаешь о себе и своей семье. Ты позволяешь другому решить нашу судьбу, но не готов бороться за неё сам. Горго, не ответив на её слова, тяжело произнес и отвернулся, снова открывая книгу. Но его мысли были далеко от страниц. Он думал о детях, об их будущем, о том, как обеспечить их безопасность в этом мире, полную опасности и интриги. Его сердце сжималось от боли и шума, но он знал, что должен оставаться твёрдым, ради них, ради их будущего. Гостиная, еще мгновение назад наполненная смехом и удовольствием, теперь казалась холодной и пустой. Дети, всё ещё стоявшие, переглянулись, словно пытаясь найти поддержку друг в друге. Их глаза были полны недоумения и страха, но они всегда считали, что должны быть значительными, ради своих родителей, ради своей семьи. В тишине, нависшей над гостиной после их разговора, внезапно раздался резкий стук в дверь. Все в комнате замерли, а затем медленно повернулись к двери. Слуга, стоявший на пороге, был бледен, его глаза широко открылись от воздуха, дыхание — прерывистое, как будто он побежал сюда изо всех сил. — Милорд, миледи, — выдохнул он, стараясь перевести дух, — На горизонте… На горизонте виден флот. И… — он запнулся, его голос дрогнул, — И дракон. Тишина, опустившаяся на гостиную, была оглушительной. Казалось, что даже воздух застыл. Горго зе Рааз, который до этого момента сохранял хладнокровие, вдруг побледнел. Его глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, что произошло на осознание неизбежного. Он медленно, как в трансе, поднялся с кресла, его движения были механическими, как будто он попытался осмыслить происходящее. — Будем готовиться к приему гостя, — приказал он, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная решимость. Он знал, что времени на раздумье нет. Веспер, услышав слова мужа, ужаснулась. Её глаза, полный страх и недоверие, устремились на него, как будто она не могла сработать в происходящем. Она пожала руки, чтобы унять дрожь, а губы дрогнули, когда она прошептала: — Ты… Ты примешь этих ублюдков? Ты действительно собираешься их принять? Горго, не отводя взгляда от жены, ответил твердо, но в его голосе сквозила грусть и закат: — Я приму людей, Веспер. В первую очередь, я встречаюсь с людьми. И ты, — он сделал паузу, его взгляд стал проницательным, — Должна быть гостеприимной хозяйкой, это твоя обязанность. Пожалуйста. Его слова прозвучали как приказ, но в них также была мольба. Он знал, что их будущее зависит от того, как они встретили этих «гостей». Он знал, что это не просто ублюдки, как ласково их называла его жена, а люди, которые могут решить свою судьбу. Веспер, всё еще дрожа от злости, но понимая значение момента, происходящего. Её глаза, полные гнева, но теперь и решимости встретились со взглядом мужа. Она знала, что должна быть сильной. Хотя бы ради себя. Веспер, поджав губы так, что они превратились в тонкую, бескровную линию, смотрела на мужа с таким видом, как будто пыталась прожечь его взгляд. Её глаза, полные гнева, разочарования и, возможно, даже обвинения в предательстве, не отрывались от него, пока Горго не поднялся с кресла. Его движения были медленными, но твердыми, как будто он собирался с подготовки перед неизбежным. Он взглянул на жену последним взглядом, в котором читалась мольба о понимание, а затем, резко развернувшись, вышел из гостиной. Его шаги были уверенными, как будто он знал, что делает, но в его осанке сквозила усталость. Оставшись одна, Веспер сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладонь. Она чувствовала, как гнев, смешанный с беспомощностью, поднимается внутри нее, как лава в вулкане. Её грудь вздымалась от тяжелого, прерывистого движения, а щеки открылись легким румянцем, что привело к её возбуждению. Она не могла подумать, что муж согласился принять так называемых гостей, и что их судьба теперь зависит от них. Это чувство беспомощности и злости разъедало её изнутри, словно кислота. Резко обернувшись, она устремилась к детям, которые смотрели на неё с широко раскрытыми глазами, наблюдая за происходящим. Они выглядели растерянными, как будто не совсем поняли, что происходит. Веспер, не сдерживая своего гнева, схватил сына за руку, сжав её так твердо, что мальчик вздрогнул и поморщился от боли. Она подтолкнула его к двери, её движения были резкими и порывистыми. — Идите к себе! — приказала она, ее голос был холодным и резким, как удар хлыста, — И не покидайте свои комнаты, пока я не разрешу! Девочка, старшая из детей, взяла брата за другую руку, как бы пытаясь защитить его и успокоить себя. Она посмотрела на мать с тревогой и недоумением, но не осмелилась возразить. Дети быстро вышли из гостиной, их маленькие фигурки исчезли за дверью, оставив Веспер одну с ее гневом и отчаянием. Оставшись в центре гостиной, Веспер смотрела на дверь, за которой скрылись дети, в её глазах были полные боли, злости и беспомощности. Она чувствовала себя одинокой, брошенной, как будто все, что она ценила, поникло. Её сердце сжималось от боли, а в горле стоял комок, который она никак не могла проглотить. Гостиная, ещё мгновение назад наполненное напряжением и страхом, теперь казалась пустой и холодной. Свет, проникающий через высокое окно, теперь казался бледным и беспощадным, словно подчеркивая ее одиночество. Веспер, стоя в центре комнаты, чувствовала, как внутри нее все сжимается от боли и гнева. Она знала, что должна собраться, что должна быть независимой, но в этот момент ей было трудно сдерживать свои эмоции. Сделав несколько коротких вздохов, она попыталась успокоиться, хотя её руки все еще дрожали. Она знала, что должна подготовиться к встрече с гостями, что должна быть гостеприимной хозяйкой, но в этот момент ей было трудно находиться с тобой. Она чувствовала, как внутри неё борются гнев и беспомощность, как будто два зверя, рвущихся в ожидании. Наконец, подняв голову, она направилась к выходу из гостиной. Её шаги были твердыми, хотя внутри всё кипело. Она знала, что должна быть сильной, ради своих детей, ради своей семьи. И, несмотря на свой гнев и боль, она была готова сделать все, чтобы защитить их, даже если в результате этой борьбы встретятся те, кто мог бы решить их судьбу. Выйдя из гостиной, Веспер в последний раз оглянулась назад, как бы прощаясь с чем-то необходимым. Затем, сжав челюсти, она направилась к своим обязательствам, готовая встретить будущее лицом к лицу, каким бы оно ни было.