Глава 33

Два года спустя. 113 год от З.Э

***

Хижина стояла на отшибе, в тени старых доков, где воздух пах солёной тиной, гнилыми канатами и той особенной, сладковатой прелью, что сочится из трюмов кораблей, приходящих из-за Узкого моря. Стены её, сложенные из грубого, неструганого дерева, покрылись за долгие годы чёрной, маслянистой копотью — от ламп, от очага, от бесчисленных свечей, что жгли здесь по ночам те, кто платил за час уюта среди этом доме. Пол скрипел под ногами, доски прогибались, и в щели между ними забилась вековая грязь, которую уже не вычистить никакой швабре. Окна пропускали свет мутно, с желтизной, и в этом свете даже молодые лица казались старыми. Девушка стояла в центре комнаты, и её пышные тёмно-русые волосы, недавно распущенные, падали на плечи тяжёлыми, влажными прядями: в них ещё не высох пот, смешанный с запахом его кожи, его бороды, его дыхания. На ней была лишь тонкая, выцветшая сорочка, сползшая с одного плеча, и в утренней прохладе её кожа покрылась мелкими, едва заметными мурашками. Она провела пальцами по его плечу, коснулась седых волос на его груди, открытой там, где расстегнутый дублет обнажал тёмную кожу, и тихо рассмеялась — негромко, почти беззвучно, одними губами. Её смех замер у самой его щеки, и она прикусила нижнюю губу, оставляя на ней следы зубов — привычка, оставшаяся с детства. — Зайдёте ночью вновь, м'лорд? — спросила она, и её зелёно-карие глаза, в которых плескались искорки того особенного, живого огня, что не гаснет даже после самых долгих ночей, смотрели на него с ленивой, почти хозяйский уверенностью. Корлис Веларион отстранился. Он поправил пояс, на которой был выгравирован морской конёк, герб его дома, и его пальцы, тёмные, с въевшейся под ногти корабельной смолой, задержались на пряжке, проверяя, надёжно ли застёгнута. — Нет уж, — ответил он, — Сегодня я должен провести ночь в замке, а не на корабельных верфях. Он говорил о Халле — городе, выросшем под стенами Дрифтмарка, где стучали молотки корабельных плотников с утра до ночи, и где даже в самую глухую ночь можно было услышать, как кто-то смолит днище или правит такелаж. Город, который он сам создал, превратив три убогих рыбацких деревушки в одну из лучших верфей Узкого моря. Город, который требовал его внимания каждую минуту, каждую секунду, не оставляя времени на отдых. Она рассмеялась: громче, чем прежде, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то от крика чаек, что кружили над гаванью. «Как же... Нужно ему появиться перед женой!». Её босые ступпи зашаркали по дощатому полу, когда она прошлась по хижине, касаясь пальцами всего, что попадалось на пути: края стола, залитого вином и воском, липкой поверхности зеркала, в котором её отражение расплывалось, как в воде, спинки стула, где висела его рубашка, ещё хранившая тепло его тела. У одного из столбиков, грубо отёсанных и врытых в земляной пол, она замерла, обхватила его руками и, слегка покачивая бёдрами, провела по нему всем телом медленно, как кошка, трущаяся о ножку стола в ожидании, когда ей бросят кусок рыбы. — Очень печально, — протянула она, — Я буду вас ждать, лорд Корлис. Она сделала ударение на его имени, выделив каждый слог, и в этом было что-то одновременно и шутливое, и почтительное, как у ребёнка, который дразнит взрослого, зная, что тот не рассердится. Веларион подошёл к столу. Свет масляной лампы, стоявшей на нём, метался, отбрасывая на стены огромные, искажённые тени, и в этой пляске света и тьмы его фигура казалась больше, чем была — почти великаном, сошедшим со страниц старых легенд о морских змеях. Он запустил руку под плащ, тяжёлый, из плотной, промасленной шерсти, пахнущий морской солью и дождём, и достал небольшой мешочек из грубой тёмно-коричневой кожи, туго затянутый у горловины ремешком. Мешочек был старый, потёртый на углах, и на нём ещё виднелись размытые пятна — то ли от вина, то ли от крови. Девушка замерла. Её зелёно-карие глаза, искрящиеся тем особенным, живым блеском, что бывает у женщин, которые знают себе цену, расширились, и в их глубине мелькнуло что-то: не жадность, нет, скорее то особенное, детское любопытство, с каким она когда-то, много лет назад, смотрела на отца, когда тот доставал из кармана засахаренные орехи. Она не шевелилась, только слегка подалась вперёд, словно её тело само, без её воли, тянулось к этому маленькому, неприметному свёртку, лежавшему на столе среди грязных тарелок и пустых бутылок. — Это тебе, — произнёс Морской змей. Он положил мешочек на стол, и металл внутри глухо звякнул: не медью, нет, и не серебром. Тяжёлым, божественно-тяжёлым звоном золота. Золота, которое пахло потом и кровью, золота, которое могло купить целый корабль, золота, которое могло купить её — на ночь, на месяц, на год. — Благодарю вас, м'лорд, — проговорила она после затянувшейся паузы. Девушка присела в шутливом поклоне; так, как приседают перед королями уличные актёры, изображая придворных дам, и в этом жесте было столько иронии, столько той особенной, насмешливой грации, что он не мог не усмехнуться. Затем она подошла к столу и взяла мешочек. Её пальцы, длинные и бледные, непривычные к такой грубой коже, сжались на нём, и она почувствовала под подушечками каждую монету, каждую выпуклость, каждый край, выбитый на золоте королевским монетным двором. — Не стоит, — ответил лорд Корлис. Он стоял, опершись спиной о стену, и смотрел на неё: на её волосы, растрёпанные и влажные, на её профиль, острый и красивый, на её руки, сжимающие мешочек с золотом. Его собственные руки, тёмные, с въевшейся под ногти корабельной смолой, висели вдоль тела, и в их неподвижности было что-то от усталого, старого хищника, который уже не охотится, но всё ещё помнит вкус крови. — Я делаю это потому, что обещал позаботиться о тебе твоей матери, Марильда, — добавил Веларион. Тишина, повисшая после этих слов, была тяжёлой, почти осязаемой. Слышно было, как за стенами хижины кричат чайки, как где-то вдалеке стучат молотки корабельных плотников, как скрипят канаты на мачтах стоящих в гавани кораблей. А в этой тишине её лицо, только что такое живое и насмешливое, вдруг окаменело, превратившись в маску — красивую, но мёртвую, как у статуй, что стоят в нишах хайтауэрских септ. — Да... — произнесла она, и в этом слове не было тепла, — Матушка. Она не добавила ничего больше. Не спросила, жива ли та, не поинтересовалась, где она сейчас, не сказала, помнит ли её лицо. Она просто стояла, сжимая мешочек с золотом, и смотрела куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь время — туда, где много лет назад другая женщина, такая же молодая и красивая, держала на руках маленькую девочку и обещала ей, что никогда не оставит. И не сдержала обещания. О своей матери Марильда знала немного. Ровно столько, сколько ей сочли нужным рассказать, и ни словом больше. Что была она шлюхой — не из тех, что работают на улице за медяк, а из тех, кого лорды снимают на ночь за серебряных оленей и даже золотых драконов. Что в одном из борделей Халла её ценили за гибкость и умение молчать, а потом, по приказу самого Морского Змея, отправили в столицу — прислуживать какой-то важной госпоже, имя которой Марильда даже не пыталась запомнить. И что каждый месяц, как по расписанию, в порт приходил корабль с письмом и деньгами — достаточно, чтобы Ганнар не жалел о том, что взял её на воспитание. Достаточно, чтобы у неё были чистое платье и тёплая постель. Но не достаточно, чтобы она когда-нибудь почувствовала себя нужной. Она не помнила матери. Совсем. Только смутный силуэт в мутном свете лампы — высокая женщина с пышными тёмными волосами, такими же, как у неё самой, и голос, низкий, чуть хрипловатый, напевавший что-то на незнакомом языке. С акцентом. И запах. Сладкий, приторный, с горьковатой ноткой — запах духов, которые шлюхи покупают в Лиссе, чтобы перебить вонь клиентского пота и дешёвого вина. Но это было давно. Так давно, что Марильда уже не была уверена, не выдумала ли она эти воспоминания. Отец... отцом она называла Ганнара. Высокого, жилистого мужчину с вечно красными от ветра глазами и руками, покрытыми сеткой старых шрамов — от ножа, от смолы, от канатов, которые он тянул ещё мальчишкой на верфях своего отца. Ганнар был владельцем трёх корабельных мастерских в Халле. Он взял её к себе, когда ей было меньше года — принесли в корзине, перевязанной старым парусом, и сказали: «Твоя, Ганнар. Или нет. А кому теперь разбирать?». Он не разбирал. Просто взял и вырастил. Был ли он её настоящим отцом — она не знала. И, может быть, не хотела знать. Может быть, он просто посчитал по месяцам, что ребёнок можео быть от него, а может — и сам был не уверен. Говорили, что мать работала в том самом борделе, куда он захаживал по молодости, и что она была красива, да так красива, что один из лордов заметил её и приказал прислать в столицу. Говорили, что Ганнар предлагал ей остаться, предлагал руку и кров — всё, что мог дать мастер с тремя верфями. Но она отказалась. Знала точно Марильда её имя — Шарра. Но Марильду любил отец. Это она знала точно. Потому что он гладил её по голове, когда она болела, хотя его руки, всегда такие грубые от работы, не умели быть нежными. Потому что он платил за её уроки с мейстером, хотя сам едва умел читать. Потому что когда какой-то пьяный матрос назвал её «шлюхиным отродьем», Ганнар сломал ему челюсть и вышвырнул в гавань, даже не спросив, кто тот такой. И потому что по ночам, когда ему казалось, что она спит, он сидел у её постели и смотрел на неё долго, молчаливо, с той особенной, мужской тоской, с какой смотрят на тех, кого боятся потерять. Она любила его в ответ. Любила по-своему: той тихой, ровной любовью, которая не нуждается в словах, потому что слова здесь лишние. Любила за то, что он ни разу не заставил её чувствовать себя чужой. За то, что не спрашивал, кому она улыбается по вечерам и почему возвращается домой только под утро. За то, что когда она пришла к нему и сказала: «Я хочу работать с тобой», он только вздохнул и ответил: «Делай что хочешь, Марильда. Я не твой сторож. Только береги себя. Для меня. Если можешь». Марильда взяла мешочек. Она уже хотела развязать ремешок, чтобы пересчитать золото, как вдруг за спиной скрипнула дверь. Она обернулась. Ганнар стоял на пороге, заслоняя собой утренний свет, и его фигура, высокая и сутулая, казалась особенно тёмной на фоне ослепительной полосы за его спиной. Он был в своей обычной одежде — грубой, пропахшей смолой и потом, с кожаным фартуком, на который он забыл повесить инструменты. Его лицо, обветренное и красное от вечного ветра, что дует в гавани, было спокойным, но в глазах, маленьких и серых, как зимнее море, Марильда прочитала то, что он не сказал: «Опять?». — М'лорд, — произнёс он, слегка склонив голову. Корлис Веларион, стоявший у стола, обернулся на звук. Его движения были неторопливыми, как у человека, который никуда не спешит и привык, что мир ждёт его. Он посмотрел на Ганнара, и в его взгляде не было ни презрения, ни снисхождения. Только то особенное, холодное спокойствие, с каким богатые смотрят на бедных, когда те делают всё, что от них требуется. — Не беспокойся, Ганнар, — произнёс Морской Змей, — Я доволен твоими кораблями. Убедился. Он перевёл взгляд на Марильду, но она успела заметить в его глазах то же, что и всегда: холодное любопытство, смешанное с той особенной, мужской оценкой, которая не нуждается в словах. Затем он поправил плащ и направился к двери. Ганнар отступил, пропуская его, и его лицо, обветренное и красное, не выражало ничего, кроме той привычной, застывшей почтительности, с какой люди его сословия смотрят на тех, кто стоит выше. Дверь закрылась. И в хижине снова стало темно. Марильда смотрела на отца. Ганнар стоял, не двигаясь, и его большие руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки. Он смотрел на неё. — Он оставил золото, — сказала она. Её голос был ровным, почти безразличным, и она сама не знала, зачем говорит это. Чтобы объяснить? Чтобы оправдаться? Или просто чтобы заполнить тишину, которая давила на плечи? Ганнар покачал головой. — Золото за твою честь он оставил, — ответил он. В его голосе не было злости. Не было и упрёка. Только тяжёлая усталость, с какой люди говорят о том, что уже не могут изменить. Он не добавил ничего больше, не спросил, много ли, не поинтересовался, когда он придёт снова, не сказал, что она должна быть осторожнее. Он просто стоял, глядя на неё, и в его серых глазах, мутных от вечной работы на ветру, было что-то, от чего у неё сжалось сердце. Марильда опустила глаза. Она не могла смотреть на него. Не потому, что боялась — Ганнар никогда не поднимал на неё руку. А потому, что знала: он прав. И это знание жгло её изнутри, как невыпитое вино, как слова, которые она никогда не скажет, как слёзы, которые она давно разучилась плакать. Марильда вышла из хижины, не оглядываясь. Утренний свет ударил в лицо, и девушка зажмурилась, привыкая к нему после полумрака. Воздух пах солью, рыбой и дешёвым табаком. Где-то в отдалении скрипели лебёдки, хрипло перекликались грузчики, звенели цепи — порт жил своей привычной, ни на миг не затихающей жизнью. А вдалеке, между штабелями досок и горами бочек, она увидела его — фигуру в тёмном плаще, удаляющуюся к замку. Морской Змей. Лорд Приливов. Человек, который платил золотом за её честь. Она смотрела ему вслед, и её рука сама собой легла на плоский живот — туда, где под тонкой, ещё не успевшей загореть кожей, едва заметно круглилось то, что она носила в себе уже третью луну. Срок был мал — так мал, что даже опытные женщины не всегда замечали. Но она знала. Знала с того самого утра, когда её вырвало над миской с похлёбкой, и Ганнар, ничего не спрашивая, просто молча подвинул к ней табуретку и велел сидеть, пока не пройдёт. Она не сказала ему. Не потому, что боялась. А потому, что не знала, что сказать. Она знала, чей это ребёнок — не единственного мужчины. — Не дури, — раздался за спиной голос Ганнара. Он взял её за локоть, так, что она не могла вырваться, и повёл обратно в хижину. Его пальцы, грубые и тёплые, сжимали её руку, и в этом прикосновении было что-то от тех далёких времён, когда он водил её за руку по верфям, показывая, где чинят корабли и почему нельзя ходить под стрелой крана. — Не стой на ветру, — добавил он, вталкивая её внутрь, — Заболеешь — кто лечить тебя будет? Я что ли? У меня корабли, Марильда. Корабли. А ты... ты сама по себе. Как и всегда. Она не ответила. Просто села на край кровати, сложила руки на коленях и уставилась в пол, где в щелях между досками забилась вековая грязь. Ганнар постоял за её спиной, потоптался, хотел что-то сказать, но не сказал. Только вздохнул и вышел, оставив её одну.

***

Лето в Королевском лесу стояло жаркое, знойное, напоённое густыми запахами нагретой хвои, прелой листвы и сладковатого дыхания цветущих кустарников, что теснились на опушках. Воздух дрожал над землёй, и в этой дрожи плавились далёкие очертания, делая лес похожим на застывшую, чуть размытую акварель. Солнечный свет пробивался сквозь густые кроны дубов и вязов, ложась на мягкий мох золотыми, искрящимися пятнами, и в этом призрачном, неверном освещении даже привычные тропы казались незнакомыми, полными скрытой, затаившейся опасности. Над лесной чащей поднималось марево: испарения нагретой земли смешивались с ароматом разогретой смолы, что сочилась из трещин на сосновых стволах, и с терпким духом дикого розмарина, растущего по краям Путеводной. В речной воде, тёмной и спокойной в это время года, отражались белые, пушистые облака, и казалось, что по дну плывут причудливые, невиданные рыбы. Где-то в отдалении куковала кукушка, и её монотонный, убаюкивающий крик сливался с треском цикад, разогревших свои крылья на вечернем солнце. Где-то в глубине, за поворотом, раздавались крики. Крики и смех, и ржание встревоженных лошадей, и топот копыт, сливающийся в единый дробный гул, который то затихал, то вспыхивал с новой силой, когда кто-то из всадников, увлёкшись погоней, нырял в чащу, обламывая ветки. Это была малая охота — только для избранных, для тех, кто имел право не спрашивать разрешения, а просто брать. Лорды и рыцари, их оруженосцы да несколько лучников из королевской стражи — все они, растянувшись цепью, прочёсывали лес в поисках дичи. В стороне, привязанные к толстым стволам старых дубов, стояли запасные лошади, их гривы, мокрые от пота, слиплись, и на боках вздулись вены, готовые лопнуть от напряжения. С них сняли сёдла, и теперь на спины были наброшены лишь легкие попоны, отгоняющие слепней, что кружили в воздухе с назойливым, монотонным жужжанием. Оруженосцы, молодые парни в красных куртках с золотой вышивкой на воротниках, переговаривались вполголоса, поглядывая в ту сторону, где за деревьями скрылась королева. Им не разрешали следовать за ней. Впереди всех, не сбавляя скорости, летела серебристая фигура. Валейна пригнулась к шее коня, её чёрный кожаный дублет туго обтягивал плечи, и при каждом резком движении из-под плотной ткани проступали очертания мышц. Дублет был мужским, на несколько размеров больше, чем нужно, но она не заказывала женский. Ей нравилась эта одежда, не стеснявшая движений и не мешавшая дышать в полную грудь. В ней чувствовалась свобода, которой не давали шёлк и кружева. Сапоги из мягкой кожи обхватывали её ноги ниже колена, и в них она была похожа на мальчишку. Лук висел у неё за спиной. Тетива была натянута ещё с утра, и сейчас колчан, полный стрел с чёрным оперением, бился о бедро, мешая, но она не обращала на это внимания. Всё её внимание было приковано к оленю, крупному, с ветвистыми рогами, что метался между стволами, то исчезая в густой тени, то выскакивая на свет, и каждый раз, когда он менял направление, она следовала за ним, не давая ни себе, ни ему передышки. Следом, растянувшись неровной цепью, скакали остальные. Тиланд Ланнистер, пригнувшись к луке седла, то и дело оглядывался по сторонам, проверяя, не потерял ли кого из виду. За ним, чуть поодаль, держался Джейсон Ланнистер — брат-близнец, такой же золотоволосый, но более грузный, с красным от быстрой скачки лицом и шумным, прерывистым дыханием. Он то и дело покрикивал на своего коня, осаживая его, и в его голосе слышалось раздражение; то ли на животное, то ли на себя за то, что не мог поспеть за королевой. Сир Лионель Стронг, мастер над законами, ехал в хвосте, его грузная фигура колыхалась на каждом ухабе. Но главным среди них был сир Трев Отхарт. Белый плащ, накинутый поверх лёгкого кожаного доспеха, развевался за его плечами, и в этом развевающемся полотнище было что-то от крыльев огромной птицы, преследующей добычу. Он не кричал — он приказывал, но его голос тонул в топоте копыт и треске сучьев, и всадники, увлечённые погоней, не обращали на него внимания. Только иногда он вырывался вперёд, пытаясь загородить дорогу королеве, но Валейна каждый раз ловко ускользала, находя лазейку там, где, казалось, её не было. — Ваше Величество, остановитесь! — крикнул он в очередной раз, но сребровласая даже не обернулась. Валейна подстегнула коня, и тот, взвизгнув, рванул вперёд. Мелькали стволы, ветки хлестали по лицу, по рукам, оставляя на коже красные полосы, но она не замечала ничего, кроме оленя: его тёмной, лоснящейся спины, его лёгких, почти невесомых прыжков, его страха, который она чувствовала каждой клеткой своего тела. Это была охота. Не ради мяса, не ради трофея. Ради того мгновения, когда время останавливается и остаётся только ты и дичь, и ветер, и этот бешеный, ослепляющий бег. Ради того, чтобы забыть, кто ты есть, и стать просто всадницей, мчащейся сквозь чащу, без титулов, без обязанностей, без груза королевской власти, что давил на плечи тяжелее любых доспехов. Олень свернул вправо, и она последовала за ним, не раздумывая, не гадая, куда он выведет. Сзади послышались крики: кто-то ругался, кто-то звал, кто-то пытался догнать, но голоса быстро таяли, теряясь в лесном шуме. Валейна не сбавляла скорости. Она знала, что делала. Они вылетели на другую опушку неожиданно. Здесь пахло иначе, не хвоей и сыростью, а сухой травой и нагретой землёй, и в этом запахе было что-то от покоса, от летнего полдня, когда даже тени не спасают от зноя. Олень, обезумев от страха и усталости, заметался, пытаясь уйти обратно в лес, но она уже натягивала тетиву. Она слышала, как скрипит дерево, как пальцы, привыкшие к пергаменту и серебряным кубкам, сжимают оперённое древко. Она видела, как вздымаются бока зверя, как темнеет его шерсть от пота, как наливаются красным выпученные глаза. Стрела сорвалась с глухим, коротким свистом. Ветер шевельнул чёрное оперение, и на мгновение Валейне показалось, что она промахнулась, что олень метнётся в сторону и исчезнет в чаще, и всё придётся начинать сначала. Но стрела вонзилась в шею зверя чуть выше лопатки, и олень, вздрогнув всем телом, сделал несколько нелепых скачков. Он бежал, и кровь стекала по его шкуре, оставляя на земле тёмные капли. Потом ноги его подкосились, и он рухнул на бок, взбив копытом облако сухой земли. Трава вокруг окрасилась в багряный цвет. Валейна потянула поводья, пытаясь развернуть коня, но тот, разгорячённый бешеной скачкой, не слушался. Он кружил на месте, храпел и вставал на дыбы, и она уже чувствовала, что вот-вот потеряет равновесие, когда сбоку послышался топот. Тиланд Ланнистер вынырнул из-за деревьев как призрак. На его дублете, тёмно-зелёном, расшитом золотыми львами, там, где ткань натянулась на плечах, выступили тёмные пятна пота. Он тяжело дышал, и в его глазах, устремлённых на королеву, мелькнуло что-то похожее на страх. — Держитесь! — крикнул он и, поравнявшись с её конём, схватил под уздцы, осаживая животное. Конь замер, судорожно вздрагивая всем телом, но Тиланд не отпускал, продолжая сжимать поводья. Его пальцы побелели от напряжения, и на лбу выступила испарина, смешанная с дорожной пылью. Он смотрел на коня, на его закатившийся глаз, на вздувшиеся вены на шее, и что-то шептал, успокаивая, хотя вряд ли животное понимало человеческие слова. Его собственный конь, уставший не меньше, тяжело дышал и косил глазом на хозяина, но стоял смирно, только изредка переступал с ноги на ногу. Валейна выдохнула. Глубоко, шумно, всей грудью. И этот выдох был похож на смех. Она чувствовала, как сердце колотится в груди, как кровь стучит в висках, как всё тело дрожит от пережитого напряжения. Но вместе с дрожью приходило и другое — странное, почти болезненное облегчение. Она была жива. Ланнистер перевёл на неё взгляд, и в его изумрудных глазах, устремлённых на королеву, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но в следующее мгновение его конь, тоже уставший от долгой скачки, споткнулся о корень, и Тиланд, не удержав равновесия, полетел в сторону. Он упал на сухое сено, что в прошлом году свозили на эту поляну для королевских конюшен и так и не выбрали. Сено было жёстким, колючим, пропитанным запахом лета и пыли, и когда Валейна, попытавшись удержаться в седле, рухнула следом, облако мелкик частиц поднялось в воздух, сверкая на солнце. Валейна лежала рядом с ним, чувствуя, как ломаются под лопатками сухие стебли, и смеялась. Не сдерживаясь, не прикрывая рот рукой, не думая о том, как это выглядит со стороны. Её смех был громким, звонким. Серебристые волосы рассыпались по сену, и в них запутались мелкие колоски и былинки, и на одном из них, прямо над ухом, застрял крошечный, едва заметный василёк, вырванный с корнем. Королева смотрела в небо: высокое, бесконечное, где облака, похожие на белые паруса, медленно плыли куда-то на запад. И ей было хорошо. Хорошо, как не было уже много месяцев, а может быть, и лет. Хорошо, потому что конь не сбросил её, и стрела не пролетела мимо, и Тиланд оказался рядом, когда она нуждалась в помощи. Хорошо, потому что сено кололось сквозь кожу, и ветер трепал волосы, и никого из придворных не было рядом — никто не смотрел, не оценивал, не шептался за спиной. Только лес вокруг, да этот смешной, перепачканный в трухе лорд, что лежал рядом и, кажется, начинал злиться. Тиланд, выбираясь из вороха сухой травы, стряхивал с себя сено. Оно сыпалось с его дублета, с рукавов, с волос, и он, досадливо морщась, пытался вытащить из-за ворота особенно колючий стебель. Его золотые волосы были полны сухой листвы и мелких семян, и в этом он казался смешным, совершенно не похожим на мастера над кораблями, чьё имя произносили с трепетом в торговых портах. Сено забилось ему за пояс, под рукава, даже за голенища сапог, и он, чертыхаясь, пытался отряхнуться, но каждое движение поднимало новое облако пыли. — Ваше Величество, вы... — начал он, но она перебила: — Тише, лорд Тиланд. Лежите и наслаждайтесь. — Чем? — спросил он, подозрительно косясь на неё. — Летом, — ответила Валейна, продолжая тихо смеяться, — Летом. Она закрыла глаза. Её ресницы, длинные и светлые, лежали на щеках, и на одной из них, чуть выше скулы, темнела тонкая, едва заметная царапина — след от ветки, которую она не заметила в пылу погони. Её грудь медленно поднималась и опускалась, и на губах играла улыбка. Тиланд тоже рассмеялся. Он запрокинул голову, глядя в голубое небо, и его смех смешался с её смехом, и в этом звуке не было ни капли придворной фальши, ни тени расчёта. Только усталость от бешеной скачки, только облегчение от того, что всё обошлось. Он лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, отпуская напряжение, которое он носил в себе все эти дни, недели, месяцы. Рядом с ним лежала королева. — Вы улыбаетесь, — заметил он, повернув голову. — А вы нет? — спросила она, не открывая глаз. — Вы же видите. Они лежали так, пока вдалеке не послышался топот копыт, и голос сира Трева, обеспокоенный и сердитый, не позвал: — Ваше Величество! Вы здесь? — Интересно, — голос её прозвучал лениво, почти сонно, — Если их не позвать, они поедут дальше? Тиланд повернул голову. Его золотые волосы, всё ещё полные мелких колосков и сухой трухи, рассыпались по сену, и в них запутались крошечные, почти незаметные семена, похожие на блёстки. Он смотрел на Валейну снизу вверх, и в его изумрудных глазах, устремлённых на неё, мелькнуло что-то тёплое, но тут же исчезло, спрятавшись за привычной маской почтительной вежливости. — Думаю, — мягко произнёс он, — Лучше позвать. Валейна пожала плечами. Жест был едва заметным. Она не ответила. Валейна смотрела в небо — высокое, бесконечное, где облака, похожие на белые паруса, медленно плыли куда-то на запад. На одно из них, большое, пушистое, с золотыми краями, упал луч заходящего солнца, и оно засветилось изнутри, точно огромный фонарь, подвешенный к небесному своду. Королева подумала, что если бы она могла, то легла бы на это облако и уплыла далеко-далеко, туда, где никто не знает её имени, где нет ни королевства, ни долга, ни этой вечной, изматывающей борьбы за власть. «Подальше от всех проблем. И людей». Тиланд поднялся первым. Он встал на колени, стряхивая с дублета остатки сена, и протянул ей руку. Валейна взяла его руку. Её пальцы легли в его широкую ладонь, и на мгновение между ними пробежало что-то. Кожа Тиланда была тёплой, чуть влажной, и на подушечках его пальцев Валейна почувствовала мозоли — следствие того, что лорд Ланнистер не только считает корабли в портах, но и иногда берётся за вёсла, когда решает отдохнуть в тиши. Это открытие почему-то обрадовало её, хотя она не могла объяснить, почему. Она позволила ему помочь ей подняться. Сено посыпалось с её дублета, с рукавов, с сапог. Валейна отряхнулась: несколько быстрых, хлёстких движений, от которых чёрная кожа заскрипела, и провела рукой по волосам, вытаскивая застрявшие колоски. Один из них, особенно длинный, запутался в серебряной пряди, и она дёрнула, раздражённо морщась, но колосок не поддавался, только сильнее спутал волосы. — Да чтоб тебя, — прошептала королева сквозь зубы. Волосы сейчас напоминали ворох льняной кудели: спутанные, сбившиеся, полные сухой травы и мелких, колючих семян. Она попыталась распутать узел пальцами, но только сильнее запутала, и нахмурилась, чувствуя, как раздражение поднимается где-то в груди, мешая тому безмятежному покою, что ещё минуту назад наполнял её. В этот момент из-за деревьев вынырнули всадники. Первым выехал сир Трев Отхарт. Его белый плащ, изорванный в нескольких местах низкими ветками, развевался за спиной, и на лице, обветренном и красном от быстрой скачки, застыло выражение, в котором смешались облегчение и едва сдерживаемое раздражение. Его доспехи покрылись слоем дорожной пыли, и в одном месте, на нагруднике, темнело свежее пятно — видимо, какая-то птица не рассчитала силы и врезалась в грудь всадника, когда он нёсся сквозь чащу. Лошадь его храпела, с ноздрей срывались клочья белой пены, и на боках вздулись вены. За ним, чуть поодаль, держались остальные. Джейсон Ланнистер сжимал поводья так, что костяшки его пальцев побелели. Сир Лионель Стронг, тяжело дышащий, с прилипшей ко лбу прядью тёмных волос, держался в хвосте. Несколько рыцарей помоложе, чьи лица прятались в тени надвинутых капюшонов, образовали полукруг. — Ваше Величество! — воскликнул сир Трев, спешиваясь. Он едва не запутался в стременах, когда спрыгивал, и его белый плащ облепил спину, делая его похожим на уставшую птицу, которая слишком долго летала без отдыха. Но Валейна стояла перед ним — живая, невредимая, только вся в сене и сухой траве, и на её губах играла та самая насмешливая улыбка, от которой у белого плаща каждый раз сводило скулы. — Всё в порядке, — ответила королева. Её голос был ровным, спокойным, ни единой нотки смущения или вины, — Просто испачкались. Она повернулась и подошла к своему коню. Животное, уже успокоившееся и даже начавшее щипать траву на краю поляны, подняло голову и шумно выдохнуло, косясь на хозяйку влажным, тёмным глазом. Грива его, мокрая от пота, слиплась, и на боках, там, где седло натирало кожу, выступили тёмные, влажные пятна. Валейна провела рукой по его морде и принялась проверять подпругу. Конь всхрапнул, переступил с ноги на ногу, но она удержала его. — Похоже, нам всё же понадобится повозка, — заметила Валейна, кивнув в сторону трофея. Олень лежал на боку, его тёмная шерсть уже начала тускнеть, и вокруг головы, где стрела рассекла кожу, собрались мухи. Кровь, ещё не успевшая засохнуть, блестела на его шее, и в этом блеске было что-то жуткое. Рога его, ветвистые, с острыми концами, уткнулись в землю, и на одном из них, чуть выше основания, темнела засохшая смола. — Не потащишь же его в седле, — добавила Валейна и отвернулась, принимаясь поправлять стремена. Джейсон Ланнистер, всё ещё сидевший в седле, усмехнулся. Он смотрел на брата — на его волосы, полные сена, на его дублет, покрытый сухой трухой, на его лицо, на котором, несмотря на все попытки сохранить достоинство, застыло выражение нашкодившего мальчишки. — Тиланд, ты бы ещё венок из колосьев сплёл. Королеве на голову. Для полноты картины. В его голосе звучала братская насмешка, с какой старшие подкалывают младших. Ланнистер-младший бросил на брата недовольный взгляд. Его пальцы, только что отряхивавшие рукава, замерли, и на лице его мелькнуло то выражение, с каким люди сдерживаются, чтобы не сказать лишнего. — Не завидуй, Джейсон, — ответил он так же ровно, — Твоя очередь будет. Всему своё время. Валейна, уже закончившая с подпругой, подняла голову. Она переводила взгляд с одного брата на другого: такие похожие, и такие разные. — Если обмен кошачьими любезностями закончен, то, милорды, не желаете ли вернуться в замок? Королева отвернулась и легко, с кошачьей грацией вскочила на коня. Животное всхрапнуло, переступило с ноги на ногу, но Валейна удержала его. Пыль, поднятая её сапогами, осела, и она, поправив лук за спиной, окинула поляну последним взглядом. Солнце уже почти село, и лес за её спиной потемнел, превратившись в сплошную стену теней. Лето кончалось. Но сегодня, в этот короткий миг, оно казалось вечным.

***

Малый вход в Красный замок был не парадным — закопчённая арка, выходившая на грязный, вытоптанный двор, где вечно стояли телеги с дровами и брёвна для кухонных очагов. Здесь не было ни позолоченных гербов, ни резных колонн, ни приветливых стражников в блестящих доспехах. Вместо этого — запах прокисшего пива, конского навоза и мокрой шерсти, смешанный с вонью из кухонных отбросов, что свозились сюда по утрам и вывозились только к вечеру. Стены, покрытые толстым слоём вековой копоти, казались чёрными даже в солнечный день, а пол, выложенный грубым, нетесаным камнем, вечно хлюпал под ногами. В этот ранний час у малого входа выстроилась очередь. Небольшая, человек в двадцать, но достаточная, чтобы перегородить проход и заставить ругаться слуг, которые пытались протиснуться внутрь с корзинами и вёдрами. Здесь были всякие — тощие, опухшие от недоедания мужики с землистыми лицами и мутными глазами; бабы в рваных платках, прижимающие к груди завёрнутых в тряпьё младенцев; несколько подростков с острыми, настороженными взглядами, готовых вцепиться в любого, кто попытается обойти их в очереди. Все они пришли на набор. На ту самую грязную работу, за которую лорды платят медью, а делают теми, кто слишком беден или слишком глуп, чтобы отказаться. Ульф плелся в хвосте, понурившись, и голова его гудела после ночи, проведённой на сырой земле у стен таверны, откуда его вышвырнули сегодня на рассвете. В кармане не было ни гроша: даже на кусок хлеба не хватило бы, если бы хлеб был, а хлеба не было. Было только отвращение во рту и пустота в желудке, такая острая, что она почти перебивала похмелье. Его снова пнули под зад. В который уже раз. Вышвырнули из очередной ночлежки, потому что нечем было платить, потому что работа, которую он находил, никогда не длилась дольше седмицы, потому что язык у него был острый, а руки — ленивые. Или не ленивые, а просто не привыкшие к тому, чтобы таскать мешки и выгребать навоз, когда можно было сидеть в тёплой таверне, пить дешёвое пойло и слушать, как какой-нибудь заезжий певец горланит про подвиги лордов и прекрасных дам. Он остановился у входа, оглядел очередь и вздохнул. Идти было некуда. Дорога вела только сюда — в эту вонючую арку, где какой-то жирный слуга в переднике отбирал людей, как крестьяне отбирают скот на ярмарке. Руки у Ульфа были. Это правда. Большие, жилистые, с толстыми пальцами и обломанными ногтями. её. Другой вопрос — как работать. Он не был силён. Не был вынослив. Не был тем, кто готов с утра до ночи таскать тяжести за горсть медяков, которых едва хватит на ночлег и миску похлёбки. Но выбора не было. Совсем. Либо сюда, либо обратно на улицу, где его либо прирежут за медный гроут, либо скормят собакам, когда он заснёт в какой-нибудь подворотне. — Следующий, — рявкнул слуга, и очередь качнулась. Ульф подошёл, когда дошла его очередь. Его пропустили не потому, что он выглядел надёжнее других, а потому, что жирный слуга, мельком глянув на его руки, кивнул. Руки были. Значит, сгодится. — Имя? — спросил слуга, не глядя. — Ульф, — ответил он. Слуга чиркнул что-то на обрывке пергамента. — Работа тяжёлая, — предупредил слуга, даже не подняв глаз, — Таскать мешки, ящики, дрова. Носить воду на кухню. Чистить конюшни, если понадобится. Платить будут раз в седмицу. Медью. Согласен? Ульф колебался. Он хотел спросить, много ли этой меди, хотел спросить, будет ли крыша над головой, хотел спросить, не заставят ли его работать в выходные дни, когда можно было бы отдохнуть и пропить заработанное. Но вместо этого он только вздохнул и кивнул. — Согласен, — сказал он. Слуга кивнул в сторону двери, куда уже прошли несколько мужчин. Их выбрали. Его тоже выбрали. Ульф шагнул в темноту, и дверь за ним захлопнулась. Внутри пахло иначе — не навозом и помоями, а той особенной, кислой вонью, что исходит от немытых тел, столпившихся в душном помещении. Здесь было темно, только пара масляных ламп чадили на стенах, и в этом чаде лица казались бледными, почти больными. Он встал в угол, прислонившись к шершавой, холодной стене, и сложил руки на груди. — А жрать давать будут? — спросил он, не надеясь на ответ. Слуга, что впустил их, усмехнулся. Коротко, грязно, обнажив жёлтые, редкие зубы. Он стоял, подбоченясь, и его жирное лицо покрылось мелкими каплями пота. — Конечно. То, что под ноги упадёт, то твоё. Пока руки не отрубят. Он рассмеялся, а Ульф скривился. Он не знал, что ему делать — улыбнуться в ответ или сплюнуть на пол. Вместо этого он просто опустил голову и уставился в пол, где под ногами, в щелях между камнями, забилась вековая грязь. «Руки не отрубят», — подумал он, — «Руки нужны. А вот пальцы... пальцы могут и отрубить, если что не так сделаешь. Или если под горячую руку попадёшь. Или если кто из лордов в плохом настроении будет». Он вздохнул и замер в ожидании, когда начнётся работа. Но пока внизу оборванные люди торговали своей усталостью за медяки и жидкую похлёбку, над Красным замком царило иное движение — властное, рассчитанное на сотни глаз, что смотрели снизу вверх, задрав головы. Небо над Королевской Гаванью в этот час было чистым, только вдалеке, у горизонта, копились тяжёлые, лиловые тучи, предвещая ночную грозу, но здесь, над шпилями Твердыни Мейгора, царила прозрачная, хрустальная голубизна. И в этой голубизне кружили они. Караксес — алый, яростный, с расправленными крыльями, что бросали на город чёрные тени. Его рёв был низким, и в этом звуке слышалась не просто сила, а та особенная, мужская гордость, которая не нуждается в одобрении. Всадник на его спине, Деймон, даже не держался за поводья, сидел расслабленно, почти лениво, и его серебристые волосы развевались на ветру, делая его похожим на древнего бога, сошедшего со страниц валирийских свитков. Рядом, чуть уступая в размахе крыльев, но не в грации, летела Сиракс. Жёлтая, сверкающая на солнце, переливающаяся золотом и янтарём, она была прекрасна той особенной красотой, что не кричит о себе, но заставляет сердца биться чаще. На её спине — Рейнира. Принцесса пригнулась к шее драконицы, и в её позе, в том, как она направляла Сиракс, чуть касаясь поводьев, чувствовалась та же уверенность, что и у дяди. Та же сталь в глазах. То же презрение к тем, кто остался внизу. Они не просто летали. Они соревновались. Кто выше, кто быстрее, кто резче развернётся над Драконьим Логовом, заставив драконоблюстителей внизу хвататься за посохи и молиться всем богам, чтобы эти двое не столкнулись в воздухе. Караксес, поддав вперёд, резко взмывал вверх, и Сиракс, раздражённо рыкнув, бросалась следом, догоняя, почти касаясь его хвоста. Потом принцесса вырывалась вперёд, делая мёртвую петлю над самой высокой башней, и Деймон, смеясь, бросал вызов. В их полёте не было ни капли той скучной, церемониальной торжественности, с какой обычно летают члены королевской семьи, демонстрируя себя народу. Была игра. Дерзкая, опасная, прекрасная. За эти два года они стали неразлучны. Вопреки всему — словам Визериса, который устало просил дочь не позорить его и не якшаться с дядей так явно; вопреки мольбам Валейны, требовавшей от сестры отступить, пока не поздно; вопреки неловким намёкам Алисенты и ледяным взглядам Отто Хайтауэра, которые могли бы остановить любого, но не их. Деймон и Рейнира всегда были вместе. На завтраках — он садился рядом, она кланялась ему с той особенной, почтительной насмешкой, от которой у придворных шла кровь носом. На пирах — они перешёптывались над кубками, и их смех, низкий, заговорщицкий, перекрывал болтовню десятка лордов. На прогулках — по двое, впереди всех, и их лошади шли так близко, что стремена почти касались друг друга. Они были невыносимы. Невыносимы для всех, кто пытался их разлучить. Валейна въехала во двор. Её конь, уставший после долгого перехода, шумно выдохнул, опуская голову, и она, легко спрыгнув на землю, подняла глаза к небу. Она смотрела на них. На Караксеса и Сиракс, которые, сделав очередной круг, начали снижаться, и в этом снижении было что-то от победного шествия — медленного, величественного, рассчитанного на то, чтобы все, кто внизу, запомнили: они здесь. И они вместе. Валейна замерла. В её груди поднималась не боль, нет, скорее старая знакомая горечь, с которой она уже давно научилась жить. Деймон снова распустил свои сети. Вначале была Гейль — тихая, незаметная, погубленная его любовью и его жестокостью. Потом — она сама, тогда ещё девочка, доверчивая и глупая, поверившая, что он может дать ей свободу. И теперь — Рейнира. Её сестра. Наследница Железного трона. Женщина, которую отец, словно случайность, сделал единственной опорой династии. Та, чтт желает свободы. Она отвела взгляд. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох через рот так, как учат мейстеры, когда нужно унять дрожь в руках. Грудная клетка расширилась, рёбра заскрипели, и воздух, сухой и тёплый, наполнил лёгкие. Горечь осталась. Валейна знала, что ничего не изменит. Знала, что бесполезно просить, требовать, умолять. Рейнира была взрослой женщиной, и она сделала свой выбор. Как когда-то сделала свой выбор и сама Валейна. Валейна выдохнула. Открыла глаза, и взгляд её упал на въезжающих во двор братьев Ланнистеров. Тиланд и Джейсон в этот раз скакали рядом, их золотые головы блестели на солнце, и лошади, уставшие не меньше, чем конь королевы, шли шагом, фыркая и тряся мордами. За ними, чуть поодаль, тянулись остальные всадники, но Валейна не смотрела на них. Она смотрела на Тиланда: на то, как легко он держится в седле, как его пальцы, затянутые в перчатки, сжимают поводья, как плечи разворачиваются, когда он замечает её взгляд. Она улыбнулась. Коротко, едва заметно, только уголками губ, а потом ступила под своды Красного замка. Внутри пахло иначе, чем во дворе — воском, которым натирали полы, старым камнем, впитавшим века, и той особенной, едва уловимой пряностью, что сочилась из высоких медных курильниц, расставленных в нишах. Её сапоги, покрытые дорожной пылью, глухо стучали по каменным плитам, и этот стук разносился под высокими сводами, заставляя придворных, сновавших по своим делам, оборачиваться. Она шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через ступени, не глядя под ноги. Серебристые волосы, рассыпавшиеся по плечам, развевались за спиной, и в них всё ещё запутались мелкие колоски. Придворные расступались перед ней, кланяясь кто низко, кто лишь слегка склоняя голову, и их глаза, полные любопытства и осуждения, скользили по её фигуре, отмечая каждую деталь: и пыль на сапогах, и порванный рукав, которым она зацепилась за ветку в лесу, и неуставший, ещё не успевший отдышаться вид. Валейна не обращала на них внимания. Её взгляд был устремлён вперёд, туда, где бесконечная лестница вела в верхние покои. Она знала, что они смотрят, эти лорды и леди, что замирали на полпути, провожая её взглядами, и знала, о чём они шепчутся. О её неподобающем виде. О её вызывающей манере держаться. О том, что королева ведёт себя как простолюдинка, как наёмница, как... Впрочем, ей было всё равно. Совсем. Она поднялась на очередной пролёт, когда что-то заставило её замедлить шаг. Прямо перед собой, там, где лестница делала поворот, она заметила движение. Две пары фиолетовых глаз выглядывали из-за балясин, сверкая в полумраке, как у кошек, затаившихся в засаде. Одни глаза — светлые, почти прозрачные, обрамлённые тёмными прядями, что выбились из-под чепчика. Другие — тёмные, глубокие, с длинными, загнутыми ресницами, обрамлённые серебром, таким же, как у самой Валейны. — Мама! — воскликнула Мейлис, и её звонкий голосок разнёсся под каменными сводами, заставив нескольких придворных внизу замереть. Валейна ускорила шаг, почти взбегая по ступеням. Девочки ждали её на верхней площадке. Две маленькие фигурки в обрамлении тяжёлых, тёмных гобеленов. Мейлис, старшая, трёх лет, была одета в красивое платьице из плотного фиолетового шёлка, расшитого серебряными нитями по подолу и рукавам. Ткань была дорогой, с мелким узором, и в этом узоре, если присмотреться, угадывались драконьи головы, сложенные в замысловатый орнамент. Её тёмные волосы были аккуратно расчёсаны и убраны под тонкую кружевную наколку, из-под которой выбивались непослушные пряди, обрамляя круглое лицо. На ногах крошечные туфельки с серебряными пряжками, и одна пряжка, видимо, расстегнулась, болтаясь на ремешке. Рядом с ней, чуть поодаль, стояла Дейнис. Двухлетняя девочка была босиком. На ней было только ночное белое платье, предназначенное для сна, сейчас казалось неуместным среди каменных стен и строгих придворных. Ткань, мятая и сползшая с одного плеча, открывала бледную ключицу, и подол, слишком длинный, волочился по полу, собирая пыль. Её серебристые волосы были растрёпаны. — Мама, ты привезла? — спросила Мейлис, подбегая и хватая мать за руку. Её глаза, широко открытые, сияли нетерпением. Она показала на рукава своего платья, — Привезла лису? Смотри, сюда, на рукава, я хотела, чтобы рыжий мех... как у лисы... ну, помнишь? Валейна опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с дочерью, и её губы тронула улыбка. — Привезла, — сообщила королева, — Точнее, лорд Лионель её подстрелил. Пока шкуру не сняли, но... — она провела пальцем по носу дочери, — Терпение, моя радость. Всему своё время. Мейлис захлопала в ладоши, и её смех, звонкий, колокольчиковый, разлетелся по лестнице. — Идёмте наверх, — сказала Валейна, поднимаясь. Она взяла девочек за руки. Мейлис — за правую, цепко, её маленькие пальцы сжались вокруг материнской ладони с той особенной, собственнической хваткой, с какой дети держат то, что боятся потерять. Дейнис — за левую, но её ладошка была вялой, сонной, и она, зевая, тёрла глаз свободной рукой. — Дейнис, а почему ты не одета? — спросила Валейна, глядя на младшую дочь. Девочка моргнула, посмотрела на своё ночное платье, потом на мать, и её лицо приобрело то выражение, с каким дети говорят о чём-то совершенно очевидном, но непонятном взрослым. — А я не хотела одеваться, — ответила она просто. И добавила, словно объясняя что-то само собой разумеющееся, — Я спать хотела. Мейлис, шагавшая по другую сторону, фыркнула. — Её спать пытались уложить, — сообщила русоволосая матери, — Нянька уже раз пять приходила. А она убежала. Валейна изогнула бровь. Этот жест, такой знакомый, такой таргариенский, заставил Мейлис на мгновение замереть на полуслове. Королева перевела взгляд на старшую дочь. — Вот так, — протянула сребровласая, — Тогда, если мне не изменяет память, ты тоже должна быть в постели. В своё время. В своей комнате. Под своим одеялом. Мейлис открыла рот, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Её щёки порозовели, и она опустила глаза, уставившись на свои туфельки. Её пальцы, сжимавшие материнскую ладонь, слегка ослабили хватку. — Но я... я хотела встретить тебя, — пробормотала она, — Ты же приехала. Я знала. Валейна не ответила. Она только сжала ладошку дочери чуть крепче. Они повернули за угол и двинулись по длинному коридору, где высокие окна выходили на внутренний двор. Впереди, в конце коридора, виднелась Твердыня Мейгора — массивная, неприступная, хранящая в своих стенах детские комнаты, где горели свечи и пахло молоком, и где няньки, должно быть, уже заждались, ворча и покачивая головами. — Надеюсь, ваши братья ничего не успели сделать и послушно пошли на занятия, — произнесла Валейна, не оборачиваясь, — Дейнис, пожалуйста, поторопись. Маленькая девочка, всё ещё сонная, спотыкаясь, засеменила быстрее, её босые ступни шлёпали по холодным каменным плитам, и этот звук разносился под высокими сводами, смешиваясь с шелестом юбок Мейлис и глухим стуком материнских сапог. Они шли по коридору. Сумрачному, несмотря на яркое солнце за окнами, потому что тяжёлые гобелены, изображавшие охоту и битвы, поглощали свет, оставляя лишь узкие, дрожащие полосы, что тянулись по полу от стрельчатых окон. Тени от этих полос падали на лица, делая их чужими, почти неузнаваемыми, и в этой игре света и тьмы было что-то от старых, забытых легенд, где герои бродят по лабиринтам, не зная, что ждёт их за поворотом. Валейна остановилась. Она не услышала шагов — Отто Хайтауэр, должно быть, вышел из покоев короля мгновение назад, и теперь его фигура, высокая, прямая, облачённая в тёмно-зелёный дублет, замерла в нескольких шагах от неё. Десница стоял в полосе света, падавшей из окна, и в этом свете его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось особенно бледным. Только глаза с той особенной внимательностью, что отличает людей, привыкших всё замечать и ничего не показывать, скользнули по её фигуре и замерли на мгновение, оценивая. Он заметил её. Конечно, заметил. — Добрый день, Ваше Величество. — Добрый, лорд Отто, — ответила Валейна. Она не сделала шага ни вперёд, ни назад. Стояла, не снимая руки с перил, и её пальцы, бледные, с коротко остриженными ногтями, слегка сжались на холодном камне. Девочки замерли рядом, чувствуя, как изменилось настроение матери. Дейнис, зевнув, прижалась к её ноге, а Мейлис, наоборот, выпрямилась, вскинула подбородок и уставилась на десницу с детской настороженностью. — Удачная охота, Ваше Величество? — спросил Отто. Он смотрел на её дублет, на пыль, на сухие колоски в волосах, и в его взгляде читалось всё: и неодобрение, и высокомерное презрение. — Удачная, — согласилась Валейна, — Лорд Тиланд помог. Отто изогнул бровь. Жест был едва заметным, но королева уловила его— и внутренне усмехнулась. — Лорд Тиланд, — повторил он, словно пробуя имя на вкус, — Ланнистеры, как я погляжу, везде успевают. Он не добавил ничего больше. Не нужно было. Намёк был ясен, и Валейна, услышав его, почувствовала, как где-то в груди закипает глухое раздражение. Этот человек всегда умел найти слова, которые ранили, не оставляя следов. Говорил вежливо, учтиво, но в каждом его слове таилась игла, проникающая в самые уязвимые места. — Ваше Величество, — произнёс Хайтауэр после короткой паузы, — Нам нужно поговорить о делах. Валейна нахмурилась. Тонкие, серебристые брови сошлись к переносице, и на лбу, гладком, без единой морщинки, залегла едва заметная складка. Она смотрела на десницу, и в её фиолетовых глазах, устремлённых на него, мелькнуло что-то. Она знала, о чём он хочет говорить. Знала, что этот разговор неизбежен. И всё же каждый раз, когда он начинался, внутри неё поднималось сдерживаемое желание развернуться и уйти, не слушать, не отвечать, не давать ему ни капли своего времени. — Хорошо. Девочки, идите прямо. Она отпустила руки малышек, и Мейлис, взяв сестру за руку, повела её вперёд, к детским покоям. Дейнис не сопротивлялась, только оглянулась на мать, и в её больших, фиолетовых глазах, устремлённых на Валейну, мелькнуло что-то похожее на тревогу. Но она ничего не сказала. Только покорно зашагала рядом с сестрой, её босые ступни шлёпали по камням. Валейна подошла к деснице. Просто прошла рядом, и Отто, чуть замедлив шаг, двинулся в ногу с ней. Их сапоги стучали в унисон, и в этом размеренном, почти ритмичном звуке было что-то от похоронного марша. Они шли по коридору, минуя гобелены, статуи, редких придворных, что, завидев эту пару, поспешно сворачивали в боковые проходы, не смея поднять глаз. — О чём вы хотели поговорить? — спросила Валейна, не глядя на него. Отто выдержал паузу. — Желательно о том, что ваша сестра сблизилась с принцем Деймоном, а ваш отец вновь доверяет ему. Валейна нахмурилась. — И что? — спросила она. Лорд Отто покачал головой. — Ваше Величество, — обратился к ней мужчина, — Мы оба знаем, что вы не самая последняя фигура. Данная ситуация не столько касается вас, сколько... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...задевает. Валейна остановилась. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза, а он стоял, выдерживая этот взгляд. — Задевает? — в её голосе зазвучала презрительная нотка, — Лорд Отто, вы ошибаетесь. Меня мало что задевает. Уже давно. Она отвернулась и пошла дальше, не дожидаясь его ответа. Отто, помедлив мгновение, двинулся следом. — Если вы так считаете, — произнёс он, и в его голосе не было ни обиды, ни разочарования. Только спокойная, уверенная насмешка человека, который знает, что время работает на него, — Тогда придётся мне заняться тем, чтобы вновь вернуть вашего отца в нужное русло. Валейна остановилась. Она обернулась, и её фиолетовые глаза, устремлённые на десницу, сузились, став похожими на две аметистовые щели, в которых затаилась опасность. Серебристые волосы, рассыпавшиеся по плечам, колыхнулись от резкого движения, и несколько сухих колосков, всё ещё запутавшихся в прядях, упали на каменный пол, оставшись лежать там, где их никто не подобрал. — Как вы относитесь к тому, чтобы убрать от двора принца Деймона? — его голос прозвучал в тишине коридора. Валейна задумалась. Она стояла неподвижно, не двигаясь, только ветер, тянувший из окна, шевелил её волосы, и тени от высоких арок падали на её лицо, делая его то светлым, то тёмным. Её пальцы, бледные, с коротко остриженными ногтями, лежали на пряжке пояса, и костяшки побелели от напряжения. Она смотрела на Отто, и в её голове, в этом стремительном, бешеном водовороте мыслей, проносились обрывки воспоминаний, лиц, слов. Деймон. Рейнира. Их смех, их полёты, их шепоты на пирах, их взгляды, которыми они обменивались, когда думали, что никто не видит. Она вспомнила, как два года назад, стоя на этом же самом месте, смотрела в небо, где кружили Караксес и Сиракс, и думала о том, что дядя снова распустил свои сети. Вначале Гейль. Потом она сама. Теперь — Рейнира. Уголки её губ слегка приподнялись. Но этот жест не был улыбкой — он был похож на судорогу, на движение, с каким люди пытаются сдержать крик, когда боль становится невыносимой. Её губы дрогнули, приподнялись на долю мгновения и снова опустились, оставив после себя лишь тонкую линию, в которой не было ни радости, ни надежды. — Пройдёмте в мои покои, лорд Отто, — произнесла она, и в её голосе не было вопроса. Это был приказ. Сребровласая развернулась и зашагала вперёд, не оглядываясь, и Отто, помедлив лишь мгновение, двинулся следом. Покои Валейны встретили их полумраком и запахом сушёных трав, что висели пучками под потолком, отгоняя ночных насекомых. Тяжёлые шторы из тёмно-синего бархата были задёрнуты, пропуская лишь тонкие, дрожащие полоски света, что ложились на пол золотыми, извилистыми змеями. Мебель стояла так, как будто её расставляли много лет назад и с тех пор не сдвигали ни на дюйм. На стенах висели гобелены, изображавшие сцены из древней валирийской истории: драконы, парящие над городами с белыми стенами; короли с серебряными волосами, принимающие дары от крестьян; битвы, в которых пламя пожирало корабли и воинов. Валейна прошла к круглому столу, стоявшему в центре комнаты, и села на один из стульев, жестом приглашая Отто занять место напротив. Стол был из полированного чёрного дерева, и в его поверхности, гладкой, как зеркало, отражались её пальцы, лежавшие на столешнице. Она смотрела на десницу, и в её фиолетовых глазах, устремлённых на него, не было тепла. Только холодное, выжидающее спокойствие. Отто сел. Его движения были неторопливыми. Он положил руки на стол и поднял на королеву свои глаза. — Мы оба хорошо знаем принца Деймона, — начал десница, — Он самоволен. И именно поэтому он обязательно ошибётся. А вместе с ним и ваша сестра. Валейна молчала. Она смотрела на него, и её лицо, освещённое сбоку дрожащим светом свечи, казалось высеченным из мрамора. — И как вы собираетесь избавиться от него? — поинтересовалась Таргариен. — Об этом я и пришёл поговорить, — ответил Отто. Валейна кивнула. Её голова, опущенная в глубокой задумчивости, медленно поднялась, и она посмотрела ему прямо в глаза. — Хорошо, — произнесла девушка, — Тогда у меня есть одно условие. Она замолчала. Валейна смотрела на Отто, и в её глазах, устремлённых на него, мелькнуло что-то: не страх, нет, скорее то особенное, женское предупреждение, с каким матери говорят с теми, кто может угрожать их детям. — Вы не посмеете и помышлять о том, чтобы навредить мне и моим детям. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Отто отрицательно покачал головой. — Ваше Величество, — проговорил Хайтауэр, — Я никогда такого не думал. И тем более не делал. Валейна усмехнулась. Коротко, горько, без тени веселья. — Не думали? — переспросила она, — А тот унизительный осмотр, лорд Отто? А слова моему отцу о том, что я могла быть неверна, пока находилась на Ступенях? — она сделала паузу, давая ему время осознать, о чём она говорит, — Я знаю и о том, что вы пытались договориться с мейстером Меллосом, чтобы я более не могла родить. Вам повезло, что это была природа моего тела, а не его снадобья. Она кивнула. — Я знаю, — повторила она, — Деймон мне поведал ещё тогда, два года назад. Отто молчал. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас казалось особенно бледным, почти прозрачным, и только пальцы, сплетённые в замок, слегка дрожали, выдавая ту внутреннюю бурю, что бушевала в нём. Он не оправдывался. Не отрицал. Только смотрел на неё, и в его зелёных глазах, устремлённых на королеву, мелькнуло что-то похожее на уважение. — Хорошо. Валейна потянулась к кувшину с вином, стоявшему на столе, и налила в два кубка. Вино было тёмным с рубиновыми отблесками, и оно пахло вишней и старой древесиной. Она пододвинула один кубок к Отто, второй взяла сама. — Тогда... — произнёс лорд-десница, поднимая кубок, — За наш временный мир. Валейна поднесла кубок к губам. Вино было терпким, и оно обожгло горло, оставив после себя тепло, которое она не чувствовала. Она смотрела на Отто поверх кубка, и в её фиолетовых глазах, устремлённых на него, не было ни вражды, ни дружбы. Только холодное, трезвое понимание того, что этот союз временный, и что когда-нибудь он закончится.

***

Они шли по коридору Твердыни Мейгора. Двое, тесно прижавшись плечами, и их смех, громкий, беззаботный, разносился под каменными сводами, заставляя слуг и придворных, попадавшихся навстречу, поспешно отступать к стенам, прижимаясь к холодному камню, как испуганные мыши. Тени от высоких стрельчатых окон падали на пол длинными полосами, и в этих полосах их фигуры казались призрачными, почти нереальными — двумя видениями из старой легенды, которую никто уже не помнил, но все боялись забыть. Деймон, как всегда, был в тёмном дублете из жёсткой кожи с серебряной вышивкой на воротнике и рукавах. Его коротко остриженные серебристые волосы блестели в свете масляных ламп, и в этом блеске было что-то от морской пены, от лунной дорожки, что тянется через ночное море. Он шёл чуть впереди, размахивая руками, и в каждом его жесте, в каждом повороте головы чувствовалась та особенная, хищная грация, что сводила с ума женщин и бесила мужчин. Рейнира шествовала рядом, её лицо раскраснелось от смеха, и на щеках, чуть выше скул, выступил девичий румянец, который делает женщин моложе, беззащитнее. Серебристые волосы, рассыпавшиеся по плечам, развевались при каждом шаге, и в них, в этих тяжёлых прядях, запутались мелкие, едва заметные блики. На ней было простое, но изящное платье цвета морской волны, расшитое серебряными нитями по подолу и вороту. Не наследница Железного трона, принцесса, а просто девушка, гуляющая с любимым дядей по бесконечным коридорам старого замка. В её глазах, фиолетовых, с длинными ресницами, не было той привычной настороженности, с какой она всегда смотрела на придворных, на отца, на сестру. Было что-то другое — детская доверчивость и женская уверенность, которая появляется только тогда, когда чувствуешь себя в безопасности. — Ты слишком много говоришь, — бросил Деймон, оборачиваясь и глядя на неё с усмешкой, от которой у придворных дам перехватывало дыхание. Он остановился, пропуская её вперёд, и его рука легла на её плечо, — И слишком мало слушаешь. Плохая привычка для будущей королевы. — А ты, дядя, — парировала Рейнира, не сбавляя шага. Она повернулась к нему, и её платье, струясь, обвило её ноги, открывая щиколотки, — Слишком много думаешь о себе. И слишком мало о других. Плохая привычка для человека, который хочет дожить до старости. Деймон расхохотался. Громко, запрокинув голову, и в этом смехе было столько жизни, столько мужской уверенности, что Рейнира, глядя на него, почувствовала, как тепло разливается по её груди, согревая даже те уголки души, которые давно остыли. Он схватил её за руку — не грубо, но и не нежно, так, как хватают тех, с кем не боятся быть откровенными, — и потянул вперёд, заставляя её идти быстрее. — Догоняй, племянница, — сказал он, — А то я подумаю, что ты стара для моих шуток. — Я никогда не буду старой для твоих шуток, дядя, — ответила Рейнира. Они шли дальше. Мимо гобеленов, на которых застыли в вечном движении всадники и звери — их лица, вышитые цветными нитями, смотрели на проходящих с той особенной, печальной мудростью, какая бывает у тех, кто уже не может изменить свою судьбу. Мимо статуй древних королей с потрескавшимися от времени лицами — в их каменных глазах застыла вековая усталость, и казалось, что они вот-вот заговорят, но молчали, потому что говорить было уже не о чем. Мимо окон, в которые лился золотой свет уходящего дня, окрашивая их лица в тёплые, медовые тона, и в этом свете их тени, длинные, изломанные, тянулись по полу, сливаясь в одну. Рейнира чувствовала себя так, будто сбросила с плеч тяжёлую, давящую ношу, которую носила годами — ношу наследницы, ношу долга, ношу вечного ожидания, когда же она наконец сможет стать собой. С ним, с Деймоном, она забывала о титулах, о приличиях, о том, что её каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд обсуждаются сотнями людей. Она была просто Рейнирой. Девушкой, которая смеётся над его плоскими шутками, которая не боится его резкого языка, которая отвечает на его дерзость ещё большей дерзостью. С ним она чувствовала себя свободной. Свободной, как ветер, что гуляет над Черноводной, свободной, как драконы, что кружат над городом, свободной, как никогда не была и, возможно, никогда не будет. — Знаешь, — сказал он, внезапно останавливаясь и поворачиваясь к ней лицом, — А ты хороша, когда не думаешь о том, как бы не оступиться. Когда просто... идёшь. Как сейчас. Он протянул руку и коснулся её щеки: легонько, почти невесомо, провёл пальцем по скуле, по линии челюсти, задержался на мгновение у уголка губ. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, с мозолями от поводьев и рукояти меча, и в этом прикосновении было столько того, что она не смела назвать даже в мыслях. Рейнира, вместо того чтобы отшатнуться, как того требовали приличия, только улыбнулась. — Ты слишком много позволяешь себе, дядя. — А ты слишком мало, племянница, — парировал Порочный принц, — Тебе бы расслабиться. Иногда. Не всё время быть принцессой. — А кем же мне быть? — поинтересовалась девушка, убирая руки за спину. — Просто Рейнирой, — Деймон пожал плечами, — Девушкой, которая смеётся, когда ей смешно. Которая злится, когда её злят. Которая... — он сделал паузу, и его фиолетовые глаза, устремлённые на неё, потемнели, став почти чёрными в полумраке коридора, — Которая живёт, а не выполняет чью-то волю. Они пошли дальше. Их голоса, сначала громкие, постепенно стихали, превращаясь в тихий, доверительный шёпот, в котором смешивались шутки и полунамёки, воспоминания и планы. Деймон рассказывал о какой-то стычке на Ступенях, о том, как его дракон, Караксес, едва не сжёг собственный корабль, и Рейнира смеялась, запрокидывая голову, и её смех разносился под сводами, заставляя эхо вторить ей. Сребровласая смеялась не краснея, иногда отвечала ему такими же неподобающими шутками, и он, глядя на неё, удивлённо поднимал брови, а потом смеялся пуще прежнего. — Ты становишься опасной, Рейнира, — тихо, почти издевательски прошептал мужчина, подступая ближе, — Очень опасной. — Я всегда была опасной, дядя, — сребровласая хитро сверкнула своими глазами, — Просто ты не замечал. «Какая идилия», — подумалось Валейне, что стояла за приоткрытой дверью своих покоев, приоткрытой достаточную, чтобы видеть, но не быть увиденной. Свет из коридора падал на её лицо узкой полосой, и в этой полосе её фиолетовые глаза, устремлённые на дядю и сестру, блестели, как два раскалённых угля, готовых вот-вот вспыхнуть. Пальцы сжимали край двери с такой силой, что суставы побелели. Губы её были плотно сжаты, превратившись в тонкую линию, в которой не было ничего, кроме горечи, что копилась годами, с каждым днём, с каждым часом, с каждым ударом сердца. Она смотрела, как он наклоняется к Рейнире, как что-то шепчет ей на ухо, и та смеётся — звонко, беззаботно, как тогда, в детстве, когда они прятались от нянек в богороще и падали в кучи сухой листвы, и их смех, сливающиеся в один, разносился под белыми ветвями чардрева. И в этом смехе, в этом жесте, в том, как его рука скользит по её плечу, было что-то такое, что заставляло кровь в жилах Валейны стынуть, превращаясь в ледяную, неподвижную воду. «Ты сам виноват, Деймон», — думала она, глядя на его широкую спину, на его серебристые волосы, на то, как он, поворачиваясь к племяннице, касается её руки, и та не отводит её, не отстраняется, только улыбается, — «Ты сам выбрал этот путь. Ты сам оттолкнул меня. Ты сам сделал всё, чтобы между нами больше ничего не было. Ты хотел свободы? Ты получил её. Но цена, Деймон, цена — это я». Она перевела взгляд на Рейниру: на её раскрасневшееся лицо, на её смеющиеся глаза, на то, как она, забыв о приличиях, кладёт руку на плечо дяди, и в её груди, где-то глубоко, под рёбрами, заныло что-то похожее на старую рану, которую кто-то нечаянно задел, и она снова закровоточила, хотя казалось, что уже зажила. Её пальцы сжали край двери ещё сильнее, и ногти, коротко остриженные, впились в дерево. «И ты, Рейнира», — продолжала она в своих мыслях, — «Ты, которая знала, что он сделал со мной. Ты, которая видела, как я страдала. Ты, которая держала меня за руку, когда я плакала, и обещала, что никогда не предашь. Ты, которая предала меня! И ты пошла к нему. Не задумалась. Не спросила себя: правильно ли это? Что будет с сестрой? Что будет со мной? Тебе было всё равно. Как и всегда». Валейна смотрела, как они удаляются. Их шаги постепенно затихали, и скоро они исчезли за поворотом, оставив после себя лишь шлейф духов. Королева стояла за дверью, и её пальцы, только что сжимавшие край, разжались. Она сделала шаг назад, в полумрак своих покоев, и прикрыла глаза. Веки её дрожали, и на ресницах блестели едва заметные капли. Она откладывала свои обиды. Душила их, запирала глубоко внутри, надевала улыбку, когда нужно было улыбаться, и молчала, когда хотелось кричать. Она пыталась простить — сначала его, потом её, потом всех, кто так или иначе столкнул её в эту пропасть, из которой она, казалось, никогда не выберется. Она помнила их смех, их взгляды, их слова. Помнила, как Деймон, тогда, в лесу, сжимал её плечи, и она чувствовала, что падает, и никто не мог её удержать. Помнила, как Рейнира, приходя к ней в спальню, говорила: «Так будет лучше, Валейна. Поверь мне». И она верила. И была обманута. Но они не заслужили прощения. Никто из них. «Они первые столкнули меня в пропасть», — подумала Валейна, открывая глаза. В её фиолетовых глазах, устремлённых в пустоту, горел тот самый холодный огонь, который не греет, но может сжечь дотла, — «Они толкнули меня, и я упала. Так низко, как только можно упасть. Я лежала на дне, и надо мной был только мрак, и я думала, что это конец. Но это не был конец. Это было начало. Я поднялась. Я выбралась». Валейна подошла к столу. На нём стоял кувшин с вином. Девушка налила себе полный кубок, не глядя, и поднесла его к губам. Вино обожгло горло, оставив после себя тепло, которое она не чувствовала. Она сделала глоток. Потом ещё один. И ещё. В её голове, в этом стремительном, бешеном водовороте мыслей, проносились обрывки воспоминаний, лиц, слов. Деймон. Рейнира. Их смех, их полёты, их шепоты на пирах, их взгляды, которыми они обменивались, когда думали, что никто не видит. Деймон, который когда-то смотрел на неё так же. Деймон, который когда-то касался её лица теми же пальцами. Деймон, который когда-то обещал ей свободу, а вместо этого дал только боль. «Теперь мой черёд. Теперь я решаю, кому падать, а кому подниматься. Теперь я — та, кто держит свет». Она стояла у стола, и вино в её кубке отражало пляшущие тени от лампы, и в этом отражении было что-то от её души — такой же тёмной, такой же густой, такой же полной горечи и огня. Валейна подняла кубок, глядя на него сквозь алую жидкость, и на её губах появилось то, что можно было назвать улыбкой.

***

Мейлис радовалась. Её светлое лицо сияло детской радостью, которая не знает границ, не ведает сомнений и не нуждается в оправданиях. Она стояла на коленях посреди своей спальни, прямо на толстом ворсистом ковре, и её белое ночное платье с кружевной отделкой по вороту и рукавам, расползлось по полу широким облаком, в котором она казалась маленьким призраком, сошедшим со страниц старых сказок. Волосы её, тёмно-русые, были растрёпаны после сна. Перед ней, на полу, среди осколков фиолетовой скорлупы, лежал он. Маленький ящер с чешуёй цвета глубоких сумерек, такой крошечный, что поместился бы на двух сложенных ладонях взрослого мужчины. Его чешуйки, ещё мягкие, не успевшие затвердеть, блестели в свете масляных ламп, переливаясь всеми оттенками фиолетового — от бледного, почти прозрачного, до тёмного, густого, как ночное небо над Узким морем. Крылья его, ещё слабые, не расправленные до конца, лежали вдоль тела, и в них, в этой нежной, почти невесомой перепонке, просвечивали тонкие, как паутина, прожилки. Глаза, большие, фиолетовые, с вертикальными, как у кошки, зрачками, смотрели на мир с той особенной, настороженной внимательностью, какая бывает у существ, которые только что вылупились и ещё не знают, кому можно доверять, а кого бояться. Он переступал с лапы на лапу, его коготки царапали каменный пол, оставляя на нём едва заметные следы. Осколки скорлупы, разбросанные вокруг, хрустели под его весом. Мейлис затаила дыхание, боясь спугнуть это чудо, и её глаза лихорадочно блестели. Джейхейрис стоял за спиной сестры. На нём был синий камзол и штаны, заправленные в сапоги, которые он натянул на босу ногу. Он смотрел на дракона спокойно, без той восторженной жадности, что читалась на лице сестры, но в уголках его губ, в том, как они слегка приподнялись, угадывалась тихая радость. Его фиолетовые глаза следили за каждым движением маленького ящера. Дейнис топталась с ножки на ножку. Её босые ступни шлёпали по каменному полу, и от этого звука осколки скорлупы вздрагивали, подпрыгивали, раскатывались в стороны. На ней было то же самое ночное платье, что и на Мейлис, только меньше, и на подоле, там, где ткань касалась пола, уже образовались тёмные, влажные пятна. Она смотрела на дракона широко раскрытыми глазами, и в её взгляде, устремлённом на маленькое, чешуйчатое существо, не было страха. Только то особенное, детское любопытство, с каким смотрят на всё новое, незнакомое, опасное. — Ваше Величество, это произошло так неожиданно! — воскликнула нянька, женщина лет сорока с добрым, круглым лицом и руками, покрытыми сеткой мелких морщин. Она стояла у двери, нервно теребя край передника, и её голос взволнованный, разносился по комнате, заставляя дракона настороженно поворачивать голову. В её глазах, устремлённых на королеву, читалось то особенное, почтительное восхищение, с какой простые люди смотрят на тех, кто им не ровня, но кого они всё равно любят. Валейна, вошедшая в комнату мгновение назад, кивнула. — Да, да, — в её голосе не было ни удивления, ни радости, только то особенное, материнское понимание, что не нуждается в словах. Она подошла к детям, и её тень, длинная, изломанная, легла на пол, накрывая и Мейлис, и дракона, и осколки скорлупы. Королева замерла. Она смотрела на этого малыша, и уголки её губ дрогнули. Это не было улыбкой — этот жест был похож на почти незаметный трепет, с какой люди смотрят на чудо, даже когда они видели их сотни раз. Она наклонилась к дочери, и её рука легла на тёмно-русую макушку. — Поздравляю тебя, — гордо произнесла Валейна, — Теперь тебе надо усерднее учить валирийский, чтобы он тебя понимал. Мейлис подняла на неё сияющие глаза. Её лицо, ещё хранившее следы сна — лёгкую припухлость век и розовые, едва заметные полоски от складок подушки — сияло той чистой радостью, которая не знает сомнений. — Я только проснулась, — затрепетала сребровласая, — А он уже... уже вылупился! Я ничего не слышала! Я спала, а он взял и... Она не договорила. Слова кончились, и вместо них из её груди вырвался счастливый вздох, с каким люди смотрят на исполнение самых заветных желаний. Валейна обернулась к Шарре, стоявшей у двери с той самой, привычной невозмутимостью, с какой она встречала любые новости — и хорошие, и плохие. — Отправь кого-нибудь в Драконье логово, — сказала королева, — За драконоблюстителем. Шарра кивнула и бесшумно исчезла за дверью, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый запах лаванды. Королева снова наклонилась к дочери и поцеловала её в щеку: долго, нежно, так, как целуют тех, кого любят больше жизни. Её губы ощутили тепло детской кожи, и Валейна закрыла глаза, вдыхая сладковатый запах. Затем она выпрямилась и перевела взгляд на старшего сына. — А где Эйгор? — перевела сребровласая тему, поняв, что не заметила одного из детей. Джейхейрис молчал. Он смотрел на мать, и в его фиолетовых глазах, устремлённых на неё, мелькнуло что-то: не ответ, нет, мужская вина, с какой старшие братья чувствуют себя ответственными за тех, кто младше. Валейна не стала ждать. Она и так знала: её материнское чутьё подсказывало ей, где сейчас этот мальчик с его вечно насупленными бровями и сжатыми кулаками. Снова детское сердце её сына задето. Снова он где-то там, в одиночестве, пытается справиться с болью, которую не умеет назвать, потому что слова для неё ещё не придумали. Будь то комната, в которой он сидит, забившись в угол, потому что его яйцо не проклюнулось, потому что мейстер Меллос сказал, что оно остыло, потому что брат по отцу, Эйгон, со своим выбраном драконом — да, шестилетнему Эйгону повезло было найти в короткой поездке на Драконий Камень своего дракона, названного Солнечным Огнём, — и насмешливым ртом, каждый раз напоминает ему об этом. Валейна поджала губы. Её лицо стало твёрдым, почти каменным, и только в глазах мелькнуло что-то — не страх, нет, скорее та материнская решимость, с которой она всегда шла к своим детям, когда они нуждались в ней. И знала, что должна пойти к нему. Не потому, что он просил. А потому, что она — его мать.

***

Эйгор сидел в кресле, нахмурившись. Его серебристые волосы падали на лоб тяжёлыми, непослушными прядями, и он то и дело сдувал их, раздражённо морщась. Его руки, маленькие, с ещё не огрубевшими пальцами, лежали на подлокотниках, и костяшки побелели от того, как сильно он сжимал резное дерево. Опочивальня короля была просторной, но в этот ранний час она казалась особенно сумрачной. Тяжёлые шторы из тёмно-алого бархата были задёрнуты, пропуская лишь тонкие, дрожащие полоски света, что ложились на пол золотыми, извилистыми змеями. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахами ладана, лечебных мазей и той особенной, сладковатой прели, что всегда сопутствует долгой болезни. Визерис прошёл от своего рабочего стола к креслу, в котором замер мальчик. Движения его были медленными, осторожными — каждый шаг давался с трудом, и в том, как он опирался на здоровую руку, чувствовалась та усталость, что копилась годами, с каждым днём, с каждой бессонной ночью. Он опустился на стул напротив сына, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Его лицо с чётко проступающими скулами и синеватыми тенями под глазами было спокойным, но в глубине фиолетовых глаз, устремлённых на мальчика, таилась та печаль, с какой старики смотрят на детей, зная, что те повторят их ошибки. — Ты пропустил завтрак, — произнёс Визерис, и в его голосе, тихом, чуть хрипловатом, не было упрёка. Эйгор молчал. Его губы, плотно сжатые, превратились в тонкую, бледную линию, и на подбородке, там, где кожа натянулась, выступили мелкие, едва заметные белые точки. — И тренировку пропустил, — добавил король, помолчав. Он смотрел на сына, и его взгляд скользил по лицу мальчика, по его опущенным глазам, по сжатым кулакам, — У твоей сестры радость... — Мейлис не нужен дракон, чтобы быть Таргариеном, — перебил его принц. Он говорил медленно, скупо, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. Эйгор поднял голову. Его фиолетовые глаза, такие же, как у отца, смотрели на него с той детской обидой, которую невозможно скрыть, даже когда очень стараешься. — Ей никто не мешает выучить язык, ей не нужно доказывать, что она... — его голос сорвался. — Что — Таргариен? — закончил за него Визерис. Эйгор кивнул. Его челюсти напряглись, и на скулах заходили желваки, такие маленькие, почти незаметные, но живые, пульсирующие в такт его дыханию. — У меня нет дракона, — сказал мальчик, — У неё есть. А у меня нет. Визерис молчал. Он смотрел на сына, и в его глазах, устремлённых на это нахмуренное, обиженное лицо, мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не торопился с ответом. Позволил тишине затянуться, стать тягучей, почти осязаемой, и только когда терпение мальчика, казалось, достигло предела, заговорил: — У тебя будет дракон, Эйгор. Не сейчас. Но будет. Эйгор хмурится. Его брови, светлые, сдвинулись к переносице, образуя между ними глубокую, вертикальную складку. — У тебя он был, — в его голосе звучит та обида, с какой дети напоминают взрослым о том, что те предпочитают забыть. Визерис кивает. Его голова, тяжёлая, опускается в медленном, усталом жесте, и на мгновение кажется, что он вот-вот закроет глаза и уснёт прямо здесь. — Да. Был. Балерион. Я летал на нём всего два раза. Вокруг гавани. Он был стар, Эйгор. Так стар, что едва держался в воздухе. Я чувствовал каждую его косточку, каждый хрип, каждый раз, когда он взмахивал крыльями. А потом он умер. И я больше никогда не оседлал ни одного дракона. Король замолкает, но ненадолго, погружаясь в воспоминания. — Но есть и другие, — продолжает он, и голос его становится чуть живее, словно он сам удивляется тому, что говорит, — Неосёдланные. Вермитор, дракон Старого короля. Он до сих пор жив. Летает над Драконьим Камнем, возвращается в своё гнездо, кружит над горами. Говорят, он никого не подпускает к себе ближе, чем на сотню шагов, но он есть. И Пламенная Мечта. Её видели над морем, когда она охотится на китов. И дикие — Овцекрад и Серый Призрак. Их никто не трогает, потому что они никому не даются. Но они есть. Эйгор слушает. Его глаза, широко раскрытые, устремлены на отца, и в них, в этих фиолетовых, глубоких глазах, постепенно гаснет та детская боль, что жгла его изнутри, и разгорается что-то другое — твёрдое, как сталь, жаркое, как пламя. В его голове, в этом стремительном, бешеном водовороте мыслей, уже рождается план. Он не будет ждать, когда яйцо, остывшее и мёртвое, подарит ему дракона. Он сам найдёт его. Сам оседлает. Сам докажет всем — и Эйгону, который смеётся над ним, и нянькам, которые шепчутся за спиной, и матери, которая смотрит на него с той особенной, жалостливой печалью, — что он настоящий Таргариен. Настоящий дракон. Визерис смотрит на сына, и в его глазах, устремлённых на это нахмуренное, решительное лицо, мелькает что-то похожее на улыбку. Но улыбка эта невесёлая, и она быстро гаснет, оставляя после себя лишь тени. — Дракон — это не главное, Эйгор, — продолжил король, — Главное — это то, что у тебя внутри. Кровь. Пламя. Упрямство, которое не позволяет сдаваться, даже когда кажется, что всё потеряно. Это и делает нас Таргариенами. Не драконы. Не имена. Не короны. А то, что мы не сдаёмся. Король замолкает. Он тяжело дышит, и его грудь, впалая, с выступающими рёбрами, вздымается в такт каждому вдоху. Болезнь, которая, казалось, отступила, снова напоминает о себе — тупой, ноющей болью в костях, слабостью, которая разливается по телу, как яд. Он не говорит об этом. Никому. Даже себе. Но сын, кажется, чувствует. — Отец? — тихо зовёт Эйгор. — Всё хорошо, — отвечает Визерис, отмахиваясь, а потом потирая переносицу, — Всё хорошо, сын. Эйгор. В этот момент Эйгор перевёл взгляд на дверь, что медленно отворилось, и в проёме, залитая светом из коридора, где горели факелы и бегали слуги, появилась фигура. Джейхейрис, шестилетний принц, с кудрявыми волосами, аккуратно причёсанными и чуть влажными после умывания, стоял на пороге. На нём был тёмно-синий дублет из мягкой ткани, расшитый серебряными нитями по вороту и рукавам, и штаны из такой же ткани, заправленные в сапоги из чёрной, мягкой кожи, начищенные до блеска. — Брат! — воскликнул он. Эйгор подскочил с места. Сапоги его, один зашнурованный туже другого, гулко стукнули по каменному полу, и он, сделав шаг вперёд, уже готов был броситься к брату, но Джейхейрис оказался быстрее. Он пересёк комнату в несколько широких, размашистых шагов, и оказался рядом с младшим раньше, чем тот успел сдвинуться с места. — Ты пропустил тренировку, — сказал Джейхейрис. Он положил руку на плечо Эйгора, — Сир Отхарт уже дважды посылал за тобой. Он злится. Эйгор открыл рот, чтобы ответить, но его взгляд упал за спину брата, туда, где в дверях, затенённая полосой света, стояла мать. И он закрыл рот, не сказав ни слова. Валейна вошла в комнату. На ней был тот самый чёрный кожаный дублет, в котором она вернулась с охоты — мятый, с потёртыми рукавами, на которых виднелись длинные, белые царапины от веток, и едва заметными пятнами зелёной травы на поясе, там, где она касалась седла. Серебристые волосы, распущенные, падали на плечи, но она не обращала на это внимания. На ногах её были те же сапоги, покрытые дорожной пылью, которая ещё не успела осесть, оставляя на каменном полу тёмные, влажные следы. Её лицо было спокойным, и только в фиолетовых глазах, таилось материнское внимание, которое замечает всё — и сбившееся дыхание сына, и его покрасневшие веки, и то, как он исподлобья смотрит на отца, и то, как его пальцы, сжатые в кулаки, дрожат. Она посмотрела на Эйгора: внимательно, долго, да так, что мальчик опустил глаза, не выдержав её взгляда. Потом перевела взор на мужа. — Отец, — в её голосе не было ни упрёка, ни тревоги, — Он не утомил тебя? Визерис покачал головой. — Нет, нет, — ответил король. Он медленно поднялся с кресла, опираясь здоровой рукой на подлокотник, и его суставы, выступающие под кожей, хрустнули, — Скорее, помог отдохнуть. От дел. От советов. От всего этого... Он не договорил, махнув рукой куда-то в сторону, словно обозначая всё, что лежало за стенами этой комнаты — и Малый совет, и лордов, и бесконечные пергаменты, что громоздились на рабочем столе, ожидая его подписи, и шепотки придворных, и взгляды, полные жалости и нетерпения. Король невесело усмехнулся. Коротко, отрывисто. Он положил руку на спину дочери, туда, где под чёрной кожей дублета угадывались лопатки, и слегка погладил её. Жест был почти незаметным. Пальцы его, унизанные перстнями, скользнули по коже, задержались на мгновение между лопатками, и Валейна, не оборачиваясь, почувствовала их тепло даже сквозь плотную ткань. — Поэтому помни, Эйгор, — продолжал Визерис, глядя на младшего сына поверх головы дочери, — Самое важное... Он замолчал. Слова застряли в горле, и мужчина стоял, открыв рот, с растерянным выражением на лице. Его глаза блуждали по комнате, не находя опоры, и пальцы, лежавшие на спине дочери, дрожали. Он хотел сказать что-то важное — то, что останется с мальчиком на всю жизнь, то, что передают от отца к сыну, от короля к наследнику, но слова не шли. Они кружили где-то в голове, путались, сталкивались, не в силах сложиться в нужную фразу, и он чувствовал, как время уходит, как эта секунда, растянувшаяся в бесконечность, вот-вот оборвётся, и он так и не скажет того, что должен был сказать. — Семья, — произнесла Валейна. Сребровласая посмотрела на мужа. — Семья, — повторил Визерис, прежде чем согласно кивнуть. Король выпрямился, насколько позволяла болезнь, и посмотрел на сыновей, — Мальчики. Отправляйтесь на тренировку. Пожалуйста. Сир Отхарт вас заждался. Мальчики кивнули. Джейхейрис спокойно, по-взрослому, и в его кивке, коротком, уверенном, было что-то от их матери, её решимости, её силы. Эйгор чуть нахмурившись, но послушно, и в его опущенных глазах, в том, как он прикусил губу, читалось то, что он не решался сказать вслух. Они уже сделали шаг к двери, когда Валейна, не торопясь, нагнала младшего и, протянув руку, взлохматила его непослушные белокурые волосы. Пальцы запутались в серебристых прядях, и она задержала их на мгновение, чувствуя под ладонью тепло детской головы, ещё хранившее запах утренней подушки. Эйгор дёрнулся, пытаясь вырваться, но не сильно, скорее для виду, и мать, усмехнувшись уголком губ, отпустила его. — Джейхейрис, — позвала старшего королева, — Присмотри за ним. — Конечно, матушка, — кивнул старший сын. Он взял брата за руку и повёл к выходу, но у самой двери Джейхейрис обернулся. Его лицо, освещённое светом из коридора, где горели факелы и бегали слуги, казалось особенно светлым, почти прозрачным, и в его фиолетовых глазах, устремлённых на отца, светилась детская любовь, которая не знает страха, не ведает сомнений и не нуждается в оправданиях. — До ужина, отец, — сказал он. Визерис улыбнулся. Улыбка его была слабой: только уголки губ дрогнули и приподнялись, но в ней, в этом коротком, мимолётном движении, было столько того, что он не мог выразить словами. — До ужина, сынок, — ответил он. Дверь закрылась. Тихо, почти беззвучно, только железная ручка щёлкнула, вставая на место, и в комнате снова воцарилась тяжелая тишина. Тени на стенах замерли. Визерис стоял, опираясь на спинку кресла, и смотрел на закрытую дверь. Его лицо освещалось сбоку дрожащим светом лампы, делая его похожим на старую, потрескавшуюся фреску, с которой время стёрло все краски, оставив лишь намёк на то, что когда-то здесь было лицо, живое, дышащее. Валейна подошла к нему и положила руку на его плечо, туда, где под тканью халата угадывалась острая, выступающая кость. Её пальцы легли на впадину между ключицей и плечом, и она почувствовала, как под её ладонью бьётся его сердце: неровно, тяжело, с долгими, пугающими паузами. — Он справится, — шепнула девушка, — Они оба справятся. — Знаю, — Визерис повернулся к ней, желая раз они остались наедине поговорить с женой, — Я слышал, охота удалась. Довольна? Валейна усмехнулась. Уголки её губ приподнялись, и на щеках, там, где скулы выступали особенно резко, появились две тонкие, едва заметные складочки. Усмешка была короткой, почти мимолётной, но в ней, в этом лёгком, насмешливом движении, читалось столько жизни, столько уверенности, что Визерис, глядя на неё, почувствовал, как в груди разливается тепло — не то, что греет, а то, что напоминает о том, что он ещё жив. — На ужине будет олень, — сребровласая осела и откинулась на спинку кушетки, и дерево жалобно скрипнуло под её весом, — С брусникой и сыром. Повара обещали запечь его с травами, так что надеюсь, он не подгорит. Она замолчала, отвернулась к окну, и её профиль, острый, с высоким лбом и чуть вздёрнутым носом, вырезался на фоне золотого света, как на древних медальонах, что хранились в сокровищнице. Её пальцы замерли на обивке кушетки, вцепившись в бархат с такой силой, что костяшки побелели. Она задумалась: не о том, что сказала, а о чём-то другом, что витало в воздухе, но ещё не оформилось в слова. Каминное пламя отражалось в её глазах, делая их похожими на два раскалённых угля. — Отец, — в её голосе послышалась просящая нотка, с какой дети обращаются к родителям, когда хотят о чём-то попросить, но не знают, как подойти к разговору, — Я хотела спросить... разрешишь мне отвезти Эйгора в Драконье логово? Чтобы он выбрал новое яйцо, если пожелает, или глянул на выводок. Визерис изогнул бровь. Движение было едва заметным, но Валейна, наблюдавшая за ним краем глаза, уловила его. Его пальцы на мгновение замерли на подоконнике, перестали стучать. — Разве он не должен был... — начал он. — Эйгону позволили выбрать дракона из выводка, — напомнила Валейна. Она приподнялась на кушетке, её спина выпрямилась, плечи развернулись, и она стала похожа на статую богини правосудия, застывшую в полумраке, — Это было бы справедливо. Для Эйгора. Для меня. Для всех. Король кивнул. Голова его опустилась, и серебристые волосы, скользнув по плечам халата, упали на грудь. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Отличное решение, — произнёс мужчина. Он отпустил подоконник и, пошатываясь, сделал шаг к ней, но остановился, не решаясь подойти ближе, — Если хочешь, можешь слетать с ним и на Драконий Камень. Слышал, там видели юного дракона, только вылупившегося. Говорят, он весь зелён, глаза — как расплавленное солнце, и под крыльями зелёная кожа, как первая трава. Его никто не трогает, потому что он сам ни к кому не идёт. Но, может быть, вашему визиту он обрадуется больше. Валейна покачала головой. Серебристые волосы, скользнув по плечам, упали на грудь, закрывая вырез дублета. — Начнём с Драконьего логова, — сообщила она, — А там посмотрим. Ему нужно привыкнуть к мысли, что дракон может быть не только из яйца. Что он бывает... разным, — и тут же поспешила перевести тему на более нейтральную, — Слышал, у Мейлис проклюнулось яйцо? Визерис кивнул, и на его губах появилась улыбка. — Она выбрала имя, — продолжала Валейна, поджав губы, чтобы скрыть улыбку, которая всё равно прорывалась, — Руклион. Она сделала паузу, и в этой паузе, короткой, почти неуловимой, было столько материнской значимости, с какой произносят имена, которым предстоит войти в историю. Где-то за стеной послышался детский смех, звонкий, далёкий, и Валейна вздрогнула, узнав голос Мейлис. Визерис рассмеялся. Смех его был тихим, почти беззвучным, только плечи вздрагивали, да на шее натянулись сухожилия, но в этом скупом веселье слышалась та радость, с какой старики встречают продолжение своего рода, видя в детях и внуках надежду на то, что они не будут забыты. — Пурпурный ужас? — переспросил он. Валейна кивнула. — Благо валирийский знают немногие. А Руклион звучит... угрожающе. — Я бы сказал — захватывающе, — поправил Визерис. Он улыбнулся шире, и морщины вокруг его глаз собрались в мелкую сетку, похожую на паутину. Они рассмеялись вместе: негромко, почти шёпотом, боясь нарушить ту хрупкую тишину, что установилась между ними. Их смех переливался, как вода в горном ручье, и в комнате, ещё секунду назад такой сумрачной, вдруг стало светлее, словно кто-то зажёг десятки свечей. Визерис первым замолчал. Он смотрел на дочь, и в его глазах, устремлённых на неё, мелькнула печаль, которую он не мог скрыть. Он видел её такой — живую, сильную, уверенную, — и в его памяти вдруг всплыл тот день, когда она только научилась ходить: маленькая, светловолосая, она тянула к нему ручонки, а он подхватывал её и подбрасывал в воздух, и она смеялась, запрокидывая голову. — У тебя вышли чудесные дети, Валейна, — произнёс он, — Мои внуки. Все они — такие разные, такие... живые. Валейна подняла на него глаза. В её фиолетовых взгляде, устремлённом на отца, не было ни упрёка, ни насмешки, только холодное знание, что приходит с годами, когда перестаёшь ждать от людей того, чего они дать не могут. — Они и твои дети, муж мой, — напомнила Таргариен, — Не только внуки. Но и дети. Твои. Наши. Визерис не ответил. Он только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё — и благодарность, и вина, и то бессилие, с которым он уже давно научился жить. — Что ж... — произнёс он наконец, — Сегодня соберётся вся наша семья за ужином. Все, кто в замке. Все, кто не забыл дорогу в столовую. Надеюсь, за столом не будет скучно. — Не будет, — ответила Валейна, и её голос прозвучал уверенно, почти вызывающе, как вызов, брошенный всем, кто сомневался, — Обещаю.