Глава 32

Мейстер Меллос поправил одеяло, укрывая девушку по грудь. Его сухие пальцы, испещрённые сетью старческих капиляров и пигментных пятен, на мгновение задержались на краю ткани из тонкого льна, расшитого золотыми нитями в виде драконьих крыльев. Он словно проверял, достаточно ли тепло укутана пациентка, достаточно ли защищена от ночного холода, что просачивался сквозь стены даже в королевских покоях. Движения его были медленными, выверенными десятилетиями практики. Затем старик отступил на шаг назад, выпрямившись во весь свой невысокий, чуть сгорбленный возрастом рост. Его цепь мейстера тихо звякнула при движении; каждое звено было отдельным символом знаний, отдельной клятвой служить, отдельной тайной, которую он унёс бы с собой в могилу. Он сложил руки перед собой, пряча их в широкие рукава мантии, и его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, как у человека, видевшего слишком много страданий за свои долгие годы, остановился на лице Валейны. Девушка лежала на подушках, заметно побледневшая, почти сливаясь с белоснежным бельём, расшитым теми же золотыми драконами. Её кожа приобрела тот особый, восковой оттенок, какой бывает у людей после сильной кровопотери или долгой изматывающей боли. Серебристые волосы разметались по подушке влажным ореолом. Несколько прядей прилипли к вискам и лбу, выдавая недавнюю испарину, что покрывала её, пока они добирались сюда по холодным коридорам. Одна рука Валейны покоилась поверх одеяла, прижатая к животу, чуть ниже грудины. Пальцы сжимали ткань с той инстинктивной, почти защитной силой, с какой мать прижимает к себе дитя или с какой раненый зверь прикрывает свою самую уязвимую точку. Она словно пыталась удержать, успокоить то, что болело, то, что причиняло ей эти мучительные спазмы, что скручивали её тело всего несколько минут назад. Дыхание её было ровным, но слишком осторожным: как у человека, боящегося сделать лишнее движение, спровоцировать новую волну боли, что затаилась где-то глубоко внутри и только ждёт момента, чтобы вновь напомнить о себе. Грудная клетка поднималась и опускалась медленно, и в этом сдерживаемом ритме читалась вся та таргариенская гордость, что не позволяла ей показывать слабость даже сейчас. Её фиолетовые глаза медленно скользнули по комнате. В камине тихо потрескивали дрова, отбрасывая тёплые пляшущие блики на стены, обитые различными гобеленами. Высокие окна были занавешены тяжёлыми портьерами, скрывающими ночное небо. На прикроватном столике мерцала одинокая свеча в серебряном подсвечнике, и её пламя, казалось, тоже дышало осторожно, боясь потревожить тишину. Взгляд Валейны остановился на Рейнире, стоявшей у изножья постели. Старшая сестра замерла там, всё ещё в своей тонкой, почти прозрачной ночной сорочке нежно-салатового цвета, с распущенными волосами, тяжёлой волной спадающими по спине и плечам. На руках у неё, прижатая к груди с той осторожностью, с какой держат чужих детей, мирно посапывала Дейнис. Младенец завозился во время пути, но теперь снова спал глубоким сном, убаюканный теплом новых рук и мерным сердцебиением тёти. Рейнира казалась одновременно и чужой, и до боли знакомой в этом полумраке покоев. Потом взор Валейны переместился дальше, скользнул по стене, и остановился на фигуре, замершей у стены. Деймон стоял, опершись плечом на холодный камень, скрестив руки на груди в защитном, замкнутом жесте. Серебристые волосы, коротко остриженные после Ступеней, влажно блестели в свете камина — то ли от пота, то ли от ночной сырости. Тени от свечей и огня плясали на его резких чертах, делая их ещё более непроницаемыми, ещё более загадочными. Он не двигался. Вообще. Казалось, даже дыхание его замерло. Только фиолетовые глаза, такие же, как у неё, как у Рейниры, неотрывно следили за Валейной, и в этом взгляде читалось то, что он никогда не произнёс бы вслух. Там была тревога, там была старая боль, там было что-то, чему она боялась дать имя даже в мыслях. Валейна отвела взгляд, не выдержав этого давления. Она вновь посмотрела на мейстера Меллоса, застывшего у её постели. В её голосе, когда она заговорила, не было ни паники, ни истерики, лишь требовательность женщины, привыкшей получать ответы на свои вопросы. — Может вы, мейстер Меллос, — произнесла Валейна, — Скажете, что со мной? Старик вздохнул. Это не был театральный вздох, не был вздох нетерпения или досады. Его плечи, и без того сгорбленные, опустились ещё ниже. — Спазмы, Ваше Величество, — произнёс он. Валейна изогнула бровь. Даже в её состоянии, даже лёжа в постели, этот жест сохранил всю свою выразительность — насмешливую, требовательную, не принимающую полуответов, не удовлетворяющуюся общими фразами, словно спрашивая: «И это всё, что ты можешь мне сказать? Спазмы? После того, что я пережила?». — Спазмы? — переспросила сребровласая. Мейстер Меллос вздохнул, и этот вздох был тяжелее предыдущего. Воздух с шумом вышел из его старческих лёгких, и казалось, что вместе с ним из тела уходит последняя теплота. Он выдержал паузу. Его пальцы, всё ещё спрятанные в рукавах мантии, нервно перебирали край ткани — единственный жест, выдававший его внутреннее напряжение. — Ваше Величество, — начал он своим сухим голосом, в котором, однако, теперь проступили нотки укоризны, хорошо знакомые всем, кто когда-либо пренебрегал советами лекарей, — Я вас предупреждал. Неоднократно. Я говорил вам, что после таких тяжёлых родов вам нужно отдыхать. Нужно беречь себя. Нужно дать телу время восстановиться, — мужчина сделал паузу, — Но вы всё порывались... не в самые лучшие затеи. Чего только стоят ваши прогулки на лошадях, когда вам строжайше было предписано избегать тряски. Или тот полёт с принцессой на драконе, Ваше Величество, на драконе, через месяц после родов! — он даже покачал головой, словно до сих пор не мог поверить в безрассудство этой девушки, — Я до сих пор не понимаю, как вы решились на такое. Ветер, высота, холод, перепады давления — это же колоссальная нагрузка на ослабленный организм! А потом ваши нескончаемые переживания... Рейнира, стоявшая у изножья постели с Дейнис на руках, нахмурилась. Её тонкие брови сошлись к переносице, образовав между ними глубокую складку. В её фиолетовых глазах, устремлённых на сестру, мелькнуло что-то среднее между удивлением, недоверием и тем особым, старшим укором, с каким она иногда говорила с младшей сестрой. — Ты всё-таки летала с ней? — спросила Рейнира. Её пальцы, держащие младенца, невольно сжались сильнее, хотя сама она этого не заметила. Тем временем полная женщина с мягкими движениями, привыкшая к ночным бдениям и капризам королевских младенцев, нянька, приблизилась к принцессе Рейнире и с почтительным поклоном забрала у неё спящую Дейнис; девочка даже не проснулась, только чмокнула во сне губами и глубже зарылась носиком в мягкую ткань пелёнок, когда кормилица прижала её к своей широкой груди. Женщина, кивнув, бесшумно удалилась в прочь, прикрыв за собой дверь, и комната словно опустела без этого маленького тёплого свёртка. Валейна же закатила глаза. Этот жест был обращён скорее к мейстеру, чем к сестре, и в нём читалось всё её нетерпение, вся её усталость от бесконечных предписаний и запретов. — Ради всех богов, — произнесла девушка с той особой интонацией, — Я встала через месяц после родов. Месяц, мейстер Меллос. А не день и не два. Целый месяц я пролежала в этой постели, глядя в потолок. Разве этого мало? — Я говорил вам другие сроки, — не отступал старик, — Я говорил — три месяца. Минимум. Полное восстановление после таких родов, как у вас, требует не меньше трёх месяцев покоя. А вы... — У меня слишком много детей для спокойствия, мейстер Меллос, — перебила его Валейна. Она резко сжала одеяло в кулаке, ткань собралась складками под её пальцами, — Вы предлагаете мне лежать и смотреть в потолок, пока мои сыновья дерутся в Драконьем логове, пока моя дочь просыпается по ночам и требует молока, пока... — сребровласая запнулась, не договорив, поняв, что её слова бесполезны. В тишине, повисшей после её слов, неожиданно раздался звук. Деймон, всё ещё стоявший у стены, не выдержал. Его плечи дрогнули, и с его губ сорвался тот самый смех, который так бесил всех, кто его знал: смех, в котором смешались насмешка, восхищение и что-то ещё, тёплое, почти нежное. — Привязать тебя к постели, — произнёс Порочный принц, — И дело с концом. Единственный способ заставить тебя отдыхать, видимо. Он сказал это легко, почти небрежно, но в его фиолетовых глазах, устремлённых на Валейну, плясали те самые чертики, что когда-то сводили её с ума. Деймон смотрел на неё, и в этом взгляде читалось не просто любопытство. Читалось то, что он никогда не произнёс бы вслух: восхищение. И старая, давно похороненная нежность. Рейнира резко обернулась, услышав эти слова. Её салатовая сорочка колыхнулась от резкого движения, волосы взметнулись и снова упали на плечи. Она посмотрела на дядю с укоризненным выражением, в котором читалось всё: «Сейчас не время для твоих шуточек», «Она только что чуть не упала в коридоре», «Как ты смеешь?». Валейна же, услышав слова дяди, поджала губы. Её лицо, и без того бледное, на миг приобрело то особое выражение, какое бывает у людей, которые одновременно хотят рассмеяться и ударить говорящего. Губы её сжались в тонкую линию, но в уголках дрогнуло что-то; не улыбка, нет, скорее тень улыбки, призрак того веселья, что когда-то связывало их двоих. Она отвела взор, не выдержав его глаз, и уставилась куда-то в стену, где тени от камина плясали свой бесконечный танец. Но пальцы её, сжимавшие одеяло, чуть расслабились, словно этот смешок пробил брешь в той стене, что она выстроила вокруг себя. Деймон медленно оттолкнулся плечом от стены. Движение было ленивым, почти небрежным, но в нём чувствовалась хищная грация, что никогда не покидала его, даже в полумраке королевской опочивальни, глядя на корчащуюся от боли женщину. Он сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к постели, и остановился на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось физически. — Помните, мейстер, — произнёс он, обращаясь к старику, но краем глаза следя за реакцией обеих сестёр, — Когда они были маленькие? Ну, совсем крохи. И хорошо помогало прогретое вино с мёдом. Помню, как вы носили им этот напиток, когда они капризничали или не могли уснуть. Засыпали как лисята. Прижимались друг к другу и сопели до самого утра. В его голосе, когда он говорил это, проскользнуло что-то необычное — настольгическая нотка. Воспоминание о тех временах, когда они были просто детьми, а он — молодым принцем, наблюдавшим за ними со стороны, ещё не изгнанным, ещё не проклятым, ещё не потерявшим всё. Мейстер Меллос кашлянул в кулак. — Это был виноградный концентрат, ваше величество, — поправил старик, и в его голосе прозвучала та же сухая педантичность, с какой он перечислял симптомы и лекарства, — Сильно разбавленный, конечно, но водой. И тогда... — Меллос сделал паузу, — Тогда Её Величество и Её Высочество, простудились до потери голоса. На целую неделю, — мейстр покачал головой. Деймон изогнул бровь. — Да? — переспросил он, и в его голосе прозвучало ленивое удивление, — Ну, думаю, до вина она уже доросла, — принц перевёл взгляд на Валейну, — Определённо доросла. И не только до вина. — Деймон! — воскликнули Рейнира и Валейна в один голос. Это было настолько неожиданно и синхронно, что на миг показалось, будто время повернуло вспять и они снова девочки, сидящие на одной скамье и хором возмущающиеся выходкам дяди. Рейнира даже сделала шаг вперёд, глаза расширились от негодования. Валейна же, несмотря на своё положение, приподнялась на локтях. Деймон хмыкнул. Короткий, довольный звук вырвался из его груди, и в нём слышалось мальчишеское торжество, с каким он всегда встречал их объединённый гнев. — Думаю, можно обоим, — добавил Таргариен, не обращая внимания на их возмущение, — И без мёда. Он сделал шаг назад, вновь прислоняясь к стене, но теперь в его позе не было той замкнутости, что раньше. Мужчина смотрел на них — на двух сестёр, на двух женщин, которые когда-то значили для него так много по-разному, — и в его взгляде, скрытом полумраком, читалось что-то, чему он никогда не дал бы имени. Что-то тёплое. Что-то почти нежное. Что-то родственное. Что-то порочное. Валейна медленно повернула голову в сторону дяди. Её фиолетовые глаза сузились: не до щелей, как у разгневанной кошки, а до той предупреждающей узости, что была красноречивее любого крика. В этом взгляде смешалось всё: усталость, боль, раздражение и то семейное знание, когда слова не нужны, потому что и так всё понятно. Она приподнялась на локтях, опираясь на подушки, и её побелевшие губы разомкнулись. — Деймон, — произнесла она вслух, и в этом одном слове поместилось всё предупреждение. А затем, беззвучно, одними губами, она произнесла фразу, которую он, несомненно, прочитал: «Просто заткнись». Движение губ было едва уловимым, почти незаметным для постороннего глаза, но для того, кто знал её так, как знал он — кристально ясным. В этом беззвучном приказе была вся властность, что делала её королевой, и вся та близость, что осталась между ними, несмотря на годы, несмотря на обиды, несмотря на всё. Деймон лишь хмыкнул в ответ. Короткий, понимающий звук, в котором не было ни обиды, ни злости — лишь принятие. Он слегка склонил голову, словно признавая её право на этот приказ, и в его фиолетовых глазах, встретившихся с её глазами, мелькнуло что-то: не насмешка, нет, а скорее молчаливое согласие, какое бывает между людьми, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы обижаться на мелочи. И в этот момент дверь распахнулась. Сначала послышались шаги — быстрые, тяжёлые, совершенно не соответствующие ночному времени и тишине королевских покоев. А затем в комнату стремительно вошёл король Визерис Таргариен. Он был облачён в алый халат из тяжёлого шёлка, наброшенный поверх белоснежной рубашки, расстёгнутой у ворота, и тёмных ночных брюк. Серебристые волосы, обычно уложенные с королевской тщательностью, сейчас были растрёпаны, словно он вскочил с постели и бежал, не думая о внешнем виде. На босых ногах — мягкие домашние туфли. Его лицо, обычно бледное и усталое, сейчас было искажено глубокой, отцовской тревогой, что не признаёт ни времени суток, ни приличий. За ним, как тень, следовал лорд Отто Хайтауэр. Десница был одет с безупречностью, что удивляла в столь поздний час. На нём был тёмно-зелёный дублет, застёгнутый на все пуговицы, и строгие чёрные штаны. Ни следа ночной расслабленности, ни намёка на то, что его только что подняли с постели. Казалось, он вообще никогда не спит, а только ждёт в тени, готовый явиться по первому зову или, быть может, по собственному расчёту. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но глаза, ужасно холодные, быстро обежали комнату, отмечая каждую деталь: бледность Валейны, присутствие Рейниры в ночной сорочке, Деймона, стоящего рядом с принцессой, и мейстера Меллоса у постели. Визерис, не обращая внимания ни на кого, кроме дочери, быстро подошёл к мейстеру. Его здоровая рука дрогнула, когда он коснулся плеча старика. — Меллос, — голос короля звучал хрипло, — Что произошло с моей дочерью? Деймон, стоявший у стены, лениво пожал плечами. В этом жесте не было неуважения к брату, а скорее привычная небрежность, с какой он всегда говорил о вещах, которые считал не стоящими внимания. — Она не знает покоя, вот что случилось, — произнёс он, обращаясь к Визерису. В его голосе не было насмешки, лишь констатация факта, подкреплённая только что услышанным от мейстера, — Вскакивает с постели раньше, чем следует, летает на драконах, когда нужно лежать, переживает из-за каждой мелочи. Недуг ясен, как белый день — Таргариен. Валейна, услышав его слова, закатила глаза. Жест был настолько выразительным, что даже в полумраке не остался незамеченным. Её пальцы, всё ещё сжимавшие край одеяла, слегка расслабились, и она перевела взгляд на отца. Голос её, когда она заговорила, звучал ровно и спокойно, даже слишком спокойно для женщины, которую только что скручивали дикие спазмы. — Обычные спазмы, мой король, — произнесла девушка, успокаивая отца-мужа, — Всего лишь спазмы. Ничего страшного. Мейстер Меллос уже подтвердил, что жизни моей ничего не угрожает. Она перевела взгляд на Отто Хайтауэра, застывшего в дверях. Её глаза встретились с его, и в этом коротком обмене взорами промелькнуло напряжение, которое ни один из них не выказал бы вслух. — Лорд Отто, — добавила королева, и в её голосе появились нотки учтивости, с какой женщины разговаривают с теми, кого не желают видеть, но вынуждены терпеть, — Если вы пришли справиться о моём здоровье в столь поздний час, то не переживайте. Я хорошо себя чувствую, — девушка сделала паузу, — И обязательно буду на малом совете. Можете не сомневаться. Отто не ответил сразу. Слегка склонил голову в знаке, который можно было истолковать и как почтение, и как подтверждение, и как скрытую угрозу. Его глаза, впрочем, не улыбались. Они продолжали исследовать комнату, отмечая каждую деталь, каждую позу, каждый взгляд, каждую связь между присутствующими, чтобы потом, в тишине своего кабинета, сплести из них новую сеть интриг. — Ваше Величество, — произнёс он своим ровным голосом, — Вам бы поберечься. Ночные прогулки по холодным коридорам, переживания, волнения... это всё не способствует восстановлению после родов. Особенно когда на вас лежит столько обязанностей. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, почти осязаемое. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Рейнире, стоявшей в ночной сорочке, по Деймону, стоящему рядом, и вернулись к Валейне. — Королевство нуждается в вашем здоровье, Ваше Величество. Как и ваши дети. Как и ваш король. Не стоит пренебрегать этим. Валейна встретила его взгляд без страха и без смущения. Её губы тронула улыбка. — Обязательно, лорд-десница, — ответила она, — Обязательно прислушаюсь к вашим словам. Как приятно чувствовать, что ваши пожелания исходят из искренней заботы о моём благополучии, а не из... — Таргариен сделала крошечную паузу, — Каких-либо иных соображений. Воздух в комнате, казалось, зазвенел от напряжения. Рейнира перевела взгляд с сестры на Отто и обратно, чувствуя, как между ними проскакивают невидимые искры. Деймон же снова отошёл к стене, едва заметно усмехнулся — он любил такие моменты, когда женщины его семьи показывали когти. Визерис, однако, не заметил этой подковёрной борьбы. Всё его внимание было приковано к жене. Он шагнул ближе к постели, опускаясь на край кровати, и его лицо, только что искажённое тревогой, смягчилось. Он смотрел на Валейну с той особой нежностью, с какой смотрел только на своих детей: смесь любви, благодарности и того удивления. — Тебе уже лучше? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть её хрупкое состояние. Его голос дрогнул. Валейна посмотрела на него. На этого человека, который был её отцом и мужем одновременно, который дал ей корону и детей, который, несмотря на все свои недостатки, любил её так искренне, как только мог. Она улыбнулась: на этот раз не той ледяной улыбкой, что предназначалась Отто, а тёплой, почти домашней, той, что была только для него и для детей. — Лучше, — ответила она тихо, — Уже лучше. И она протянула ему руку. Ладонью вверх, с длинными бледными пальцами, на которых не было колец — она сняла их перед сном. Жест был простым, почти детским — жест доверия, жест просьбы, жест обещания. Визерис, не колеблясь ни секунды, протянул свою руку — левую, здоровую, ту, которую ещё не тронула болезнь. Его пальцы, тёплые и живые, сомкнулись вокруг её ладони. Сжатие было лёгким, бережным, словно он держал в руках что-то бесконечно хрупкое и драгоценное. Он улыбнулся ей в ответ. Однако вскоре девушка мягко высвободила свою руку из ладони мужа, но прежде чем отпустить, на мгновение задержала его пальцы в своих — жест благодарности и обещание, что всё будет хорошо. Она перевела взгляд с Визериса на Рейниру, замершую у изножья постели, и на Деймона, всё ещё стоявшего у стены. Глаза её, уже начавшие слипаться от усталости, на миг остановились на дяде: короткий, ничего не значащий взгляд, который, впрочем, сказал ему всё, что нужно было сказать: «Уходи. Мне нужно отдохнуть». — Мне уже лучше, — произнесла она, — Можете оставить меня и предаваться прекрасным сновидениям. Чему и я желаю последовать незамедлительно. Она слегка улыбнулась собственным словам, и в этой усталой улыбке читалось то облегчение, что приходит, когда боль отступает и можно наконец позволить себе расслабиться. Визерис кивнул, принимая слова дочери. Его лицо, только что напряжённое тревогой, разгладилось, уступая место той мягкой, отеческой заботе, с которой он всегда относился к своим детям и к ней. — Хорошо, — ответил он, поднимаясь с края постели, — Действительно, пора уже... отправиться спать. Всем нам. Ночь и так выдалась слишком длинной. Он сделал шаг назад, но прежде чем направиться к выходу, мягко, но настойчиво положил свою здоровую руку на плечо Рейниры. Лёгкое подталкивание — не приказ, но и не просьба, а скорее отцовский жест, говорящий: «Пойдём, дочка. Ей нужен покой». Рейнира взглянула на сестру. В её фиолетовых глазах, таких же, как у Валейны, читалось беспокойство, смешанное с тем особым чувством, что бывает между сёстрами после долгих разговоров и невысказанных обид. Она хотела что-то сказать, что-то спросить, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто смотрела на бледное лицо, на разметавшиеся по подушке серебристые волосы, на руки, уже отпустившие одеяло и безвольно лежащие поверх ткани. Валейна, почувствовав этот взгляд, медленно отвернулась. Движение было плавным, почти ленивым. Она повернулась на бок, лицом к стене, подальше от света, от голосов, от всего этого мира, требовавшего от неё слишком много. Подушка мягко приняла её голову, волосы рассыпались по льняной наволочке серебристым веером. Она закрыла глаза, и длинные ресницы легли на бледные щёки, отбрасывая лёгкие тени в полумраке комнаты. Рейнира помедлила ещё мгновение, глядя на сестру, потом кивнула самой себе и позволила отцу увести себя к двери. Визерис, придерживая дочь за плечо, шагнул в коридор, жестом приглашая Отто следовать за ними. Деймон, бросив последний взгляд на фигуру на кровати, бесшумно скользнул за ними, и дверь мягко закрылась, отсекая свет и звуки. В комнате воцарилась тишина. Только камин тихо потрескивал догорающими дровами, отбрасывая тёплые блики на стены, да где-то в глубине покоев слышалось ровное дыхание спящей Дейнис. Валейна лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, к тому, как боль, ещё недавно скручивавшая её внутренности, отступает, затихает, уползает в темноту, оставляя после себя только усталость и тупое, тянущее ощущение внизу живота. Сребровласая вздохнула. Веки её отяжелели, мысли начали путаться, уступая место тем смутным образам, что приходят перед самым забвением. Она вспомнила почему-то детство, как они с Рейнирой прятались от нянек в этом самом замке, как пахло тогда летом и свободой. Потом мысли переключились на собственных детей — маленькую, тёплую, доверчиво прижимающуюся к груди Дейнис, на весёлую и любознательную Мейлис и на мальчиков — на Джейхейриса с его преждевременной серьёзностью и на Эйгора с его неукротимой яростью. Дыхание её выровнялось, стало глубоким и ровным. Грудная клетка поднималась и опускалась в размеренном ритме. Пальцы, сжимавшие край одеяла, разжались, ладонь раскрылась, безвольно утопая в мягкой ткани. Лицо, ещё недавно искажённое болью и напряжением, разгладилось, приняв то безмятежное выражение, какое бывает только у спящих детей и у тех, кто наконец нашёл покой после долгих страданий. Она спала. И во сне не было ни боли, ни тревог, ни старых обид, ни новых страхов. Только тишина, только темнота, только отдых, которого её тело так давно просило и так редко получало.

***

В тишине пустынных коридоров Твердыни Мейгора шаги звучали отчётливо, но мягко. Тяжёлые мужские сапоги ступали по каменным плитам с осторожной уверенностью человека, привыкшего двигаться в темноте и не желающего быть замеченным. Луна давно скрылась за плотной завесой туч, и редкие факелы, догорающие в железных кольцах на стенах, отбрасывали дрожащие, болезненные тени. Они больше скрывали очертания коридора, чем освещали путь, создавая причудливый лабиринт из мрака и колеблющегося света. Мужчина остановился у самой двери, ведущей в покои мейстера Меллоса. Он прислонился плечом к холодному камню, скрестив руки на груди в привычном замкнутом жесте. Тьма здесь была гуще, чем в остальном коридоре — факел напротив давно погас, оставив после себя лишь слабый запах гари и обугленный фитиль в лужице застывшего воска. Только слабый отсвет из дальнего конца позволял различать смутные очертания его фигуры, делая его почти невидимым для случайного взгляда. Идеальное место для того, кто умел ждать и слушать. Он слышал обрывки фраз, просачивающиеся сквозь неплотно прикрытую дверь. Голоса были приглушёнными, но в ночной тишине, нарушаемой лишь отдалённым завыванием ветра где-то в башнях, каждое слово долетало до его чуткого уха с поразительной ясностью. — ...так значит, королева более не способна на роды? Отто Хайтауэр. Тот самый голос, холодный и вкрадчивый, от которого у Деймона каждый раз сводило скулы. Этот человек умел даже самые невинные вопросы превращать в отравленные стрелы, пущенные точно в цель. Деймон усмехнулся, одними уголками губ, беззвучно, как тень. Так вот оно что. Старый змей не терял времени даром. Едва все разошлись по покоям, едва его племянница закрыла глаза в надежде на отдых, как этот уже здесь, у мейстера, выпытывает, вынюхивает, плетёт свою паутину. Понятно теперь, для каких разговоров он так спешил за стариком, не сказав ни слова. Не для заботы о здоровье королевы. Для расчёта. Для того чтобы знать, сколько ещё детей может родить Валейна, сколько ещё угроз его драгоценным внукам, этим недодраконам, появится на свет. Сколько ещё препятствий нужно будет устранить на пути маленького Эйгона к Железному трону. Деймон навострил ухо, подавшись чуть вперёд. Его плечо оторвалось от стены, он замер в напряжённой позе, стараясь не пропустить ни слова, ни вздоха. — Я не говорил подобного, лорд-десница, — голос мейстера Меллоса звучал сухо, с той старческой хрипотцой, что появляется после бессонных ночей, — Я лишь сообщил вам то же, что сказал и Его Величеству: пока стоит воздержаться от брачного ложа. Тело королевы не готово к новым нагрузкам. Деймон замер, превратившись в слух. Воздержаться от брачного ложа. Значит, Визерис уже знает. И Отто теперь выведывает детали, чтобы использовать это знание в своих интересах. Мейстер продолжал, и каждое его слово падало в тишину коридора, как камень в тёмную воду, расходясь кругами, которые Деймон ловил с жадностью умирающего от жажды. — Рана внутри не зажила. Она стянулась узлом, но узел этот — гнилой. Я видел такое прежде. Если королева понесёт сейчас, утроба не удержит плод. Будет выкидыш, и она... — старик запнулся, и в этой паузе слышалось, как он подбирает слова, которые не хотели ложиться на язык, — И она истечёт кровью. Быстро. Остановить такое почти невозможно. Тишина, повисшая после его слов, была тяжёлой, как надгробная плита. Деймон чувствовал, как его собственное сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, гулко отдаваясь в висках. Он сжал кулаки под скрещёнными руками, до хруста в костяшках, но не издал ни звука, не шелохнулся. Только желваки на скулах заходили, выдавая напряжение. — Она может умереть? В этом вопросе не было ни капли участия, ни грана тревоги за жизнь женщины, которую Отто должен был охранять как королеву. Только холодный интерес. Только оценка рисков для его великой игры. Только подсчёт вероятностей и возможных ходов на доске, где фигурами были живые люди. И от этого осознания в груди Деймона всколыхнулось что-то древнее, тёмное, почти звериное — то, что заставляло его когда-то убивать без колебаний, что толкало на безумства и что теперь сжало горло стальными пальцами, мешая дышать. Мейстер Меллос, казалось, тоже почувствовал этот холод, исходящий от десницы. Его голос, когда он ответил, звучал ещё тише, ещё суше, словно каждое слово давалось ему с трудом, словно он произносил приговор: — Если она понесёт — да, лорд Отто. Если понесёт — она умрёт. Но в данный момент нужен покой, — голос мейстера Меллоса прозвучал глухо, словно он говорил сам с собой, а не с десницей. Послышался тяжёлый вздох, скрип старого дерева — старик опустился в кресло, устало откинувшись на спинку, — Несколько лет. Травы, мази... и ни одного мужчины в постели. Если мы дадим природе залечить эту рану, если хватит терпения, через время она сможет подарить вам ещё столько же принцев, сколько сейчас. Её тело молодо, оно справится, если не мешать. Если нет... Он не договорил. В тишине повисло то, что осталось невысказанным: «если нет — она умрёт». Слова уже были сказаны раньше, и повторять их не имело смысла. Деймон сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Несколько лет. Ни одного мужчины. Он представил Валейну: её гордую осанку, её острый язык, её огонь, запертый в клетке долга и брака. Представил, как она будет лежать в этой постели, глядя в потолок, пока её тело заживляет невидимые раны. Представил, как Визерис, ведомый своими желаниями или, хуже, чувством долга, может пренебречь этим советом. И как она истечёт кровью на простынях, пытаясь дать ему очередного наследника, хотя потребности в нём более и нет. Так было уже. Было. Тогда умерла в муках Эймма. Шаги Отто прозвучали отчётливо — он сделал шаг ближе к мейстеру, сокращая расстояние между ними. Деймон явственно представил, как десница нависает над стариком, используя своё положение. — Дело не в тех травах, о которых мы вели речь? — спросил Отто. Вопрос был задан ровно, почти дружелюбно, но под этой гладкой поверхностью таилось нечто иное — напоминание. Деймон изогнул бровь. В полумраке коридора этот жест остался незамеченным, но внутри него всё встало на свои места. Так вот оно что. Хайтауэр не просто выведывает информацию. Он уже пытался сторговаться со стариком. Пытался купить его, чтобы тот травил соперницу своей дочери. «Интересные козни плетутся прямо под носом у моего братца», — подумал Деймон, и в груди его разлилось холодное пламя. Теперь он знал. Теперь он будет смотреть на этого змея совсем иначе. Мейстер Меллос ответил не сразу. — Лорд Отто, я отвечал вам тогда и отвечу сейчас, — старик говорил медленно, с расстановкой, — Я здесь, чтобы заботиться о судьбе королевства и благополучии королевской семьи. И я не стану вредить ни одному из её членов намеренно. Ни одному. В этот раз так распорядилась природа. Не я. Не вы. Природа. В его словах не было вызова, не было угрозы. Была лишь констатация факта, подкреплённая годами жизни, годами клятв, годами служения. Деймон почти увидел, как старик поднимает на десницу свои выцветшие глаза и смотрит на него без страха, без подобострастия, с тем достоинством, которое не купишь ни за какие деньги, но потом тут же опускает. В коридоре вновь воцарилась тишина. Деймон стоял неподвижно, переваривая услышанное. Принц медленно выдохнул, позволя себе на мгновение закрыть глаза. Он не знал, что сделает с этой информацией. Но знал одно: отныне он будет следить за Отто Хайтауэром ещё пристальнее, чем прежде. И если тот хоть пальцем пошевелит, чтобы навредить Валейне или её детям... Он не стал додумывать эту мысль. Деймон бесшумно отступил от двери, его тень скользнула вдоль стены, сливаясь с темнотой коридора. Он отошёл на несколько шагов, достаточно далеко, чтобы не вызвать подозрений, но достаточно близко, чтобы не упустить момент. Прислонился к холодному камню, приняв расслабленную позу: руки скрещены на груди, одна нога слегка согнута в колене, взгляд устремлён куда-то в пустоту. Картина праздного ожидания, случайной остановки посреди ночи. Он ждал. Прошло несколько минут, прежде чем дверь покоев мейстера скрипнула и в коридор вышел Отто Хайтауэр. Десница двигался с обычной своей безупречной плавностью, ничем не выдавая только что состоявшегося разговора. Его тёмно-зелёный дублет сидел идеально, ни одной морщинки, ни одного намёка на то, что он вообще ложился спать этой ночью. Он сделал несколько шагов, прежде чем его взгляд упал на фигуру в тени. Отто остановился. На одно короткое мгновение его лицо осталось непроницаемым, но лёгкое напряжение в плечах выдало узнавание. — Доброй ночи, лорд Отто, — произнёс Деймон лениво, не меняя позы. В его голосе звучала та особая растянутая интонация, с какой он разговаривал с теми, кого считал ниже себя, — Поздние прогулки? В вашем возрасте это вредно. Мейстер Меллос, надо полагать, дал вам настойку от бессонницы? Отто выдержал паузу. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по фигуре принца, отмечая каждую деталь: расслабленную позу, слишком удобную для случайной остановки, направление, откуда тот появился, близость к дверям мейстера. — Бессонница — удел молодых, принц Деймон, — ответил он ровно, — Старики вроде меня спят крепко. Зная, что долг исполнен, а совесть чиста. Губы Порочного принца тронула усмешка. — Рад слышать, — протянул он, отталкиваясь от стены, — Приятных снов, лорд-десница. Надеюсь, вам не приснится ничего такого... — он сделал многозначительную паузу, — Что могло бы эту чистую совесть запачкать. Он не стал дожидаться ответа. Развернулся и медленно зашагал прочь по коридору, в противоположную от Отто сторону. Его шаги были бесшумны, спина прямой, а в походке читалась та особая, кошачья грация, что всегда раздражала Хайтауэра больше всего. Отто смотрел ему вслед. Его губы, тонкие и бледные, тронуло едва заметное движение: не усмешка, не гримаса, а что-то среднее. Уголок рта дёрнулся вниз, образовав на мгновение ту самую искривлённую линию, которая выдавала истинные чувства десницы, когда он думал, что никто не видит. Он знал. Не мог не знать. Слишком удобная поза, слишком правильное место, слишком острый язык. Десница постоял ещё мгновение, глядя в темноту, где растворился силуэт Порочного принца. Затем поправил манжеты дублета и продолжил свой путь, столь же безупречный, столь же невозмутимый, словно ничего не произошло. Но внутри него уже зрело знание: Деймон Таргариен вернулся. И этот ящер будет следить за каждым его шагом.

***

Солнце только начинало подниматься над Королевской Гаванью, и его первые лучи золотили шпили Красного замка, пробиваясь сквозь утреннюю дымку, что стелилась над проливом. В Твердыне Мейгора новый день вступал в свои права медленно, но неумолимо, как это всегда бывало в огромном каменном организме замка. В коридорах уже слышались шаги — быстрые, семенящие, деловитые. Слуги, словно муравьи в гигантском муравейнике, приступили к своим обязанностям: кто-то нёс охапки свежего белья, пахнущего лавандой и утренней росой; кто-то тащил тяжёлые вёдра с водой для утренних омовений; кто-то уже протирал пыль с подоконников, впуская в помещения солнечный свет. Молоденькая девушка в простом сером платье торопливо прошмыгнула мимо стражи, прижимая к груди корзину с травами, верно, для кухни или для мейстера. За ней, чуть поодаль, следовал поварёнок с ещё горячими булочками, от которых исходил такой аппетитный запах, что даже суровые стражники у дверей невольно повели носами. Придворные начинали просыпаться. В гостевых покоях уже слышались голоса, смех, звон посуды: кто-то завтракал, кто-то требовал слуг, кто-то громко обсуждал предстоящий день. Дамы перешёптывались за закрытыми дверями, строя догадки о том, кто с кем провёл ночь, и готовясь распускать новые сплетни по замку, как пауки распускают свою паутину. Лорды и рыцари, зевая и потягиваясь, облачались в доспехи и дублеты, готовясь явиться в Большой зал или на утреннюю прогулку, где можно было обменяться новостями и завести полезные знакомства. Кто-то уже громко требовал вина, чтобы опохмелиться после вчерашнего, кто-то — холодной воды, чтобы умыться и прогнать остатки сна. Воздух в коридорах наполнялся многоголосием, запахами свежего хлеба, жареного мяса, цветов, принесённых служанками, и неизменным ароматом каменной пыли, вечным спутником любого замка. Замок просыпался. Он дышал, скрипел, шуршал тысячами звуков, втягивая в себя новую жизнь нового дня. В один из таких коридоров, ведущих в крыло, где располагались покои королев, поднялась полная женщина средних лет в опрятном сером платье и белоснежном переднике — служанка. В руках она бережно несла тяжёлый серебряный поднос. На подносе, как она знала, был приготовлен лёгкий завтрак для члена королевской семьи: свежие булочки, только что из печи, масло, мёд в маленьком глиняном горшочке, несколько сортов сыра, нарезанных тонкими ломтиками и выложенных веером на фарфоровом блюдце, гроздь янтарного винограда, ещё влажного после мытья, и кувшин с разбавленным вином — сладким, арборским золотым. Женщина осторожно толкнула тяжёлую дубовую дверь плечом и вошла в покои. Внутри было тихо, только потрескивали дрова в камине, догорающие с ночи, да слабый свет утреннего солнца пробивался сквозь щели в тяжёлых портьерах, рисуя золотые полосы на каменном полу. Она бесшумно приблизилась к огромной кровати с балдахином, застеленной белоснежным бельём, расшитым золотыми драконами, и аккуратно поставила поднос прямо на постель, на освободившееся место перед сидящей фигурой. Девушка сидела, поджав под себя ноги и опираясь на подушки, прислонённые к резному изголовью кровати. Её серебристые волосы, ещё влажные после утреннего умывания, были небрежно переброшены через одно плечо, падая тяжёлой волной до самой талии. На ней была надета тонкая льняная сорочка цвета слоновой кости, расшитая по вороту и рукавам мелкими серебряными цветами. Лицо её, ещё хранившее следы ночной усталости, было спокойным, почти безмятежным, но в уголках глаз таилась та особая, едва уловимая тень, что остаётся после боли, даже когда боль отступает. Она потянулась к подносу, и её длинные пальцы выбрали несколько виноградин из янтарной грозди. Ягоды блестели на свету, переливаясь солнечными зайчиками, и она медленно, с ленивой грацией, отправила одну из них в рот, прикрыв глаза от удовольствия. Рядом с ней, на той же постели, сидел король Визерис. Он был уже одет в простой, но дорогой камзол тёмно-бордового цвета, наброшенный поверх белой рубашки. Его руки, скрытые от мира чёрными лайковыми перчатками, были сцеплены в замок на колене. Он смотрел на жену с той особой, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только в самые интимные, семейные моменты. В его взгляде читалась благодарность за то, что она жива, что она рядом, что утро наступило и они встретили его вместе. — Ну, не спеши, — мягко произнёс он, положив свою здоровую руку ей на спину. Ладонь легла между лопаток, тёплая и успокаивающая, и мужчина начал медленно, почти незаметно поглаживать её по позвоночнику. Другой рукой он потянулся к подносу и взял ломтик мягкого, козьего сыра, который особенно любил по утрам. Откусил маленький кусочек, продолжая смотреть на неё. Валейна улыбнулась, медленно прожёвывая виноградину. Сок лопнул на языке, сладкий и терпкий одновременно, и она на мгновение прикрыла глаза, наслаждаясь этим простым утренним удовольствием. Когда девушка снова открыла их, в фиолетовых глазах танцевали искорки от пробивающегося сквозь шторы солнца. — Я просто проголодалась, — ответила сребровласая, проглатывая ягоду. Она потянулась к маленькому глиняному горшочку с мёдом, но рука её замерла на полпути. Взгляд упал на руку мужа — ту самую, которую он держал на колене, сцепленную в замок со здоровой. Чёрная перчатка из тончайшей лайковой кожи обтягивала то, что осталось от его пальцев. Валейна знала, что скрывается под ней: два пальца отсутствовали полностью, ампутированные мейстером Меллосом, когда гниль пошла слишком далеко. Её пальцы, только что тянувшиеся к мёду, изменили направление. Королева осторожно, почти робко, коснулась его руки там, где под перчаткой угадывалась пустота. Прикосновение было лёгким, едва уловимым, кончиками пальцев она провела по тому месту, где должны были быть костяшки, но чувствовала лишь провал, неестественную впадину под мягкой кожей. Её брови сошлись к переносице, в уголках глаз собрались тонкие морщинки беспокойства. — Сильно болит? — спросила девушка тихо, поднимая глаза на мужа. Визерис тяжело вздохнул. Весь воздух, казалось, вышел из его лёгких вместе с этим звуком, оставляя после себя пустоту. Он откинулся назад, прислоняясь спиной к горе подушек, и его лицо на миг исказила гримаса: не боли, нет, а той глубокой, внутренней усталости, что накапливается годами правления, годами потерь, годами наблюдения за собственным телом, которое предаёт день за днём. — То, что отмерло, болеть не может, — ответил мужчина, и в его голосе прозвучала горькая усмешка человека, который уже привык к этой мысли, но так и не смог её принять до конца, — Нечему там болеть, Валейна. Это... это просто уже не часть меня. Он поднял руку, ту самую, и посмотрел на неё. Под тонкой кожей перчатки угадывалась неестественная форма — отсутствие того, что должно быть природой. Здоровая рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, костяшки побелели от напряжения. Валейна видела, как дрогнули его пальцы, как напряглись сухожилия под кожей. — А остальное? — спросила она, не убирая своей руки с его запястья. Её пальцы легонько сжались, словно она пыталась передать ему часть своей силы, — Ты говорил, гнойники на спине заживают. Это правда? Визерис кивнул, но в этом кивке не было уверенности. Скорее усталое согласие с тем, что ему говорят, потому что спорить уже нет сил. — Заживают, — подтвердил король, — Меллос проверяет их каждое утро. Говорит, раны чистые, новые не появляются уже которую седмицу. Даже рубецы начинают светлеть. Но... — он запнулся, подбирая слова, которые не хотели ложиться на язык, — Иногда одолевает слабость. Такая, знаешь, когда руки дрожат и в глазах темнеет, если резко встать. Вчера на совете едва не упал, пришлось ухватиться за подлокотник. Меллос говорит, это отравление кровью, что болезнь оставляет после себя. Яд, который она выпускает в тело, пока пожирает плоть. Нужно время, чтобы всё вышло. Валейна слушала, и с каждым его словом внутри неё разрастался холод. Тот самый холод, что поселяется в груди, когда понимаешь неизбежность, но отказываешься её принимать. Она видела, как отец менялся на протяжении последних лет: как таяла его плоть, превращая некогда сильного мужчину в обтянутый кожей скелет; как серебрились волосы, теряя последние тени цвета; как всё чаще он опирался на трон не от усталости после долгого дня, а от слабости, которая не отпускала его даже по утрам. И каждый раз, когда она думала, что хуже уже быть не может, появлялось что-то новое. Какая-то новая деталь, новое «но», новая трещина в том образе отца, который она хранила в сердце с детства. — Ты говорил с мейстером о том... — Валейна запнулась, подбирая слова, которые не ранили бы, но правда всё равно сочилась сквозь них, — О том, как долго это может продолжаться? Я имею в виду... эта слабость, эти раны. Есть ли способ... Визерис посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, таких же фиолетовых, как у неё, читалась та же правда, которую они оба знали, но никогда не произносили вслух. — Он не даёт сроков, — ответил король тихо. Голос его звучал ровно, но Валейна слышала в нём ту особую, надтреснутую нотку, которая появлялась только в самые откровенные минуты, — Говорит, что болезнь непредсказуема. Может затаиться на годы, уйти в спячку. А может... я наконец-то вернусь в прежние времена. Валейна сжала его руку крепче, почти до боли. В этом жесте было всё: и любовь дочери, и страх потерять, и та особая, таргариенская гордость, что не позволяла плакать, даже когда внутри всё разрывалось на части от одной только мысли о мире без него. Её пальцы впились в его запястье, словно она пыталась удержать его здесь, в этом мире, одной только силой воли. — Ты должен беречь себя, — сказала она твёрдо, — Меньше советов, меньше бумаг, меньше волнений. Я помогу. Пусть Отто разбирается со своими интригами сам, пусть Деймон... — Деймон, — перебил её Визерис, и в его голосе мелькнула тень улыбки. При одном только имени брата его лицо на миг просветлело, словно солнечный луч пробился сквозь тучи, — Деймон — это отдельная история. Он вернулся, и я до сих пор не знаю, радоваться мне или бояться. Знаешь, когда мы были детьми, я всегда бегал за ним. Он был быстрее, смелее, безумнее. А я просто... был рядом. А теперь он здесь, и я снова чувствую себя тем мальчишкой, который не знает, что скажет младший брат в следующую минуту. Валейна отвела взгляд. Имя дяди всегда вызывало в ней слишком много чувств, слишком много воспоминаний, слишком много того, о чём она не хотела думать, особенно сейчас, особенно здесь, с мужем. — Он твой брат, — сказала она просто, не глядя на Визериса, — И он вернулся. Может, это знак, что стоит всё наладить? Мужчина вздохнул, прикрывая глаза. Веки его дрогнули, ресницы легли на бледные щёки. — Может, и знак, — согласился он устало, — А может, просто очередная буря, которую нам предстоит пережить. Как и всё остальное. Знаешь, я иногда думаю, что боги посылают мне испытания не потому, что я сильный, а потому что знают — я слишком упрям, чтобы сдаться. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели между плотными тканями, рисовали на каменном полу длинные, дрожащие полосы, в которых танцевали пылинки, поднятые утренней суетой слуг. Пальцы его здоровой руки машинально теребили край покрывала, сминая тонкий лён, расшитый золотыми нитями, и в этом жесте читалась та нервозность, которую он так редко позволял себе показывать. Наконец король перевёл взгляд на жену, и в его фиолетовых глазах, выцветших от усталости, появилось то особое выражение, с каким он всегда задавал самые трудные вопросы. В такие моменты он переставал быть королём, переставал быть отцом, переставал быть мужем — он становился просто человеком, ищущим правду, которую боялся найти. — Хотя в моей голове зреет другой вопрос, — произнёс он тихо, но отчётливо, — Почему ты за него заступаешься? Валейна замерла. Виноградина, которую она собиралась отправить в рот, так и осталась зажатой между пальцев. Девушка не ожидала этого вопроса. Не сейчас. Не здесь. Не после ночи, полной боли, и утра, полного тихого счастья. — Мне, конечно, казалось, что за время вашего совместного пребывания на Ступенях острота в ваших отношениях ушла, — продолжил Визерис, — Вы были там вместе, сражались плечом к плечу, делили одну опасность на двоих. Одну воду, одну еду, один огонь по ночам. Я думал... я надеялся, что это что-то изменит. Сгладит острые углы. Сотрёт старые обиды, которые копились годами. Он сделал паузу. — Но потом, за эти два года, я понял, что ошибался, — голос короля дрогнул, но он справился с собой, сжав челюсть так, что желваки заходили под бледной кожей, — Я не понимаю твоих настоящих отношений к нему, Валейна. Ты то холодна с ним, как лёд, едва киваешь при встрече, то вдруг защищаешь его передо мной с жаром, которого я не слышу даже когда речь идёт о наших детях. Ты избегаешь его взгляда, отворачиваешься, когда он входит, но при этом знаешь, где он, что делает, как выглядит после всех этих лет. Ты замечаешь всё. Я не слепой, Валейна. Я вижу больше, чем ты думаешь. Я просто... молчал. Ждал, что ты сама скажешь. Валейна слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, лишь тонкая линия губ чуть напряглась, да на скулах проступил лёгкий румянец: то ли от слов мужа, то ли от утреннего тепла, разлитого по комнате. Она медленно, с той ленивой грацией, которую так любили воспевать поэты и которой так восхищались при дворе, слегка прилегла на подушки, опираясь на локоть. Движение было плавным, почти текучим, как вода в горном ручье. Её серебристые волосы рассыпались по белоснежной ткани веером, создавая контраст света и тени, обрамляя бледное лицо сияющим ореолом. Свободной рукой она потянулась к лицу мужа. Её пальцы легли на его щёку. Прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась та особая, интимная нежность, что бывает только между людьми, которые знают друг друга до самой глубины. Она провела кончиками пальцев по его скуле, по линии челюсти, задержалась на мгновение у уголка губ, где кожа была особенно мягкой. — Какая разница, как я к нему отношусь, отец? — поинтересовалась совсем тихо Валейна, — Я говорю о том, что он — твой брат. Твоя кровь. Часть тебя, которая всегда будет с тобой, что бы ни случилось. И если он вернулся, значит, Боги дали тебе шанс. Шанс на что-то, чего у тебя не было все эти годы. На мир. На покой. На то, чтобы перестать оглядываться через плечо в поисках врага и увидеть наконец брата. Её пальцы легонько погладили его скулу, задержались на мгновение у виска, где пульсировала тонкая голубая жилка. — Всё остальное не имеет значения, Визерис, — сребровласая впервые за этот разговор назвала его по имени, — Ни мои чувства, ни его поступки, ни старые обиды, ни то, что было между нами когда-то. Только то, что вы — братья. И что ты по нему скучал. Я знаю. Визерис смотрел на неё, и в его глазах медленно таяло то напряжение, что копилось всё это время. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы спросить ещё о чём-то, чтобы продолжить этот разговор, который длился слишком долго и начинался слишком поздно. Но в этот момент дверь в покои тихо скрипнула. И проёме показалась полная женщина в опрятном сером платье из добротной шерсти и красном переднике. Та самая нянька, что унесла Дейнис ночью, когда боль скрутила Валейну в коридоре. В руках у неё был небольшой, аккуратно запеленованный свёрток, из которого торчала крошечная головка с редким пушком серебристых волос. Волосики были ещё совсем младенческими, такие мягкими, тонкими, почти прозрачными на свету, без намёка на тёмные пряди старшей сестры. Младенец, только что проснувшийся, ещё сонно хлопал глазками. Крошечные ручки, сжатые в кулачки, шевелились под пелёнками, то появляясь, то исчезая в складках ткани. Губки, розовые и пухлые, то складывались в недовольную гримаску, то разглаживались, когда ребёнок, казалось, забывал, что хотел плакать. Женщина присела в глубоком поклоне, насколько позволяла ноша, согнув колени и склонив голову так, что её гладкий пробор блеснул в утреннем свете. — Ваше Величество, — произнесла она тихо, — Принцесса требует вас. Малышка Дейнис, словно в подтверждение слов няньки, издала требовательный писк. Крошечные пальчики сжались в кулачки сильнее, личико сморщилось, готовясь разразиться настоящим криком, если её требования не будут удовлетворены немедленно. Она явно была не в настроении ждать, когда мать соизволит обратить на неё внимание, закончив свои взрослые разговоры. Валейна устало вздохнула. Глубокий выдох, вырвавшийся из груди вместе с тем особым, едва слышным стоном, который бывает у женщин, когда силы на исходе, а день только начинается. Ещё один день. Ещё один день, когда она должна быть матерью, королевой, дочерью, женой — всеми этими ролями, которые требовали от неё больше, чем у неё было. Она кивнула няньке: короткое, усталое движение головой, от которого серебристые волосы скользнули по плечу и упали на грудь. Женщина подошла ближе, её шаги были бесшумны на толстом ковре, и бережно, с той особой осторожностью, что приходит только с годами обращения с королевскими младенцами, переложила Дейнис в руки матери. Девушка приняла дочь, и её руки, только что такие ленивые и расслабленные, мгновенно обрели ту особую, инстинктивную твёрдость, с какой матери держат своих детей. Она прижала малышку к груди, и та, почувствовав знакомое тепло, знакомый запах, знакомый ритм сердца, тут же успокоилась. Писк сменился тихим, довольно похрюкиванием, а пальчики, только что сжатые в кулачки, расслабились и легли на материнскую сорочку, вцепившись в тонкий лён. Визерис смотрел на дочь, на жену, держащую на руках его ребёнка, который был одновременно и его дочерью. Сложность этих уз, этих кровей, этих имён, казалось, не имела значения в этот момент. Он подвинулся ближе, его движения были медленными, осторожными, как у человека, который боится потревожить хрупкое равновесие. Свободной рукой он взял одну из мягких подушек, лежавших у изголовья, и аккуратно подложил её под спину Валейны, позволяя ей откинуться назад, снять напряжение с поясницы, которая, он знал, болела после ночи. Только потом его взгляд упал на Дейнис. На эту крошечную девочку с серебристым пушком на голове, которая спала в его покоях каждую ночь, которая была его дочерью и внучкой одновременно, чьё рождение он помнил так же отчётливо, как и рождение всех своих детей. Он улыбнулся не той широкой, открытой улыбкой, что бывает у дедов, а едва заметным движением уголков губ, тенью улыбки, которую позволяла ему болезнь. Его рука, та, что ещё помнила, как держать меч, как подписывать указы, как гладить волосы матери своих детей, протянулась к малышке. Пальцы, спрятанные в чёрную перчатку, легонько коснулись её головы, провели по мягким волосикам, которые были такими же, как у Валейны, как у него самого, как у всех Таргариенов с начала времён. Дейнис поморщилась. Крошечное личико сморщилось в гримасу недовольства, губки сложились бантиком, и она дёрнула головой, словно прогоняя назойливую муху. Жест был настолько детским, настолько неуклюжим и в то же время настолько выразительным, что Визерис не смог сдержаться. Тихий, сдавленный смех вырвался из его груди. — Ты была такая же недовольная, — произнёс он,— Когда ты была такой же маленькой. Так же морщилась, когда я пытался тебя погладить. И кричала так громко, что весь замок слышал. Валейна, глядя на дочь, на её сморщенное личико, на её крошечные, сжатые кулачки, улыбнулась. Не той усталой, вежливой улыбкой, что предназначалась придворным, а настоящей — тёплой, почти нежной, той, что появлялась только в эти редкие, украденные у времени минуты. — Что ж, — сказала она, — Значит, фамильная черта. Будет бойкой девочкой. Дерзкой. Такой, что никому не даст спуску. Она коснулась ручки дочери. Дейнис, словно чувствуя это прикосновение, разжала кулачок и вцепилась в материнский палец. Цепко, требовательно, не собираясь отпускать. Валейна смотрела на эту маленькую ручку, обхватившую её палец. — Посмотри, — тихо сказала она, поднимая их сплетённые руки так, чтобы Визерис видел, — Уже командует. Уже знает, чего хочет. Визерис смотрел на них долгим, изучающим взглядом. — Она как её мать, — произнёс король, — Такая же. Упрямая. Требовательная. И уже командует. Девушка улыбнулась. Она подняла взгляд от дочери и посмотрела в сторону балкона, где сквозь неплотно задёрнутые портьеры пробивался яркий утренний свет. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить каменный пол золотистыми полосами, и в этом свете даже самые тёмные углы комнаты казались мягче. — Похоже, тебе пора на малый совет, — заметила Таргариен. Визерис вздохнул. Он начал подниматься, опираясь на здоровую руку, его движения были медленными, как у человека, который боится, что тело его подведёт в самый неподходящий момент. Но Валейна, не отпускавшая его руки, настойчиво потянула его назад. Её пальцы сжались на его запястье, и в этом жесте не было мольбы, было требование. — Но можешь сказать лорду Отто, что я приду, — добавила она, и её губы изогнулись в лукавой улыбке. Было видно, что она говорит несерьёзно, что это шутка, что она не собирается никуда идти, особенно после ночи, полной боли и бессонницы. Визерис покачал головой. Королева пожала плечами, как бы говоря: «Не хочешь — как хочешь». Она опустила взгляд на дочь, всё ещё сжимавшую её палец, и в её глазах, устремлённых на это крошечное требовательное существо, читалось то материнское тепло, которое не нуждается в словах.

***

Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие арочные окна, падал на полированную поверхность стола, заставляя танцевать блики на цветных каменных шарах, что стояли перед каждым из советников. Сегодня эти шары, синие, зелёные, красные, с прожилками и разводами, словно карты неведомых земель, были расставлены с той особой тщательностью, которая говорила о том, что заседание будет долгим. Король Визерис сидел во главе стола, его руки покоились на каменном шаре перед ним: тёмном, с алыми прожилками, напоминающими кровь на чёрном мраморе. Он держал их неподвижно, пальцы в чёрных перчатках лежали на прохладной поверхности, и только иногда большой палец здоровой руки проводил по гладкому камню, словно ища в этом движении опору. Он сидел прямо, но чувствовалась в его осанке та усталая напряжённость человека, который уже знает, что разговор будет не из лёгких. Рейнира сидела в стороне от большого стола, на отдельном стуле, чуть поодаль от советников. Её место было здесь, но права голоса у неё не было, только право слушать, учиться, впитывать. Она больше не бегала с кувшином вина, как раньше, когда её обязанностью было наполнять кубки отца и его советников. Теперь она сидела, сложив руки на коленях, и её фиолетовые глаза внимательно следили за каждым, кто открывал рот. Её серебристые волосы были убраны в простую прическу, платье говорило о том, что она здесь не для украшения, а для дела. Но права голоса у неё всё ещё не было. Только право смотреть. Только право ждать. Лорд Лионель Стронг, мастер над законами, сидел по правую руку от короля. Его кудрявые тёмные волосы спадали до плеч, обрамляя суровое, чуть полное лицо человека, привыкшего к порядку и не терпящего суеты. Он перебирал бумаги перед собой, но взгляд его был устремлён на короля. Голос его, когда он заговорил, был ровным, без тени эмоций, но каждое слово падало на стол с той тяжестью, которая заставляла остальных советников замирать. — Ступени должны были принести благо государству, Ваше Величество, — произнёс он, — Но в свете последних событий, похоже, что мы обменяли Кормильца крабов на Морского змея. Он не смотрел на Отто Хайтауэра, сидевшего напротив. Но все поняли, о ком он говорил. Все поняли, чей это был упрёк — не королю, нет, а тем, кто когда-то решил, что союз с Хайтауэрами важнее, чем союз с домом Веларионов. Что королева из Староместа ценнее, чем королева из Дрифтмарка. Что кровь Андалов и Первых Людей перевесила кровь Старой Валирии. Визерис нахмурился. Его брови сошлись к переносице, пальцы на каменном шаре сжались сильнее. Он не нуждался в пояснениях. Корлис Веларион. Морской Змей. Его кузен. Муж его кузины, Ренис, Королевы, которой никогда не было. Их обиды были стары, как мир, но раны не заживали. Они только присыпались пылью лет, но стоило подуть ветру, и кровоточили снова. — Уж несколько лет прошло после этого, — произнёс Визерис, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское изумление. Он не понимал, как можно держать зло так долго, — Неужто он ещё держит зло? Советники молчали. Отто Хайтауэр, сидевший во главе длинной стороны стола, медленно провёл пальцем по краю своего каменного шара. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то: то ли понимание, то ли предвкушение. Он знал, что этот разговор неизбежен. Он ждал его. Возможно, даже готовился. Лионель Стронг выдержал паузу, давая королю время осознать, прежде чем продолжить. — Корлис Веларион, Ваше Величество, — сказал лорд Харенхолла, — Помнит всё. Не только это. Он помнит, что его жену обошли короной. Помнит, что его дочь обошли рукой короля. Помнит, что его флот отбил Ступени, а благодарности не дождался. Он помнит каждую обиду, каждое слово, каждый взгляд. И ждёт. Ждёт, когда мы снова постучимся в его ворота. Ибо без его флота нам не удержать Ступени. А флот его — у него. Мейстер Меллос отложил свои бумаги и поднял на короля свои выцветшие, но всё ещё цепкие глаза. Его сухие старческими пятнами пальцы замерли на краю стола, и он заговорил своим скрипучим голосом: — Морской Змей — несусветный гордец, и впрямь, Ваша Милость, — мужчина слегка склонил голову в сторону Визериса, и цепь мейстера звякнула при этом движении, — Его самолюбие задето. Сильно задето. Нельзя ли как-то унять эту боль? Лорд Лиман Бисбери, сидевший рядом с мейстером, нахмурился. Он был стар, почти так же стар, как Меллос. Его пальцы, унизанные перстнями, перебирали край каменного шара перед ним. — Боюсь, гордость лорда Корлиса — наименьшая из наших бед, — произнёс Бисбери, — Гордость можно умаслить. Гордость можно купить. Но если за спиной этой гордости стоят корабли Браавоса... Он не договорил, но все и так поняли. Тишина в зале стала тяжёлой, почти осязаемой. Рейнира, сидевшая на своём отдельном стуле, слушала, и каждое слово падало в неё, как камень в воду. Она чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, чувствовала, как советники переглядываются, как отец хмурится, как лорд Стронг, сказавший своё, замолкает, предоставляя другим говорить. Но когда заговорил Отто Хайтауэр, она поняла. Поняла всё. Каждое слово, каждый полунамёк, каждый осторожный, обтекаемый оборот, за которым скрывалась одна-единственная мысль. Это не просто слова о союзе. Это намёк. Намёк на неё. Лорд Отто Хайтауэр сидел с идеально прямой спиной, его лицо было бесстрастно, но в голосе, когда он заговорил, звучала особая гладкость, с какой он всегда преподносил самые неприятные новости. — Не хочу вас удручать больше, Ваша Милость, но от моего брата из Староместа пришла тревожная весть. Он сделал паузу. — Говорят, что лорд Корлис ведёт переговоры с Морским владыкой Браавоса. Он намерен выдать свою дочь Лейну за его сына. Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что можно было разрезать ножом. Рейнира почувствовала, как её пальцы, лежавшие на коленях, сжались сами собой, впиваясь в ткань платья. Она поняла. Поняла, куда он клонит, поняла, что будет дальше. Она должна была проглотить это. Проглотить, как глотала всё, что преподносил ей этот человек с тех пор, как она себя помнила. — Если дом Веларионов вступил в союз с Вольными городами, тогда нам надобен наш брачный уговор. Он снова посмотрел на Рейниру и на этот раз дольше. Рейнира же смотрела на отца. Визерис сидел, опустив голову, его пальцы всё ещё лежали на каменном шаре, но теперь они не двигались. Он казался старше, чем был, старше и усталее, и в его молчании читалось то, что он знал, что этот разговор неизбежен, что он не может больше откладывать, что его дочь, его наследница, его гордость, должна быть принесена в жертву. Как и всегда в этом мире.

***

Заседание совета подошло к концу, и тяжёлая дубовая дверь зала то и дело открывалась, выпуская в коридор фигуры советников, которые расходились по своим делам. Шаркали старые ноги, звякала цепь мейстера, шелестели юбки слуг, уносивших пустые кувшины. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, перемещался по полированному столу, оставляя за собой золотые полосы, которые медленно таяли, когда облака набегали на небо. Тиланд Ланнистер, мастер над кораблями, не торопился покидать зал вместе с остальными. Он дождался, пока смолкнут последние голоса, пока лорд Стронг не вышел, унося под мышкой стопку пергаментов, пока мейстер Меллос не проковылял к выходу, пока лорд Бисбери, что-то бормоча себе под нос о ценах на зерно, не скрылся за дверью. Только когда в зале остались лишь король, его наследница, да он сам, Тиланд позволил себе расслабиться. Он аккуратно сложил отчёты, исписанные мелким почерком, в ровную стопку, подровнял края, проверил, не осталось ли на столе каких-либо бумаг, которые могли бы выдать его интерес к тому, что не входило в его прямые обязанности. Затем, бросив быстрый взгляд по сторонам, извлёк из-под вороха пергаментов небольшую книгу в тёмном кожаном переплёте. Переплёт был потёрт до блеска на углах, корешок треснул от времени, и сквозь трещины проглядывали нитки, скреплявшие страницы. Кожа пахла старостью, пылью и тем особым, сладковатым запахом, который бывает у книг, проживших долгую жизнь в закрытых библиотеках. На обложке ещё можно было разглядеть вытесненные золотом буквы, но они стёрлись настолько, что прочесть название мог только тот, кто знал, что ищет. А Тиланд знал. Он поднялся, прижимая книгу к груди вместе с отчётами, и его длинные пальцы, унизанные всего одним перстнем, слегка сжались, словно он боялся, что кто-то может выхватить эту драгоценность у него из рук. Его золотистая бородка, аккуратно подстриженная и чуть вьющаяся на концах, блеснула в луче солнца, пробившемся сквозь высокое окно и упавшем прямо на его лицо. Волосы, такие же золотые, как и у всех Ланнистеров, были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб и изумрудные глаза, которые сейчас, в этом свете, казались почти прозрачными, как морская вода у берегов Ланниспорта. Он был молод — двадцать три года, — и эта молодость читалась в каждом его движении: в том, как легко он поднимался, в том, как уверенно держал спину, в том, как быстро его глаза оценивали обстановку. Но в уголках глаз уже залегали первые морщинки: те, что появляются у людей, которые слишком рано научились считать не только монеты, но и людей. Он почти достиг двери, когда голос короля остановил его. — Лорд Тиланд. Тиланд обернулся, и на его лице не дрогнул ни один мускул, хотя внутри всё сжалось. Он знал этот тон. Это был тон человека, который задаёт вопрос, ответ на который уже знает, но хочет услышать из чужих уст. Визерис стоял у стола, опираясь на него здоровой рукой, и смотрел на молодого советника с той особенной, усталой благосклонностью, с какой короли смотрят на тех, кто служит им верой и правдой. Его левая рука, та, что была скрыта чёрной перчаткой, лежала на каменном шаре, который так и остался на столе, и большой палец здоровой руки медленно проводил по гладкой поверхности. — Продолжите ратовать на благо государства? — спросил король, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти отеческая насмешка. Складки у губ собрались в подобие улыбки. Тиланд усмехнулся, пожав плечами, жест был непринуждённым, почти мальчишеским, но в изумрудных глазах мелькнула та искра, которая делала его, несмотря на молодость, опасным игроком в большой игре. Он не стал опускать книгу, не стал прятать её. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого он чуть приподнял подбородок, и его золотая бородка блеснула в свете окна. — А как же иначе, Ваше Величество, — ответил он, — Кто-то же должен считать корабли, пока остальные считают звёзды. Или, как говорит мой отец, Ланнистеры всегда платят свои долги. Даже если долг этот — просто быть на своём месте, когда король нуждается в совете. Он уже хотел откланяться, когда заметил, что взгляд короля задержался на книге, прижатой к его груди. Взгляд был коротким, почти незаметным, но Тиланд уловил его. На мгновение в глазах Визериса промелькнуло любопытство. Тиланд, уловив этот взгляд, почувствовал некую неловкость. Она была неловкостью не уличенного вора, а человека, который делает то, что должно, но не уверен, что это будет правильно понято. Он перехватил книгу поудобнее, переложив её так, чтобы она оказалась ближе к груди, но от этого она стала только заметнее. Его пальцы слегка напряглись. — Её Величество просила раздобыть одну, — пояснил Ланнистер. Он выдержал паузу и добавил, — Из старых записей. Торговые пути между Вестеросом и Вольными городами, которые пролегают мимо Ступеней. Она сказала, что хочет понять, что именно мы потеряли и что можно вернуть. — Ей интересны торговые отношения? — переспросил Визерис. Он сделал шаг ближе. В его глазах мелькнуло что-то: не подозрение, скорее попытка понять, сложить новую картину из старых, знакомых кусочков. Тиланд позволил себе улыбнуться шире. В уголках его изумрудных глаз собрались лёгкие морщинки, и в этой улыбке, молодой и чуть самоуверенной, не было и тени насмешки над королём. Было лишь понимание, что он говорит о вещах, которые Визерис должен знать. Он не был глупцом. — Признаться, Ваше Величество, — сказал блондин. Он понизил голос, хотя в зале никого, — Она часто просит меня что-то найти. Не только книги о торговле. Карты старых морских путей, отчёты о пошлинах в портах за последние годы, списки кораблей, которые заходят в Королевскую Гавань и выходят из неё. Всё, что связано с морем и деньгами, которые оно приносит. Он сделал паузу, и в этой паузе между ними повисло понимание, не требующее слов. Два года. Три беременности. Три раза её тело становилось полем битвы, на котором сражались жизнь и смерть. Три раза она выходила из этой битвы, оставляя на поле что-то от себя. И вместо стали в её руках всё чаще оказывалась бумага. Вместо меча — книга. Вместо тренировочного двора — библиотека. — Позвольте заметить, Ваше Величество, — его голос стал чуть тише, чуть мягче, — Что в последние два года она мало бывала на тренировках с мечом... Он не договорил. Он знал, что не нужно. Визерис понимал. Три беременности подряд — это не просто время, проведённое в покоях. Это кровь, и боль, и страх, и тело, которое уже не принадлежит тебе, потому что оно принадлежит детям. — ...но восполнила время чтением. Визерис смотрел на него долгим взглядом. В его фиолетовых глазах появилось печальное понимание. Понимание того, что его дочь, его королева, его Валейна, та, которую он когда-то выбрал среди всех, та, которую он любил, та, которую он... она меняется не по своей воли. — Вот как. Он повернулся к окну, и его профиль, острый, болезненно-бледный, вырезался на фоне золотого света. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где за стенами Красного замка шумел город, шумело море, шумела жизнь, которая продолжалась, пока он стоял здесь и считал удары своего сердца. — Что ж, — протянул мужчина, — Не заставляй её ждать. Тиланд склонил голову в коротком, почтительном поклоне. Книга в его руках качнулась, и он прижал её крепче, чувствуя под пальцами потёртую кожу переплёта, шершавую, как старая карта. Он сделал шаг к двери, потом остановился, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал. Вместо этого он развернулся и вышел в коридор, оставив короля стоять у окна, глядя на свет, который медленно уползал с полированного стола. Коридоры Твердыни Мейгора встретили его прохладой и запахом камня, смешанным с ароматами воска, которым натирали полы, и сушёных трав, развешанных в нишах для свежести. Тиланд шёл быстро, его сапоги ступали по плитам почти бесшумно. Солнечный свет пробивался сквозь узкие окна-бойницы, оставляя на стенах длинные, косые полосы, в которых танцевали пылинки, поднятые утренней суетой слуг. Где-то в отдалении звенели голоса, хлопали двери, скрипели тележки с бельём и посудой — замок жил своей обычной жизнью, не зная и не желая знать, какие разговоры ведутся в его каменных недрах. Он поднялся по широкой лестнице, миновал стражу, что стояла у входа в королевское крыло, и свернул в коридор, где воздух был теплее, пахло цветами и детскими пелёнками. Здесь было тише, чем в остальном замке, ведь утренний шум сюда почти не проникал, заглушённый толстыми стенами и тяжёлыми дверями. Его шаги звучали глухо, и он невольно замедлил их, приближаясь к покоям королевы. Внутри, в полумраке, задвинутые шторы пропускали лишь тонкие полоски света, что ложились на пол золотыми нитями, и в этом приглушённом освещении комната казалась больше, чем была, а тени от тяжёлой мебели тянулись к стенам, словно пытаясь укрыться от дневного света. Как хозяйка покоев, что сидела в постели, прислонившись спиной к подушкам, а её серебристые волосы были распущены и лежали на плечах тяжёлым, блестящим покрывалом. На ней была надета всё та же льняная сорочка цвета слоновой кости, и в этом утреннем полумраке она казалась почти прозрачной. Её руки, сцепленные в замок, лежали поверх одеяла, и пальцы её были так плотно сжаты, что костяшки побелели. В кресле, придвинутом к постели, сидела королева Алисента. На ней было платье глубокого синего цвета, того самого, что напоминало о море и небе Староместа — цвет сдержанный, благородный, не кричащий о своём присутствии, но и не позволяющий о себе забыть. Платье было из плотного шёлка, с длинными рукавами, закрывавшими руки до самых запястий. Рыжие волосы её были убраны в сложную причёску, открывавшую лицо, такое бледное и спокойное, но с той особенной, едва заметной напряжённостью, что бывает у людей, которые пришли говорить о трудном и не знают, с чего начать. Она начала издалека: о погоде, о том, что Дейнис, кажется, наконец начала спать спокойнее, о том, что в саду распустились первые розы. Валейна слушала, кивая в нужных местах, и её лицо оставалось непроницаемым, но руки под одеялом не разжимались. Потом Алисента замолчала, и в тишине, повисшей между ними, стало слышно, как за окном чирикает птица, как где-то в замке хлопнула дверь, как по коридору прошёл кто-то, и шаги затихли в отдалении. — Я пришла извиниться, — сказала наконец Алисента, — За Эйгона. За его слова. За то, что он позволил себе сказать такое о... о драконьем яйце твоего сына. Это было непростительно. Она смотрела прямо на Валейну, и в её зелёных глазах, обычно таких спокойных, теперь плескалось что-то похожее на искреннее сожаление. Валейна кивнула. Движение было медленным, почти невесомым, и её серебристые волосы скользнули по плечу, упав на грудь. — Я понимаю, — ответила Валейна, — Мои не лучше. Эйгор... он бросился на вашего сына с кулаками. Разбил ему нос. И это после того, как Джейхейрис пытался их разнять, — девушка разжала руки, — Прошу прощения. За Эйгора. Алисента улыбнулась уголками губ. В её зелёных глазах, устремлённых на Валейну, мелькнуло что-то тёплое, почти сестринское, хотя между ними никогда не было той простой, безыскусной близости, что бывает у сестёр по крови. — Терпение, — повторила она, — Это, пожалуй, самое трудное из всех искусств. Особенно когда ты привыкла всё контролировать, всё держать в своих руках, всё решать сама. Но иногда... иногда нужно просто позволить телу делать то, что оно должно. А голове — отдыхать. Она хотела добавить что-то ещё, возможно, о том, как сама училась этому искусству, как тяжело ей давались первые годы в Красном замке, когда она была чужой среди чужих, когда каждое её слово оценивалось, каждый взгляд толковался, каждое движение — обсуждалось. Но она промолчала. Не потому, что не хотела говорить, а потому, что поняла: сейчас не время. Валейна сидела перед ней, бледная и усталая, с той самой маской полного понимания, которую она так хорошо научилась носить. Маска была безупречной: губы чуть тронуты вежливой улыбкой, глаза внимательны и спокойны, голова слегка наклонена в знак того, что она слушает и соглашается. Но Алисента, знавшая её столько лет, видела эту маску насквозь. Видела, как напряжены плечи под тонкой льняной сорочкой, как сжаты пальцы под одеялом, как в глубине фиолетовых глаз таится что-то, чего она не могла прочитать. И это что-то заставляло её чувствовать себя одновременно и ближе к этой женщине, и дальше, чем когда-либо. Валейна молчала. Она старалась изобразить на лице полное понимание, и, надо сказать, у неё это получалось. За годы, проведённые при дворе, она научилась слушать, не слыша, кивать, не соглашаясь, улыбаться, не чувствуя радости. Её лицо было спокойно, почти безмятежно, только в уголках глаз таилась та едва уловимая тень, что остаётся после бессонной ночи, после боли, после разговоров, которые высасывают силы больше, чем любая физическая работа. Она смотрела на Алисенту, на её рыжие волосы, уложенные в сложную причёску, на её синее платье, такое строгое и благородное, на её руки, сложенные на коленях, и думала о том, как странно устроена жизнь. Как можно сидеть вот так, рядом, и говорить о терпении, о вере, о детях, когда внутри всё кипит, когда старые обиды не заживают, а новые только нарастают, когда каждое слово может быть истолковано превратно, а каждый жест — запомнен и использован против тебя в самый неподходящий момент. И как в то же время можно чувствовать эту странную, почти родственную связь, когда вы обе — матери, вы обе — женщины, вы обе знаете, что значит держать в руках чужую жизнь и не иметь права уронить. Тишина, повисшая между ними, была мягкой, почти уютной. За окном, за плотными портьерами, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли в каждую щель, в каждую трещинку, окрашивая комнату в тёплые, золотистые тона. Где-то в замке слышались голоса, звон посуды, шаги — обычная утренняя суета, которая всегда казалась такой далёкой и такой нереальной, когда сидишь вот так, в полумраке королевской опочивальни, и говоришь о том, что болит, но не можешь сказать вслух. И в этот момент дверь в покои открылась. Это было не резкое, не скрипучее движение, а скорее плавное, почти бесшумное, каким умеют двигаться только те, кто привык появляться там, где его ждут, и исчезать, когда его присутствие становится нежелательным. Тяжёлое дубовое полотно, окованное железом по краям, мягко отъехало в сторону, открывая проход в коридор, откуда пахнуло свежестью утра и запахом воска, которым натирали полы. На пороге стоял сир Отхарт. Его фигура, закованная в доспехи поверх простой, но добротной одежды, казалась почти неподвижной, только ветер, ворвавшийся в распахнутую дверь, шевелил край его плаща, вышитого серебряной нитью. На его лице, обветренном и суровом, не было ни тени эмоций. Он выпрямился, и его голос, низкий и ровный, прозвучал в тишине комнаты с той отчётливой чёткостью, которая заставляла даже самых рассеянных слушателей обращать внимание. — Ваше Величество, — произнёс он, обращаясь к Валейне, но его взгляд на мгновение скользнул по Алисенте, отмечая её присутствие, и вернулся к королеве, — Пришёл лорд Тиланд Ланнистер. Говорит, что принёс то, что вы просили. Алисента замерла. Её руки, только что спокойно лежавшие на коленях, слегка напряглись, пальцы чуть сжались, впиваясь в ткань синего платья. Её зелёные глаза, устремлённые на дверь, расширились на долю секунды, прежде чем она взяла себя в руки. Тиланд Ланнистер. Молодой лорд, мастер над кораблями, один из тех, кто был приближён к королевскому совету, один из тех, кто, как поговаривали, пользовался особым доверием королевы. Она слышала о нём, конечно. Все слышали. Ланнистеры всегда были на виду, их золото блестело ярче, чем их мечи, а их улыбки были слаще, чем мёд. Но чтобы он приходил в покои жены короля в столь ранний час, чтобы его впускали без предварительной договорённости, без долгих согласований... Это было необычно. Это было... интересно. Она перевела взгляд на Валейну, что нахмурила брови. Её лицо, только что спокойное и почти безмятежное, на миг исказилось гримасой недоумения. Она не ожидала его так рано. Вернее, она вообще не ожидала его сегодня, после той ночи, после боли, после разговора с отцом. Она думала, что он пришлёт весточку, что они перенесут встречу на завтра или, может быть, даже на послезавтра, когда она почувствует себя лучше. Но Тиланд был здесь. И он пришёл не с пустыми руками. Он принёс то, что она просила. — Да, — произнесла сребровласая, — Впустите его, сир Отхарт. Белый Плащ кивнул и исчез за дверью, оставив после себя лишь лёгкий сквозняк, прошелестевший по комнате. Алисента снова посмотрела на Валейну. Её лицо было непроницаемо, только в уголках глаз таилось то, что она не могла скрыть: любопытство. Женское, острое, почти болезненное любопытство, которое заставляло её задавать себе вопросы, на которые она не получала ответов. Что могло понадобиться королеве от молодого Ланнистера в столь ранний час? Какие тайны скрывались за этими стенами, о которых она не знала? И почему Валейна, которая всегда так тщательно выбирала, кому доверять, допустила этого человека в свою опочивальню, когда даже её собственная сестра бывала здесь нечасто? Она не спросила. Конечно, не спросила. Это было бы слишком очевидно, слишком грубо, слишком... по-женски. Вместо этого она просто сложила руки на коленях и приготовилась ждать. Тиланд Ланнистер вошёл в покои. Он не был похож на тяжёлых, грузных лордов, что тряслись на каждом шагу, обременённые годами и титулами. В его движениях чувствовалась лёгкость, та самая, что приходит с молодостью и уверенностью в себе, с умением держаться в любом обществе, не выглядя ни наглым, ни подобострастным. Его сапоги из мягкой кожи не издавали почти ни звука, ступая по толстому ковру, что покрывал каменный пол. Полы тёмно-зелёного плаща, накинутого поверх дублета цвета спелой пшеницы, мягко колыхались в такт шагам. Свет, пробивавшийся сквозь щели в портьерах, падал на его золотистые волосы, заставляя их блестеть, словно расплавленный металл. Волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб, и лишь одна непослушная прядь упала на висок, придавая его облику ту лёгкую, мальчишескую небрежность, которая так нравилась женщинам и так раздражала мужчин, видевших в ней скрытую угрозу. Он вошёл, и первое, что он сделал — слегка склонил голову, а его изумрудные глаза скользнули по комнате, отмечая каждую деталь: задвинутые портьеры, полумрак, царящий в опочивальне, фигуру королевы Алисенты, сидевшую в кресле у постели, и саму Валейну, что лежала на подушках, бледная и усталая, в тонкой льняной сорочке. И тут его взгляд задержался. Всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы увидеть то, что не предназначалось для чужих глаз. Сорочка была из самого тонкого льна, почти прозрачного в полумраке, и ткань эта, струясь по телу королевы, обрисовывала каждый изгиб, каждую линию, каждую впадинку и выпуклость. Он увидел бледную кожу, просвечивающую сквозь ткань, тонкие ключицы и мягкую округлость груди, что вздымалась под мерным дыханием. Ланнистер почувствовал, как что-то дрогнуло внутри него: не похоть, нет, скорее осознание, что эта женщина лежит здесь, беззащитная, и что он видит её такой, какой не должен видеть. Он отвёл взгляд. — Лорд Тиланд, — произнесла Валейна. Тиланд кивнул. — Я принёс вам книгу, которую вы заказывали, — сказал он. Блондин сделал шаг вперёд, и теперь его фигура оказалась в полосе света, падавшего из окна. В его руках была книга: потёртый тёмный переплёт, с вытертыми до блеска углами и треснутым корешком. Он держал её бережно, как держат что-то хрупкое и драгоценное, и его длинные пальцы, унизанные всего одним перстнем, слегка сжимались на кожаном переплёте, словно он боялся, что книга может выскользнуть и упасть. Алисента насторожилась. Её зелёные глаза, устремлённые на Ланнистера, сузились, и в их глубине что-то мелькнуло. Слишком рано. Слишком неожиданно. Слишком интимно для простой передачи книги. Она перевела взгляд на Валейну, на её лицо, такое спокойное и безмятежное, на её руки, лежавшие поверх одеяла, и подумала: «Только книгу?». Мужчина подсткпил ближе к постели и передал книгу Валейне. Его пальцы, когда они коснулись её пальцев, были тёплыми и сухими, и в этом прикосновении, мимолётном и почти невесомом, не было ничего, кроме вежливости. Валейна приняла книгу, и её собственные пальцы сомкнулись на кожаном переплёте. Она почувствовала под пальцами шершавую кожу, потёртую до блеска на углах, и слабый запах старости, пыли и той особой, сладковатой прели, что бывает у книг, проживших долгую жизнь в закрытых библиотеках. Алисента поднялась с места, почувствовав, что самое время покинуть их. Её синее платье колыхнулось. Она не была красива той яркой, ослепительной красотой, что бросается в глаза, но в ней была та благородная, сдержанная красота, что приходит с годами и опытом, с умением держать спину прямо, даже когда хочется согнуться под тяжестью жизни. — Пожалуй, — прервала тишину Хайтауэр, — Я оставлю вас. Мне нужно проведать Эймонда. Он, кажется, опять капризничает, и кормилица не знает, что с ним делать. Она сделала шаг к двери, потом остановилась и бросила последний взгляд на Валейну. В этом взгляде было всё: и любопытство, и недоверие, и настороженность, с какой она всегда относилась ко всем Таргариенам. Затем она перевела взгляд на Тиланда, задержала его на мгновение на его золотистых волосах, на его изумрудных глазах, на его молодом, красивом лице, и в её груди что-то шевельнулось. Одиночество. Она вышла, и дверь за ней тихо закрылась, отсекая свет и звуки коридора. Валейна осталась одна с Тиландом. Она смотрела на дверь, за которой скрылась Алисента, и в её фиолетовых глазах, устремлённых в пустоту, читалось то, что она не решалась произнести вслух. «Пойдёт сообщать отцу?» — подумала она. Она знала Алисенту. Знала, как та умеет ждать, как умеет слушать, как умеет делать выводы из того, что видит. И этот визит, эта книга, этот молодой красивый мужчина в её опочивальне, когда она лежит в постели в одной сорочке, — всё это будет пересказано, пережёвано, переварено и использовано в нужный момент. Она не сомневалась. Вопрос был только в том, когда и как. И что она сможет противопоставить этому, когда придёт время. Сребровласая вздохнула и перевела взгляд на книгу, лежавшую у неё на коленях. Валейна провела пальцами по кожаному переплёту, ощутив под подушечками шершавую поверхность, потёртую до блеска на углах. Книга пахла пылью и временем, тем особым, сладковатым запахом, что бывает у старых фолиантов, переживших не одно поколение читателей. Она подняла глаза на Тиланда. — Благодарю вас, лорд Тиланд, — произнесла она, слегка улыбнувшись. Ланнистер кивнул, принимая благодарность, и остался стоять у постели, не решаясь занять кресло, которое только что освободила другая королева. Он отвел взгляд в сторону, уставившись куда-то в угол комнаты, где тени от тяжёлой мебели тянулись к стенам. Ему было неловко. Валейна заметила это по тому, как напряглись его плечи, как пальцы сжались на пряжке плаща. Она лежала в постели в одной сорочке, тонкой и почти прозрачной в полумраке, и он, молодой мужчина, воспитанный при дворе, где каждое движение имело значение, чувствовал себя не в своей тарелке. А до этого он казался ей таким весёлым и в тоже время проницательным, но её внешний вид явно выбивал его из колеи. — Садитесь, — сказала она, указав на кресло. Тиланд повиновался. Он опустился в кресло, стараясь держаться прямо, но его поза выдавала напряжение. Мужчина смотрел на свои руки, сложенные на коленях, на пряжки сапог — куда угодно, только не на женщину в постели. Тишина затянулась. Валейна чувствовала эту неловкость, видела, как он силится подобрать слова, как его челюсть напряжена, а на лбу выступила лёгкая испарина, хотя в комнате было прохладно. — Что было на совете? — спросила она, нарушая молчание. Вопрос прозвучал неожиданно для него. Он поднял глаза и на мгновение встретился с её фиолетовым взглядом, но тут же отвёл его в сторону, словно боялся задержаться дольше положенного. — Обсуждали Ступени. Лорд Стронг полагает, что Морской Змей затаил обиду. Говорит, без его флота нам не удержать то, что мы отвоевали. А Морской Змей, как вы знаете, умеет ждать. Он не прощает обид. И не забывает. Валейна слушала, и её лицо оставалось спокойным, только брови чуть сошлись к переносице, когда он упомянул Корлиса Велариона. Она знала эту историю. Знала, как её отец, король Визерис, обошёл Рейнис, законную наследницу. Знала, как он отказал дочери Морского Змея, предложившей руку и флот в придачу, в пользу Алисенты Хайтауэр. Знала, как старый лорд замкнулся в своём Дрифтмарке, наблюдая за тем, как его корабли ржавеют в гавани, а сам он превращается в тень, которую никто не замечает. — Лорд Корлис всегда был горд, — заметила Валейна, — Но гордость не мешает ему быть преданным короне. Он не предаст. Не сейчас. Не после того, как его кровь пролилась за Ступени. Тиланд позволил себе улыбнуться. — Вы так думаете? — в его словах прозвучало искреннее любопытство. — Я знаю, — ответила Валейна. Она говорила уверенно, хотя в душе не была до конца убеждена в своих словах. Корлис Веларион был стар, и старость имеет свойство делать людей либо мудрее, либо озлобленнее. Она же знала, что в его случае сработало первое. Разговор постепенно перетекал в более свободное русло. Тиланд рассказывал о том, что обсуждалось на совете: о ценах на зерно, о задержках с поставками леса с Севера, о том, что лорд Бисбери снова жаловался на казну, а мейстер Меллос дремал, притворяясь, что слушает. Валейна слушала, иногда перебивая вопросами, иногда позволяя себе короткие, колкие замечания, от которых Тиланд не мог сдержать улыбки. — Лорд Бисбери вечно недоволен, — заметила она, — Ему бы родиться крестьянином, чтобы жаловаться на погоду и налоги. А он мастер нал монетой. Тиланд усмехнулся на этот раз шире, позволив себе ту долю фамильярности, которую она допускала с немногими. — Он говорит, что вы разорите королевство своими книгами, — ответил блондин, — Слишком много пергамента, слишком много чернил, слишком много... знаний. — Знания не разоряют, — парировала Валейна, — Глупость разоряет. А глупость, как известно, не имеет цены. Потому что её не купить и не продать. Она даётся даром. Тиланд снова улыбнулся, и в его изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. Их взгляды пересеклись. Это случилось неожиданно: она подняла глаза от книги, он — от своих рук, и на мгновение между ними повисло то напряжение, которое трудно назвать, но невозможно не заметить. Тиланд смотрел на неё, и в его взгляде не было той подобострастной почтительности, с которой придворные взирают на королеву. Было что-то другое — уважение, смешанное с той особой, мужской оценкой, которую женщины чувствуют кожей, даже когда не хотят. Валейна не отвела глаз. Она смотрела на него — на его золотистые волосы, на его изумрудные глаза, на его молодое, красивое лицо, и думала о том, как странно устроен мир. Как можно сидеть вот так, в одной сорочке, и говорить о книгах, о зерне, о глупости лорда Бисбери, и чувствовать, что между вами протянулась невидимая нить, которая не имеет ни начала, ни конца. Она первой опустила взгляд. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: ещё мгновение — и эта нить станет слишком прочной, чтобы её можно было разорвать. — Продолжайте, — попросила Валейна, — Что ещё было на совете? Уже через час Валейна устроилась на подушках, откинувшись на резное изголовье кровати. Книга, принесённая Тиландом, лежала у неё на коленях, раскрытая на середине, и её пальцы перелистывали страницы с той особенной, почти ленивой грацией, с какой она делала всё, когда никто не наблюдал. Шторы были всё так же задвинуты, лишь тонкие полоски света пробивались сквозь щели, ложась на пол золотыми нитями, но в комнате уже было не так сумрачно, как раньше. Глаза привыкли к такому освещению, и Валейна читала, не напрягая зрения, водя взглядом по строчкам, исписанным мелким и витиеватым почерком. На её губах играла улыбка. Она была едва заметной: лёгкое движение уголков рта, которое не исказило лица, но придало ему то выражение, какое бывает у людей, погружённых в приятные мысли. Не радость, нет, скорее та особенная, тихая удовлетворённость, что приходит, когда находишь что-то, что искал, или вспоминаешь то, что давно забыл. Шарра ходила по комнате, бесшумно ступая по толстому ковру. Её тёмное платье не шелестело, только изредка поскрипывали кожаные туфли, когда она останавливалась, чтобы разложить вещи, разбросанные с вечера. Она раскладывала подушки, пледы, поправляла складки, чтобы не мялись, убирала в шкаф туфли, что стояли у кровати, и поправляла покрывало на другом конце постели, где спала Дейнис, оставленная кормилицей. Её движения были привычными, почти механическими — она делала это каждый день, каждое утро, каждую ночь, и уже не задумывалась о том, что делает. Но потом её взгляд упал на Валейну. Сребровласая сидела, прислонившись к подушкам, и читала. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и на губах всё ещё играла та самая улыбка, которую Шарра заметила случайно, проходя мимо. Проститутка замерла, прищурилась, и на её собственном лице появилось выражение хитрости, с какой любовницы смотрят на тех, кого любят, когда видят то, что не предназначено для чужих глаз. — Что за радость? — игриво поинтересовалась женщина. Валейна подняла глаза от книги. Её фиолетовый взгляд встретился с карими глазами Шарры, и в нём не было ни удивления, ни смущения. Только спокойствие. — Просто лорд Тиланд оказался прав, — ответила сребровласая, — Книга и вправду хороша. Она провела пальцем по странице, останавливаясь на середине абзаца, и сделала вид, что читает дальше. Служанка скрестила руки в замок и заинтересованно наклонила голову набок, отчего её тёмные блестящие волосы скользнули по плечу и упали на грудь. Её карие глаза, чуть раскосые, смотрели на Валейну с насмешкой. — Книга хороша, — протянула она, выделяя первое слово, — Или хорош этот лорд? Она прикусила губу. Её брови приподнялись, и в уголках глаз собрались лёгкие морщинки. Валейна замерла. Она смотрела на Шарру, на её прикушенную губу, на её скрещённые руки, на её наклонённую голову, и в её груди что-то шевельнулось. Не страх, не стыд, не гнев — скорее то недоумение, которое возникает, когда кто-то видит то, что ты сама в себе не замечала. Её светлые брови сошлись к переносице, и на лбу образовалась едва заметная складка. — О чём ты? Он просто хороший... друг. Она запнулась на последнем слове, потому что слово «друг» показалось ей слишком тёплым, слишком близким для человека, которого она видела всего несколько раз на советах и который приносил ей книги, которые она заказывала, который сог говорить с ней, который приходил к ней по доброй воли, когда она просила... Но другого слова не было. Или она не хотела его искать. Шарра пожала плечами. — Ни о чём, — отмахнулась простолюдинка, — Просто... он смотрит на тебя так, будто ты — единственная книга, которую он хочет прочитать. Она подошла ближе к постели, и её тёмное платье колыхнулось, задев край покрывала. Она остановилась у изголовья, глядя на Валейну сверху вниз, и в её карих глазах, устремлённых на сребровласую, читалось то, что она не решалась произнести вслух: «Ты знаешь ответ. Ты просто не хочешь себе в этом признаваться». — И ты не безразлична ему, — добавила женщина, — Это видно. Даже слепой заметит. Валейна покачала головой. Серебряные волосы скользнули по плечу, упав на грудь. Она опустила глаза на книгу и провела пальцем по странице, не читая, просто чтобы занять руки. — Глупости, — фыркнула Таргариен, — Ты видишь то, чего нет. Шарра не ответила. Она просто стояла у постели, глядя на Валейну, на её опущенные глаза, на её пальцы, перелистывающие страницы, на ту самую улыбку, что исчезла с её губ, как только разговор принял опасный оборот. Она знала, когда нужно остановиться. Она знала, что Валейна не простит, если надавить слишком сильно, и что сейчас лучшее, что можно сделать, — это просто уйти, оставив её одну с её книгой и её мыслями. Она отошла от постели, подошла к шкафу и продолжила раскладывать вещи, делая вид, что ничего не случилось. Но в её голове уже роились мысли, и на губах, когда она повернулась к Валейне спиной, появилась самая хитрая улыбка. Валейна же сидела, уставившись в книгу, но не читала. Строчки сливались перед глазами, буквы плясали, и она не могла сосредоточиться ни на одном слове. В её голове звучал голос Шарры: «Он смотрит на тебя так, будто ты — единственная книга, которую он хочет прочитать». Она попыталась отогнать эту мысль, но она возвращалась снова и снова, как волна, набегающая на берег. «Глупости», — сказала она себе, переворачивая страницу. Но улыбка, которую она так старательно прятала, снова появилась на её губах, которая была едва заметна, почти призрачная, но живая. Живая.

***

Коридоры Твердыни Мейгора в этот час были почти пусты. Лишь редкие слуги скользили по каменным плитам, прижимая к груди стопки свежего белья или неся тяжёлые подносы с ещё дымящимися блюдами на завтрак знати. Утренний свет пробивался сквозь узкие стрельчатые окна, выхватывая из полумрака то золотой завиток на гобелене, то край резной дубовой двери, то пылинки, танцующие в нагретом воздухе. Где-то в отдалении звенели голоса, смешиваясь с отдалённым стуком молотков из кузниц и ржанием лошадей во внутреннем дворе — замок жил своей привычной, ни на миг не затихающей жизнью. Рейнира шла не спеша, её шаги были почти бесшумны на толстом ковре, что тянулся вдоль стены. Серебристые волосы, заплетённые в простую, но изящную косу, лежали на плече, кончик её касался пояса тёмно-синего платья, расшитого серебряными нитями по вороту и рукавам. Ткань была плотной, но мягкой, и при каждом движении издавала тот едва уловимый шелест, что выдавал в ней качественную работу портных, знающих своё дело. Её лицо было спокойно, почти безмятежно, но в фиолетовых глазах, устремлённых куда-то вперёд, таилась та особая, усталая задумчивость, что появляется у людей, которые слишком много думают и слишком мало спят. Она вышла на внутреннюю галерею, где высокие арочные проёмы выходили в нижний зал, и остановилась у каменных перил, покрытых тонкой резьбой, изображавшей драконов, сплетающихся в вечном танце. Её пальцы легли на холодный камень, и она почувствовала под подушечками каждую выемку, каждую выпуклость, каждый завиток, вырезанный безвестным мастером много лет назад. Солнечный свет, падавший из высоких окон, золотил её волосы, делая их похожими на расплавленный металл, и она на мгновение замерла, глядя вниз, на нижний этаж, где кипела утренняя суета. Там, внизу, среди сновавших туда-сюда слуг и редких придворных, спешивших по своим делам, она заметила фигуру, которую узнала бы из тысячи. Деймон Таргариен. Её дядя. Порочный принц, вернувшийся с войны героем, а может быть, и изгнанником — никто ещё не знал. Он шёл не спеша, его походка была той особенной, ленивой грацией, что делала его похожим на сытого хищника, прогуливающегося по своим владениям. Его серебристые волосы, коротко остриженные после Ступеней, блестели в свете утра, а тёмный дублет сидел на нём с той безупречной небрежностью, которая стоила целого состояния, но выглядела так, будто он просто накинул первое, что попалось под руку. Но не это привлекло внимание Рейниры. За ним, едва поспевая на своих коротких ножках, бежали двое мальчишек. Джейхейрис, её племянник, сын Валейны, держал за руку младшего брата — двухлетнего Эйгора, чьё серебристые волосы, такие же, как у всех Таргариенов, были растрёпаны, а лицо, раскрасневшееся от быстрой ходьбы, выражало ту особую, детскую обиду, которая вот-вот грозила перерасти в слёзы или, того хуже, в новый взрыв ярости. Джейхейрис, напротив, был спокоен, почти серьёзен не по годам, и его фиолетовые глаза, устремлённые на затылок дяди, казалось, пытались прочитать его мысли, скрытые за этой беспечной походкой. Рейнира наклонила голову в сторону, слегка хмурясь. Она не слышала, о чём они говорили, ведь снизу доносились лишь обрывки фраз, теряющиеся в общем гуле голосов, но она видела. Видела, как Деймон, идя впереди, время от времени замедлял шаг, позволяя мальчишкам догнать его, как его плечи слегка расслаблялись, когда детские голоса звенели у него за спиной, как уголки его губ, обычно сложенные в насмешливую усмешку, дрогнули в чём-то похожем на улыбку. Ей показалось, или ему действительно начинало это нравиться? Джейхейрис шёл, крепко сжимая маленькую ладошку брата. Его пальцы обхватывали пухлые пальчики Эйгора с такой осторожностью, словно он нёс хрупкую вещь, которую боялся уронить. Младший брат, насупившись, то и дело дёргал руку, пытаясь вырваться, но Джейхейрис не отпускал. Только сжимал ладошку чуть крепче, когда Эйгор начинал особенно сильно упираться, и его собственное лицо, обычно такое спокойное и серьёзное не по годам, приобретало выражение терпеливой усталости. — ...и поэтому Эйгор побил Эйгона, — рассказывал Джейхейрис, торопясь выложить всё, пока дядя слушает. Его голосок, ещё детский, но уже с той требовательной ноткой, что так напоминала голос его матери, звенел под каменными сводами. Он говорил быстро, словно боялся, что Деймон уйдёт, не дослушав, и каждое слово падало в тишину коридора с той особенной, почти отчаянной чёткостью, с какой дети рассказывают о том, что их волнует, когда наконец находят взрослого, готового слушать. Эйгор, услышав своё имя, насупился ещё сильнее. Его маленькое личико, раскрасневшееся от быстрой ходьбы, исказилось гримасой обиды, и он дёрнул руку с такой силой, что Джейхейрис едва удержал его. — Он первый начал! — выкрикнул мальчик. Его голосок, звонкий и срывающийся на высокие ноты, разнёсся под сводами галереи, — Он сказал, что я не настоящий Таргариен! В его словах было столько боли, столько детского, непонимающего возмущения, что даже Деймон, шагавший впереди, слегка замедлил шаг. Эйгор сжал свободный кулачок, и его пальцы побелели от напряжения. Он смотрел на затылок дяди, и в его фиолетовых глазах, таких же, как у всех Таргариенов, плескалось что-то, чему он не умел дать имя — обида, смешанная с той особенной, детской яростью, которая не знает границ и не признаёт правил. Джейхейрис тяжело вздохнул. — Поэтому мама рассердилась, — произнёс он тихо, но отчётливо. Эйгор, услышав это, замер. Его лицо, только что искажённое гримасой обиды, вдруг приобрело то выражение, какое бывает у детей, когда они осознают, что их поступок имеет последствия, о которых они не подумали. Его губы дрогнули, и он опустил голову, глядя себе под ноги, на каменные плиты, покрытые толстым ковром, по которому они шли. — Она не должна была сердиться, — буркнул Эйгор, — Я защищался. Он первый сказал... — Она сердится не на тебя, — перебил его Джейхейрис, и в его голосе, таком спокойном и ровном, вдруг проступила та особенная, тёплая нотка, с какой старшие братья говорят с младшими, пытаясь их утешить, — Она сердится, потому что мы все... — он запнулся, подбирая слова, — Потому что мы должны быть вместе. А мы... мы дерёмся. Эйгор поднял голову. В его фиолетовых глазах, устремлённых на брата, мелькнуло что-то: не понимание, нет, скорее вопрос, на который у него не было ответа. Он хотел что-то сказать, но в этот момент Деймон, шагавший впереди, остановился. Он обернулся. Его лицо было серьёзным. В его фиолетовых глазах, устремлённых на мальчишек, не было ни привычной усмешки, ни той опасной искры, что заставляла всех, кто его знал, держаться настороже. Было что-то другое. Внимание. И та особенная, мужская серьёзность, с какой говорят с теми, кого считают равными, даже если эти равные едва достают ему до пояса. Деймон опустился на корточки. Это движение было плавным, в нём чувствовалась та хищная грация, что никогда не покидала его, даже когда он просто приседал, чтобы поговорить с детьми. Его лицо оказалось на одном уровне с лицами мальчишек, и он смотрел на них снизу вверх. — Слушайте меня оба, — произнёс он. Его голос был тихим, но в нём звучала та властная нотка, что не терпела возражений. Он переводил взгляд с одного мальчика на другого. — Вы — Таргариены. Ваша кровь — древняя кровь Валирии, кровь Завоевателей, кровь драконов. И драконы не дерутся за кусок. Они сражаются с врагами. И за что-то побольше. Посмотрим, ещё кто настоящий Таргариен. Поняли? Эйгор смотрел на него снизу вверх, и его обиженное личико медленно разглаживалось. Он не понимал всех слов, но он чувствовал их вес. — Понял, — буркнул мальчик, отводя взгляд. Деймон усмехнулся. Он протянул руку и легонько щёлкнул Эйгора по носу, да так, что тот сморщился и отшатнулся, но не заплакал, а только потёр ушибленное место ладошкой, и на его губах, вопреки всему, появилось что-то похожее на улыбку. — Вот и славно, — произнёс принц. Затем он перевёл взгляд на Джейхейриса, стоявшего чуть поодаль, и его лицо, только что такое серьёзное, смягчилось. Он протянул руку и взъерошил серебристые волосы старшего мальчика. — А ты, — сказал он, — Смотри за ним. Он ещё маленький. Ему нужен старший брат, который будет рядом. Не только когда дерутся, но и когда... — «кого-то убить» вертелось в него на языке, — Ну, когда просто нужно с кем-то поговорить. Джейхейрис не отшатнулся. Он стоял, глядя на дядю снизу вверх, и его фиолетовые глаза, такие серьёзные и спокойные, вдруг блеснули. Он кивнул. — Я присмотрю, — ответил он. Деймон поднялся. Он развернулся и снова зашагал по коридору, но теперь его шаги были медленнее, и мальчишки, отпустив руки, побежали за ним, обгоняя и толкаясь. А Рейнира отступила на шаг, потом ещё на один. Её пальцы, только что лежавшие на холодном камне перил, безвольно упали вдоль тела, и она почувствовала, как ткань тёмно-синего платья скользнула по её ладоням, возвращая тепло туда, где камень оставил свой холодный след. Она стояла в тени массивной каменной колонны, скрытая от взглядов тех, кто был внизу, но сама ещё видела их — три фигуры, удаляющиеся по коридору, их смех, затихающий в отдалении. Она смотрела, как Деймон, не оборачиваясь, зашагал дальше, а мальчишки, отпустив руки, побежали за ним, обгоняя и толкаясь. Их серебристые головы мелькали среди снующих слуг, и на мгновение Рейнире показалось, что она видит себя и Валейну: такими же маленькими, такими же беззаботными, бегущими по этим же коридорам, и отец, молодой и счастливый, смеётся, глядя на них. Но видение исчезло, как только появилось, оставив после себя лишь горький привкус во рту и пустоту в груди. Она обернулась. Кристон Коль стоял в нескольких шагах от неё, его фигура замерла в полосе света, падавшей из высокого окна. Белый плащ, накинутый поверх доспехов, слегка колыхался от лёгкого сквозняка, что тянулся по коридору, и в этом утреннем свете он казался почти ослепительным — пятно чистоты среди серого камня и тёмных гобеленов. Его лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, сейчас было несколько встревоженным, но в тёмных глазах, устремлённых на принцессу, читалось то, что он никогда не произносил вслух. — Принцесса, — его голос прозвучал в тишине галереи с той особенной, почтительной мягкостью, с какой он всегда обращался к ней, — Вы наблюдали за принцем Деймоном? Это был не вопрос — скорее констатация, произнесённая с той осторожной вежливостью, с какой люди говорят о том, что видели, но не решаются назвать прямо. Кристон сделал шаг ближе, и теперь его тень легла на каменные плиты рядом с её тенью, и они слились, на мгновение став одним целым. Рейнира не ответила сразу. Она смотрела на него, на его тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад, на его лицо, обветренное и молодое, на его руки, сжимающие шлем, который он держал у пояса. Она знала этого человека: знала, как он предан, знала, как он верен, знала, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. И в этом знании была та особая горькая сладость, что бывает у женщин, которые чувствуют любовь, но не могут её принять. — Я наблюдала за племянниками, — ответила она наконец, — Дядя просто... оказался рядом. Кристон кивнул, и в этом кивке не было ни осуждения, ни одобрения — только принятие. Он стоял, держась на почтительном расстоянии, но его поза выдавала ту внутреннюю борьбу, что всегда кипела в нём, когда он находился рядом с ней. — Принц Деймон, говорят, всегда умел находить общий язык с детьми, — заметил он, — Когда хотел. Рейнира усмехнулась. — Когда хотел. Тишина, повисшая между ними, была мягкой, почти уютной. Где-то в отдалении слышались голоса, звон посуды, шаги — обычная утренняя суета, которая всегда казалась такой далёкой и такой нереальной, когда стоишь вот так, в полумраке галереи, и говоришь с человеком, который смотрит на тебя так, будто ты — единственный свет в его жизни. — Вы давно не спали, принцесса, — произнёс Кристон, — Вам нужно отдыхать. — Я отдохну, когда смогу, — ответила принцесса. Она отвернулась от него, снова глядя вниз, туда, где коридор уже опустел, и только редкие слуги сновали туда-сюда, неся свои подносы и стопки белья. Деймон и мальчишки исчезли за поворотом, оставив после себя лишь эхо смеха, которое медленно таяло в каменных сводах. Кристон сделал шаг ближе. Теперь он стоял почти вплотную к ней, и она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела краем глаза, как его рука, сжимающая шлем, слегка дрожит. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах, устремлённых на её профиль, читалось то, что он никогда не произносил вслух, то, что горело в нём, как огонь, который он не мог погасить. — Принцесса, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом единственном слове было столько всего, что она невольно замерла, — Я... Он запнулся. Его пальцы сжали шлем так, что костяшки побелели, и на мгновение Рейнире показалось, что он хочет бросить его. Но он сдержался. Он всегда сдерживался. — ...Я присмотрю, чтобы вас не беспокоили, — закончил мужчина. Рейнира кивнула, не оборачиваясь. Она стояла, глядя в пустой коридор, и её пальцы, лежавшие на каменных перилах, слегка дрожали. Она не знала о назревавших чувствах, что только начинали проростать в сердце рыцаря. Она не знала. Она просто стояла в тени колонны, чувствуя его присутствие за спиной, и слушала, как его дыхание смешивается с её собственным, и в этой тишине, нарушаемой лишь далёкими голосами и звоном посуды, было что-то почти интимное, что не нуждалось в словах. Но их уединенную беседу нарушили. Он появился на верхней площадке лестницы, когда Рейнира уже начала думать, что коридор навсегда опустел. Деймон шёл не спеша: его шаги были ленивыми. Мальчишек рядом не было — он отправил их в детскую, велев играть и не ссориться, и они убежали, забыв о нём так же быстро, как забывают о вчерашней игрушке, когда видят новую. Ему было нужно, чтобы они отстали. Всего на время. И они отстали. Он заметил её сразу. Рейнира стояла у каменных перил, её тёмно-синее платье сливалось с тенями, и только серебристые волосы, пойманные лучом утреннего света, выдавали её присутствие. Деймон усмехнулся и направился к ней, не ускоряя шага, но и не замедляя. — Племянница, — растянуто произнёс он, — Неужто ты решила последить за мной? Или просто любуешься рассветом в компании верного пса? Он перевёл взгляд на Кристона Коля, стоявшего в нескольких шагах от принцессы, и его брови насмешливо приподнялись. Белый плащ, безупречная стойка, рука на рукояти меча — всё в этом рыцаре говорило о долге и чести, и Деймону это всегда казалось одновременно забавным и раздражающим. — Сир Криспин, — протянул он, коверкая имя, и в его голосе зазвучала та особая, ядовитая сладость, с какой он обращался к тем, кого считал ниже себя, — Верно? Или я ошибся? Столько лет прошло, а я всё помню тот турнир... Как вы меня спешили. Неплохо вышло. Для новичка. Кристон не ответил. Его лицо осталось непроницаемым, только челюсти напряглись, выдавая ту глухую злость, что он годами учился скрывать. Он знал, что принц дразнит его, знал, что лучший ответ — молчание, и всё же внутри него что-то сжималось при каждом упоминании того дня, когда он, безвестный рыцарь из Штормовых земель, осмелился победить Порочного принца. — Сир Кристон Коль, Ваше Высочество, — поправил мужчина, — И вы правы. Это было давно. Деймон усмехнулся. — Давно. Но я помню. Я многое помню, сир Криспин. Он сделал шаг в сторону, жестом отпуская рыцаря, и тот, поколебавшись мгновение, отступил в другой конец коридора. Теперь они были одни — Рейнира и Деймон, принцесса и принц, племянница и дядя, разделённые годами, обидами и той особенной, таргариенской кровью, что одновременно связывала и разъединяла их сильнее любых уз. Деймон подошёл к перилам, остановился рядом с ней и, не глядя на племянницу, уставился куда-то вдаль, туда, где за стенами замка шумел город, шумело море, шумела жизнь, которая продолжалась, пока они стояли здесь, в тишине каменной галереи. — Ты хотела меня о чём-то спросить? — произнёс он. Рейнира не ответила сразу. Она смотрела на его профиль: острый, хищный, с той особенной, аристократической красотой, что делала его похожим на древние статуи в Драконьем логове, и думала о том, как странно устроена жизнь. Как можно стоять вот так, рядом с человеком, который когда-то был для неё всем, а теперь стал почти чужим, и чувствовать, что между ними всё ещё есть что-то, чему она не решалась дать имя. — Ты любишь её? — спросила она наконец. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине, нарушаемой лишь далёкими голосами и звоном посуды, каждое слово падало с той особенной, болезненной чёткостью, с какой люди задают вопросы, ответы на которые боятся услышать. Деймон не обернулся. Он стоял, глядя куда-то вдаль, и его лицо, обычно такое живое и насмешливое, сейчас было непроницаемым, как маска. Только пальцы, лежавшие на каменных перилах, слегка дрожали, выдавая ту внутреннюю бурю, что бушевала в нём. — Люблю, — в этом слове не было ни вызова, ни бравады, ни той привычной, ядовитой усмешки, с какой он обычно говорил о своих чувствах. Была только правда, голая и неприкрытая, как старый шрам, который никогда не заживёт до конца. — И она знает? Деймон усмехнулся. — Она знает, — ответил он, — И она знает, что я знаю. Мы оба знаем. И ничего не меняется. Рейнира молчала. В её груди что-то шевельнулось. Не жалость — Деймон не терпел жалости. Не сочувствие — он не нуждался в нём. Что-то другое. Тёплое и одновременно горькое, как воспоминание о том, чего уже не вернуть. — А если бы... — начала она и замолчала, не решаясь продолжить. — Если бы? — переспросил Деймон. Он повернулся к ней, и теперь его фиолетовые глаза смотрели прямо на неё. В них не было насмешки, не было вызова, не было той опасной искры, что заставляла всех, кто его знал, держаться настороже. Было что-то другое. Внимание. И почти болезненное любопытство. — Если бы она не была замужем за отцом, — закончила Рейнира, — Если бы не было всего этого... Ты бы забрал её? Увёз бы на Драконий Камень, как когда-то обещал? Деймон смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я бы попытался, — ответил он наконец, — Но она... она не из тех, кого можно забрать силой. Она сама выбирает. И она выбрала. Он отвернулся, снова глядя вдаль, и Рейнира вдруг поняла, что этот разговор причиняет ему боль. — Ты же знаешь, что я тоже приложила к этому руку... — Довольно об этом, — произнёс Порочный принц, — Ты не затем меня ждала, чтобы говорить о моих старых ранах. Говори, зачем позвала. Или просто решила пойти полюбоваться на рассвет в компании старого дяди? Он повернулся к ней, и на его губах снова появилась та самая усмешка. — А может, ты сама заскучала? — продолжил он, делая шаг ближе, — Скучаешь по старым временам, племянница? Когда мы летали над столицей, и ты смеялась, а ветер трепал твои волосы, и ты была... счастлива? Рейнира почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она хотела отшатнуться, сказать что-то колкое, поставить его на место, но вместо этого её губы сами собой сложились в улыбку. — Может быть, — ответила сребровласая, — А может, я просто хотела убедиться, что ты ещё жив. Деймон рассмеялся. Коротко, отрывисто, но в этом смехе не было привычной горечи. — Жив, — подтвердил он, — Жив, здоров и, как видишь, всё так же невыносим. А ты... ты выросла, Рейнира. Стала красивой женщиной. Сильной. Гордой. Как и подобает наследнице Железного трона. Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние между ними, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке, слышала, как бьётся его сердце, и в этой близости было что-то запретное, почти интимное, что заставляло её сердце биться чаще. — И одинокой, — добавил он тихо, — Я вижу. Ты всегда была одна, даже когда вокруг были люди. Как и я. Как и она. Мы все одиноки, племянница. Это наша кровь. Наше проклятие. Наша сила. Рейнира смотрела на него. Девушка хотела отстраниться, сказать что-то резкое, оборвать эту опасную игру, в которую он её втягивал, но вместо этого её рука сама поднялась и легла на его плечо. — Может быть, — прошептала она, — Но сегодня... сегодня я не хочу быть одна. Деймон усмехнулся. Он поднял руку и накрыл её ладонь своей, и в этом прикосновении, мимолётном и почти невесомом, было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё, и в его глазах, таких же, как у неё, горел тот самый огонь, что когда-то свёл с ума всю Валирию. — Тогда не будем, — ответил Таргариен, — Не против утреннего полёта, Рейнира?