Зависть

Зависть.  Зависть, жгучая зависть, прожигающая всё твоё нутро. Зависть, перерастающая в ненависть. Не к другим, нет. К себе. За свою немощность, свою не идеальность, свою… недостаточность. О да, вечное чувство, как будто тебя недостаточно. Ты недостаточно умён, недостаточно старателен, недостаточно заботлив, недостаточно талантлив, недостаточно, недостаточно, недостаточно… Что бы ты ни делал, этого никогда не будет достаточно.  Джона преследовало это чувство, сколько он себя помнил. Как же он хотел, чтобы на него обратили внимание. Хотел, чтобы им гордились. Хотел просто быть кем-то, хотя бы, иметь какой-то вес, значение в чьих-то глазах. И он старался, из кожи вон лез. Лучшие оценки, медали, гордость учителей, класса, школы, города, страны. Всё это, он добился всего этого, он пахал днём и ночью, ведь только оценки могли выделить его в глазах родителей на фоне брата, верно? Но нет, вот Уильям приносит свою очередную медную медальку со своих грёбанных соревнований, и его на руках носить готовы! Но Джон же сделал больше. Ну Джон же лучше.  Внизу слышались голоса родителей, голос брата. Счастливые. И Джон знал, что, спустись он сейчас, выйди из их с Уильямом общей комнаты, веселью придёт конец. Он всегда чувствовал себя лишним, он был лишним. Челюсть заболела от того, насколько сильно он сжал зубы. Голова болела ужасно. Он даже начал пользоваться солнцезащитными очками, чтобы скрыть мешки под глазами, но кому было дело, не так ли? Да даже если он сдохнет сейчас в этой комнате, всем будет плевать. Ведь их любимый младший Дейви получил медальку! Но если такую же медальку принёс бы Джон, им бы было плевать. Они заняты, они на работе устали, иди ка ты, Джон, уроки учи. Да идите вы все! Вы!  Руки неприятно зудели, глаза щипало. Джон с силой закусил губу, чтобы одна боль перебила другую.  «Несправедливо, — думал мальчик. — Почему это так несправедливо? Я тоже, я тоже хочу, чтобы меня похвалили. Я тоже хочу, чтобы мной гордились»  Перед глазами встала картина, как сейчас, внизу, там он, как родители хвалят его, гордятся им, любят его. Как родители ему купили торт в честь победы, как ему дарят самые крутые игрушки, о которых он лишь мельком упомянул, как его постоянно хоят и лилеят, как его ставят в пример Уильяму, каким нужно быть, а не наоборот.  Из рта невольно вырвался сдавленный крик. Все ручки, книги и тетради вмиг полетели вниз со стола. Некоторые, будучи разорванными в клочья, улетели в открытое настежь окно. Нос заложило, как при насморке. Джон чувствовал, как задыхается. Руки болели. В ушах шум, перед глазами — пелена. А в голове ворох мыслей.  Джон дышал мелко, набирая ртом небольшие порции воздуха, как собака, ведь нос не дышал. Он чувствовал себя так мерзко и беспомощно. Он ненавидел Уильяма, он ненавидел себя. Они же близнецы, они же из одной семьи, Джон старше лишь на пятнадцать минут, но в чём же тогда их с Уильямом принципиальная разница?! Почему, чем Джон хуже?  «Почему его любят, а меня нет?» — спрашивал мальчик себя, зная, что никогда не получит ответа. Слёзы не переставая катились из глаз, как бы Джон ни пытался их остановить, вытереть, подавить. Из рта сквозь сжатые до боли зубы вырывались стоны и едва слышный крик. Почему так больно? Почему ему так больно?  Падая на колени, прижимаясь лбом к столешнице, Джон не мог остановить рыдания. Он, в свои уже тринадцать, чувствовал себя маленьким ребёнком, закатывающим истерику из-за какой то ерунды. И ведь головой он осознавал весь абсурд, но просто не мог остановить себя, и рыдал, рыдал, рыдал не переставая, пока не заболят глаза, пока он к чёрту не сорвёт голос, пока не задохнётся в своих соплях и не захлебнётся слезами, пока не сдохнет к чёртовой матери, может хоть тогда родители заметят его? Может тогда он, хоть на время, станет важней своего дорогого братишки? Как родители будут переживать и жалеть его, как будут плакать навзрыд, словно он сейчас, как будут говорить «ах, наш бедный сыночек, он был такой умный и талантливый!». Может, хоть тогда они признают его? Хоть тогда заметят? От мыслей о своей возможной смерти слёзы покатились из глаз с новой силой. Голова трещала по швам, Джон уже даже не пытался подавить рыдания. — Джон, что с тобой..? — услышал он неуверенный голос из за спины, но даже не обернулся, вместо этого направив все силы на то, чтобы тут же успокоиться, дабы никто не видел весь этот позор. — Джон… Уильям подошёл к нему и сел рядом, кладя свою руку ему на плечо. И Джону вдруг стало так мерзко, словно до него дотронулся слизень, а не брат.  — Не трожь меня! — ответил он резко, вырываясь из чужой хватки и подскакивая на ноги. Уильям тут же встал следом, выглядя то ли злым, то ли растерянным: видимо, сам еще не определился, что чувствует. Разум всё ещё застилает пелена эмоций, не давая здраво мыслить. Всю жизнь, он так хотел быть замеченным, признанным, но всё, всё чего он так жаждал, с таким трудом добивался, доставалось Уильяму. Вся родительская любовь, друзья, угощения, внимание, признание. Уильям купался в лучах славы, когда Джон, будучи объективно лучше, был в его тени. И сейчас, глядя в эти глаза, смотрящие на него то ли с заботой, то ли с укором, Джону стало так до чёртиков обидно. Будто изначально из двух близнецов родиться должен был только один. И явно не Джон. В горле пересохло. Глаза болели от слёз, голову словно сжало огромными щипцами. Дышать было всё ещё трудно. Он чувствовал себя до тошноты противно. Его тошнило от себя. От своей детской обиды и истерики, от своих слёз, от Уильяма и всей ситуации в целом. Живот неприятно крутило. Но когда он попытался молча выбежать из комнаты, ведь ни слова из себя сейчас выдавить не мог, встретил сопротивление: Уильям схватил его за запястье, не давая двигаться, что получалось у него достаточно успешно. Из двух близнецов именно Уильям был тем, кто налегал на физическую подготовку. — Подожди, куда ты? Что произошло? Почему ты плакал? — спрашивал его близнец со всей искренностью. Но волнение Уильяма разозлило Джона ещё пуще прежнего. Словно получив новый заряд энергии, он, отталкивая Уильяма со всей силой, на которую был способен, закричал: — Да оставь ты меня в покое! Ничего со мной не произошло! Что вообще ты можешь понять?! — на этих словах Джон думал остановиться, но отчего то не смог закрыть свой поганый рот, несущий только сущий бред, как любила повторять мама: — Чёртов тепличный цветок! Медальку принёс и все рады?! Да я хоть десять таких медалек принесу, и плевать им будет! Понимаешь?! Я же работаю намного больше тебя, я же столько всегда делаю, почему только ты?! Почему не я?! И последняя его фраза прозвучало так жалко и отчаянно, словно он действительно хотел знать ответ. И вновь от себя стало тошно ещё больше. Почему он не может вести себя просто «нормально»? Почему ему вечно нужно что-то вытворить, за что он после будет чувствовать неимоверный стыд; чем потом его будут стыдить родители? А Уильям у нас идеальный, о да, без единого изъяна! Уильям так старается, Уильям на соревнования поедет, Уильям, Уильям, Уильям. Только Уильям! И никогда Джон. Уильям смотрел на него шокировано, словно олень в свете фар: никак не ожидал такого развития событий. Его брови сошлись к переносице, плечи и спина стали прямыми и напряжёнными, словно всё это время он на них нёс непосильную ношу. Уильям сжал губы в тонкую линию, смотрел прямо на брата, словно решался, стоит ли… — Но ведь родители только и делают, что о тебе говорят, — неожиданно произносит он так тихо и печально, словно действительно понимает ту боль Джона, что он чувствовал всё это время.