Охота

      27-й день 8-го месяца, год Тигра.

На теле — следы розг, на сердце — тень.

Что боль сильней — та, что под кожей, или та, что под памятью?

В каждой капле крови есть урок,

но раны учат медленнее, чем страх.

      Раны от розг затягивались медленно и мучительно. Они покрылись коркой и нестерпимо чесались, напоминая о себе каждым движением. В эти дни я едва могла выпрямиться, и даже привычное дело — готовить одежды для императора — стало пыткой.       Сэцуко смотрела на меня с жалостью, от которой хотелось отвернуться. Да не нужно мне твоё сочувствие! Лучше бы молчала, чем сыпала вопросами:       — А что ты сказала момо? За что тебя так наказали? Что случилось?       Не твоё дело, Сэцуко. Хочешь знать — значит, хочешь болтать. А мне ещё не хватает, чтобы шёпот о моих грехах гулял по дворцу.       Сегодня я готовила белое кимоно, украшенное золотым драконом, и доспехи для господина, который собирался на охоту со свитой. С трудом поднимая руки, я наблюдала, как Ирука шнурует ремни доспехов, поправляет наплечники. Каким же величественным выглядел император в этом облачении! Свет от лакированных пластин скользил по его фигуре, как утреннее солнце по глади воды.       Когда господин вышел из покоев, Ирука неожиданно остановил меня:       — Ты и Сэцуко поедете с нами.       — Едем… на охоту? — переспросила я, не веря ушам.       Но вот я и правда сижу под деревом, облокотившись на шершавый ствол, и украдкой пишу эти строки, пока остальные слуги отдыхают на привале. Охота продлится не один день, а император должен быть безупречен всегда — вот почему мы здесь. Но для меня это словно глоток воздуха: впервые за долгое время я покинула мраморные стены Запретного города.       Воздух здесь пахнет свободой — влажной травой, дымом костров, свежестью гор. Всё вокруг живое, шумное, далёкое от дворцовой тишины. Сэцуко, разумеется, вздыхает, глядя на молодых воинов. Её глаза блестят, как у девочки на весеннем празднике.       А я… равнодушна. Романтика пусть ждёт за стенами дворца, когда закончится служба. Мне до сих пор достаточно одного воспоминания — о том, как низко может пасть человек, прикрывающийся властью.       Я содрогаюсь, вспоминая Саске-саму. Его холод, его руки, что унизили беззащитную девушку. С тех пор я не понимаю, как можно желать подобной близости. Если страсть рождает такую тьму — лучше остаться навеки холодной, чем стать её пламенем.       2-й день 9-го месяца, год Тигра.       Не перестаю вести свой маленький дневник, который прячу от любопытных глаз. Я всего лишь служанка — крошечная тень во дворце, но здесь, в лесах, чувства во мне кипят, как весенний паводок. Я будто пленница этих деревьев, и всё же — свободна. Заботиться об императоре — всё равно что нести на плечах тяжесть облаков: они прекрасны, но иногда грозят бурей.       Сегодня, как и каждый день охоты, я проснулась с первыми лучами солнца. Лес наполнялся мягким золотом, омывая ветви, пробуждая каждую травинку. Я стояла у шатра с одеждами и ждала. Ирука впустил меня, и я, не удержавшись, быстро оглядела всё вокруг. Даже в походном шатре ощущалась роскошь — сдержанная, без чрезмерной пышности, спрятанная в гладком дереве ложа и в тяжёлых тканях занавесей.       Я знала: этой ночью император спал один. Но кровать, несомненно, предназначалась для двоих. Позовёт ли он Сакуру? Или выберет одиночество? Я отогнала от себя эти недостойные мысли.       Разгладив шёлк по его плечам, я любовалась доспехами, словно искусством. Ирука заметил мой взгляд и позволил завязать наручи — я сделала это, едва дыша от восторга. Император выглядел величественно: в нём не было показной гордости — только благородная сила и спокойная уверенность. Когда он выслушивал советников и наложниц, лицо его менялось — смягчалось и снова каменело. В стенах дворца он часто недосягаем, но здесь казался живым, настоящим.       Днём, как всегда, все разговоры крутились вокруг Сакуры. Её имя звучало всюду, как песня. Говорили, что она — сокровище господина, что её смех делает императора мягче. Я ловила себя на странной смеси зависти и восхищения: её счастье сияло ярче звёзд.       Около шатра постоянно крутилась служанка императрицы Изуми — Юми. Видно было, что она старается что-то увидеть, услышать. Когда наступил вечер и за ужином все веселились, я сидела в стороне, ковыряла землю палочкой и наблюдала за ней.       — Эй, Юми! — позвала я. — Что ты высматриваешь?       Она метнула в меня взгляд, полный презрения.       — Не твоё дело, Хотару. Следи лучше за одеждой императора. Это ведь всё, на что ты годна.       Я не ответила. Иногда в швах одежды прячется больше правды, чем в людских словах.       Когда ужин закончился и свита разошлась по палаткам, наступила тишина. Ткань шатров хлопала на ветру, факелы вспыхивали и гасли, отражаясь в броне стражи. Мой день подошёл к концу. Если император звал наложницу или супругу, нас, служанок, не допускали. Я вздохнула с облегчением — пусть другие касаются его тела и снимают с него одежды. А я… я лучше останусь отдохнуть.       Но почему-то ноги сами понесли меня ближе к его шатру. Ткани палаток стояли рядом, и я, встав на цыпочки, прижалась ухом к плотной завесе. Изнутри доносились приглушённые голоса, затем смех, и, наконец, звуки, которые не спутаешь ни с чем. Я отпрянула, сердце забилось чаще.       Я шагнула назад — и врезалась в кого-то. Обернувшись, увидела перед собой мрачное лицо Саске-самы. От неожиданности я едва не вскрикнула и тут же поклонилась. Он не сказал ни слова, лишь метнул на меня холодный взгляд и исчез в темноте леса.       Полночи девочки, которые лежали рядом со мной, не умолкали о ночи императора и наложницы. Размышляли, как он её любил. И мечтали о том, чтобы император когда-нибудь взглянул так на них. Ведь Саске-сама так делал! Глупые, вы же даже не знаете, что такое близость. Вы боитесь произносить это слово, ведь оно — табу для девушки. Считается, что женщина не должна показывать, как ей нравится близость. Хотя, вспоминая жуткую сцену насилия, я не удивлена. Сбивает с толку другое: наложница Сакура явно с наслаждением отдаётся императору. Я слышала сегодня её полные удовольствия стоны, от которых мурашки собираются почему-то внизу живота…       3-й день 9-го месяца, год Тигра

Когда свет пробивается сквозь листву,

он напоминает надежду —

такую же хрупкую,

такую же легко теряющуюся в тени.

      С утра всё так же пахло сырой землёй и влажным лесом. Небо переливалось персиковыми и золотыми оттенками, и я, полная надежды, готовила одежды для второго дня охоты. Снаружи я казалась спокойной, но внутри мрак боролся с трепетом, который не покидал меня. Странное чувство — не просто любопытство, а нечто глубже, ползущее в самые потайные уголки сердца.       Наложница Сакура шла по лагерю, бросая лёгкие взгляды — признания, понятные лишь императору. Я заметила, как она напряглась, когда он увидел её и улыбнулся без тени тайны. Она потеряла часть себя в этом взгляде, а он творил с ней что-то нестерпимое. Волнение во мне взлетело до неведомых высот. Ночью я смеялась над служанками, а сейчас, под ярким солнцем, окружённая природой, почти свободная, вдруг почувствовала: мне отчаянно хочется, чтобы кто-то посмотрел так же на меня.       Птицы щебетали над головой, перелетая с ветки на ветку, переговариваясь. Я подняла лицо к свету, улыбнулась, представив себя одной из этих пичужек. По спине разлилось тепло, как от прогретого масла. Я резко обернулась — ощущение чужого взгляда исчезло, но кожа всё ещё покалывала.       Свита разбрелась по лесу. Загонщики и знать искали добычу, чтобы вечером похвастаться ею. Я могла остаться в лагере — мои услуги были не нужны, — но любопытство не отпускало. Когда ещё я увижу императорскую охоту? Я шагала всё глубже в чащу, где свет пробивался сквозь листву короткими бликами. Сердце в панике подскочило к горлу: если никто не найдёт меня, простую служанку, так и сгину тут, в когтях диких зверей?!       Впереди послышался мужской смех, и поначалу я едва не застонала от облегчения: не одна! Кто бы там ни был, он обязательно поможет мне вернуться в лагерь! Но, чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце: что-то было не так. Теперь в смехе отчётливо звучала издёвка. Я крадучись направилась к источнику звука, и вскоре в ужасе застыла, отказываясь верить своим глазам: наложница Сакура стояла, прижатая к стволу дерева, в глазах плескался страх, а младший брат императора по-собственнически её трогал.       Я смотрела, как Сакура старалась разговаривать, борясь на грани слёз, но её глаза под невыносимым давлением теряли свой блеск. Это было унизительно и жестоко. Я хотела закричать, высвободить из себя ту ярость, что скопилась внутри, но вместо этого просто сжимала кулаки, отчаянно надеясь, что кто-то придёт на помощь. Я знала, что сбежать нельзя, но и остаться здесь означало стать свидетелем преступления. Снова. Только теперь оно приобрело невероятные размеры.       Сердце билось, как пойманный зверёк. Каждая капля утренней радости обратилась в чёрную тень. Перед глазами вспыхнула память о бедной служанке, с которой сделали то же самое, нарушая все законы. Я вжалась в шершавый ствол, царапая его ногтями, пытаясь отрешиться от жутких звуков, которые доносились совсем близко. От жёстких слов, раскрывающих мне правду, которая точно может стоить жизни. Наложница — не служанка. Как такое получится замолчать? От ужаса при попытке представить реакцию императора, у меня волосы встали дыбом.       Собравшись с силами, оттолкнулась от дерева и бросилась в лес. Да простит меня наложница Сакура, но я слишком хотела жить и не стала навлекать на себя гнев Саске-самы. Жалкая, да, но кто заступится за меня в случае чего? У неё есть сам император, я же — одна на этом свете.       Я бежала, лёгкие пекло, слёзы рассыпались веером из глаз. Увидев Ируку, прижала ладони ко рту, подвывая от облегчения:       — Там… Сакура-сама… Ей нужна помощь!       Даже сейчас я не могла сказать прямо, что увидела сцену насилия, окончательно разрушившую мою веру в мужское благородство. Не все рождены такими, как император. Всё больше думаю: он — исключение, остальные — жестокие и грубые.       Ирука испуганно посмотрел на меня, и схватив за плечи, быстро произнёс:       — Найди генерала Шисуи-саму, скажи, что наложница нашлась. Я допрошу тебя позже.       Свет леса угасал, погружаясь во тьму, и этот миг навсегда запечатлелся в моей памяти. Кажется, я потеряла не только наложницу — ту искру надежды, что светила нашему императору, — но и саму себя.       4-й день 9-го месяца, год Тигра.

У каждого в сердце есть лес.

Одни теряются в нём, другие — прячут в нём тайны.

Я — лишь птица в клетке,

что боится расправить крылья.

      Сегодня всё стало иным. В моем сознании всё еще витали жуткие образы, которые невозможно вытеснить, как бы я ни старалась. Когда я вернулась в лагерь, тяжесть, причинённая увиденным, давила на меня. Я почти сразу нашла Шисуи-саму — правую руку нашего императора. До меня доходили слухи, что он был человеком чести и верным господину. Его уважали за умение слушать и понимать. Я подходила шаг за шагом, до последнего ощущая всю тревогу того, что было в лесу. Я больше не могла верить в мужское благородство.       — Господин, — прошептала я с поклоном, стараясь сохранить голос спокойным. —Наложница Сакура… Она нашлась.       Шисуи-сама, облачённый в резные доспехи, в которых обычно выезжал на охоту, промолчал, но его проницательный взгляд задержался на мне. Обмануть его было невозможно — вся моя поза выдавала, что случилось нечто, о чём я боюсь даже заговорить.       — Что случилось? — настойчиво спросил он, его спокойный глубокий голос ласково коснулся моих ушей.       Я чувствовала, как горячие слёзы толкаются к глазам, но, стиснув зубы, сдержалась и покачала головой. Ни за что не раскрою этот секрет!       — Ирука-сама послал меня к вам, чтобы я доложила о том, что наложница Сакура была найдена целой и невредимой. — Я склонила голову, не смея смотреть на господина. Боясь, что он будет настаивать, и тогда я просто разрыдаюсь и рухну к его ногам, ожидая, что отсечёт голову.       Я чувствовала себя запертой в клетке страха, но также и в клетке ответственности. Я служанка, и я должна была помочь, но в глубине души знала, что петля на шее у наложницы Сакуры затянулась. Это было чувство невыносимости — предать и не предать, быть частью этого ада и наблюдать за тем, как растягивается их арена.       Шисуи-сама казался тем, кому можно доверять. Он мог бы сейчас выпытать у меня все секреты, но сделал вид, что ничего не замечает. Возможно, эта ситуация всплывёт в будущем, но все понимали, что эта правда сейчас никому не нужна. Ведь она скажется на императоре и ослабит его. И тем не менее, этот день навсегда останется в моем сердце. Сакуру никто не сможет вытащить из такой трагической истории, разве что сама она наберётся смелости и расскажет императору о том, что произошло в лесу, но будут ли у неё на это силы?       Итак, я выбрала молчать. Ирука дал чётко понять, что если раскрою рот — смерть. И эта смерть будет не только для меня. Я понимала: вопрос лишь в том, смогу ли я сдержать хрупкое равновесие, когда, наконец, всплывёт та нить, которая связывает Сакуру и Саске-саму.