Их общий провал.

      — Где ты был? — первое, что слышит Соник, только перешагнув подошвами тёмно-красных ботинок через металлический порог квартиры, что служила им домом, и по совместительству — «семейным» гнездом.       Синий ёж поднимает глаза, встречаясь с холодным взглядом двух кроваво-красных рубинов. Шедоу стоит с растрёпанными угольно-чёрными иглами, домашними шортами, белыми носками на когтистых лапах, золотистыми кольцами потёртых лимитеров, свободно висящих на исчерченных багровыми полосами голых запястьях и обнажённых кистей рук. На ней растянутая белая футболка, взятая ею у него из шкафа, с совсем не примечательным принтом в виде нескольких полос глубокого чёрного цвета, от пояса до левого плеча, пересекающих её торс       Соник молчит, продолжая скользить по ней взглядом, пока ярко-зелёные изумруды не набредают на третьего члена их «семьи». Ежонок, полгода отроду, не больше, с тускловатыми бледно-зелёными глазками, короткой угольно-чёрной шёрсткой, покрывающей практически всё тело, сквозь которую, местами, ещё проглядывались бледные очертания персиковой кожи, как и глаза, доставшееся ему в наследство от него. Его шерсть не однотонна — изрисована мелкой сетью причудливых кобальтово-синих рисунков, паутиной расползшихся по всему его крохотному тельцу, одетого в тёмно-серый детский комбинезон. Сай. Их с Шедоу нежелательный ребёнок. Ребёнок, что сейчас преспокойно находился в руках у своей матери, бережно прижимающей его крохотное тельце к своей груди, крохотное настолько, что он мог бы свободно поместиться у неё в ладони. Что, в прочем, совсем не удивительно: все ежата, на самом деле, очень маленькие при рождении. Сам был таким... Наверное. Родителей то он своих не помнит, да и детских фотографий нет. Совсем нет. А Шедоу... Кто её знает? Может была, а может нет. Искусственное существо, в конце то концов. И знают это наверное лишь те, кто создали её. А таковых, после той чистки пятидесятилетней давности, уже давным давно не осталось...       — Ты собираешься отвечать, или нет? — голос Шедоу бесцветный и уставший. Она изо всех сил старается поддерживать уже ставшую естественной за все эти долгие годы жизни холодную интонацию, с лёгкими, иногда проскальзывающими в ней нотками самовлюблённости и нарциссизма. Однако сейчас... Сейчас она просто и банально устала. Совершенная Форма Жизни и устала... Немыслимо. Устала от того, что уже какой день безвылазно сидит дома и с раннего утра и до поздней ночи нянчит крохотный чёрно-синий комок, пока Соник этими же днями пропадает на работе в G.U.N., заменяя её в команде «Дарк», вместе с Руж и Омегой, обеспечивая тем самым их троих деньгами. И именно её бесцветный, являющийся лишь жалкой бледной тенью себя прошлого, голос, выводит синего ежа из раздумий и пучины собственных мыслей, пока он, замерев словно статуя посреди залитого бледным светом потолочной лампы коридора прихожей, прожигал их двоих таким-же уставшим, как и у неё, взглядом.       Соник чертыхнулся, возвращаясь обратно в реальность. Он несколько раз моргнул, прежде чем глубоко вздохнуть и стянуть с себя ярко-красную куртку с меховым капюшоном — в конце концов, на улице середина декабря, а значит зима уже чуть больше, чем полностью вступила в свои права, засыпав улочки Централ-Сити пушистой снежной пеленой, хрустящей при каждом шаге на промёрзлую поверхность холодного бетона.       — Прости, Шедс. Пришлось задержаться на службе, — наконец, начал Соник, вешая куртку на отливающий стальным блеском крючок вешалки. — Нужно было отчитаться перед Главнокомандующим о миссии.       Шедоу ничего не отвечает, лишь молча заглядывает в лицо синему ежу, а затем также безмолвно кивает, приняв полученный от Соника ответ на свой вопрос.       — Ужин в на столе. — Бросает на последок небрежно она, развернувшись к кобальтовому ежу спиной.       Соник открывает рот, желая поблагодарить ежиху за проявленную к нему заботу, однако не успевает сказать и слова: Шедоу беззвучной тенью поспешно выходит из коридора прихожей, скрываясь в их общей комнате, удерживая в своих руках постепенно засыпающего отпрыска, что, очевидно, утомился настолько, что даже и не обратил внимание на возвращения второго родителя с работы. Хотя Сай в принципе тихий ребёнок — видимо, пошёл характером в мать — к их превеликому счастью. Однако обычно он хотя бы как-то реагирует на его появление — агрессивно шипит, обнажив рано пробившиеся — видимо, из-за генов Шедоу — молочные зубы, вместе с крохотными клычками, стоит ему только оказаться ближе, чем на расстоянии в несколько шагов, или попытаться взять его на руки: сразу начнёт царапаться и кусаться, пытаясь вырваться из его хватки и вернуться обратно в более привычные ему материнские объятия:       — ...спасибо, Шедоу... — шепчет он себе под нос, а затем шумно выдыхает, устало привалившись плечом к одной из стен их квартиры.       Соник поднимает свою правую руку, и смотрит на перетянувшие его ладонь белоснежные ленты марлевых бинтов, оставшихся незамеченными истощённым взглядом девушки. Сегодняшняя миссия, увы, прошла не без ранений с его стороны: в доках засекли очередной отряд эггпаунов, во главе с какой-то новой жестянкой Эггмана — отправили их. Итог: пуля насквозь прошила ему руку, к счастью — только руку, а не голову, как должна была. Благо, Руж и Омега оказались рядом и быстро оказали ему первую помощь, продезинфицировав ему рану и вовремя перевязав бинтами: с остальным его регенерация как-нибудь справится, и если не полностью залечит дыру в ладони, то хотя бы обратит её ещё одним шрамом, коих на теле у него и так предостаточно. Три из них — от Шедоу в прошлом и один — от Сая, когда он полоснул его когтями по руке, в тот момент, когда синий ёж в последний раз взял его на руки — две недели назад. С тех пор, Соник его, пока что, не трогал: понимал, что пока для Сая он — чужак. Нет, не сейчас. Не в том возрасте, когда он ещё не понимает, кем Соник ему приходится: для этого нужно ещё несколько недель. Благо, если не возникнет внештатных ситуаций, то следующая миссия у Соника назначена только на следующий месяц: за его сверхэффективность в одиночку и в команде ему дали небольшой отпуск, мол «проведи время с семьёй и помоги нашему лучшему агенту с ребёнком, которого ТЫ ей как раз и заделал». Соник не слышал этого напрямую, однако определённо вычитал во взгляде и уловил этот посыл, расписанный между строк очередной речи начальника. Или же, тоже как вариант, у него просто начинает постепенно ехать кукуха от всей этой суеты и того, что его жизнь резко и без каких-либо предупреждений буквально перевернулась с ног на голову, не оставив вообще практически ничего знакомого...       Знакомого... Ребята...       В голове мгновенно всплыли образы его друзей, с которыми он за эти полгода не то, что практически не виделся, даже толком не общался... И это сжирало его изнутри...       Соник скучал по ним. Сильно. Они ведь даже почти ничего не знают... Им лишь известно, что их лучший друг неожиданно стал отцом и устроился в G.U.N., пойдя, считай, против своих прежних принципов и моральных устоев. Ведь ему, в конце то концов, приходилось не только роботов ломать, но и людей с морфами убивать...       Соник вздрогнул, когда вспомнил, как кровь, вязкая и тёмная, стекала по его колючкам, пропитывая форму и каплями падала на пол, формируя едкие лужи в тот момент, когда ему впервые пришлось взять бремя палача на себя...       Он никогда не убивал людей. Никогда — убивал. Лишь разбивал бездушные машины, построенные Эггманом и изгонял различные древние сущности. Даже на войне с Блек Армс он никого не убил... Лишь ранил и всё. Биолизард был убит Шедоу, а Пожиратель Времени и не был живым никогда... И поэтому Сонику было дурно. Дурно отнимать чью-то жизнь. Когда он впервые это сделал и всё осознал, он замер, как вкопанный, немигающим взглядом смотря на распотрашённый от паха до горла его колючками труп. Много трупов. Очень много трупов. Смотрел на то, как кровь реками вытекала из разорванных артерий и органов. Смотрел на огромные красные лужи, расплывающиеся по полу. Смотрел, как эта же самая кровь текла по его рукам и пропитывала одежду насквозь. Да так, что если бы кто-то надавил на прочную ткань, то багровые реки водопадом полились бы наружу, продолжая заливать пол красным. Он смотрел на это и понимал... Он — убийца. Уже не герой, каким его знали друзья и каким он был раньше. Нет. Теперь он — преступник и серийный убийца. Настоящий маньяк, на чьих руках навечно застыла кровь других, а душа была навечно заклеймена меткой смерти и позора. Не герой — преступник. Хех. Какая ирония... Всего несколько лет назад он осуждал Шедоу за то, что она попыталась убить Эггмана, когда выдался тот шанс в одной отдалённой деревушке, да и в дальнейшем не позволял не только ей, но и всем остальным совершить подобное, уподобившись тем, чью жизнь они хотели забрать... А теперь... Теперь он сам стал таким же, как и те, с кем он боролся всю свою жизнь, кого осуждал... Славься же, о великий «герой»... Он не представляет, что на это скажет Тейлз, если он об этом узнает. Или, что скажут остальные..? Соник не знает. И быть честным, совсем не хочет об этом знать.       Соник помотал головой, в надежде избавиться от копошащихся в голове, подобно сотне раздражающих мух, мыслей, тягостным грузом ответственности за свои поступки сдавливающих его горло петлёй виселицы, беспощадно перекрывающей ему кислород. Нет. Стоит переключиться на что-нибудь другое. Что угодно, лишь бы не его поступки. Или, по крайней мере, попытаться это сделать. Например на то, как же он на самом деле голоден. Последний раз он ел только утром, а с его метаболизмом и скоростью, с которой его организм сжигает и перерабатывает калории, превращая их в столь необходимую ему энергию для постоянного бега на сверхзвуковой скорости, допускать подобное ему было очень не желательно. Ибо так и до голодного обморока не далеко, а и без того раздражённая и уставшая Шедоу вряд ли обрадуется лежащему посреди прихожей телу.       Соник снова вдыхает тёплый воздух — Сай не любит холод — а затем, отлепившись от успевшей нагреться от его тела стены, скидывает высокие тёмно-красные ботинки, бросая их у чёрного грязного от занесённого с улицы влажного снега и пыли ковра, и лениво плетётся в сторону ванной.       Оказавшись там, синий ёж по привычке закрывает дверь ванной — у Шедоу слух острый, журчание воды услышит без труда, их засыпающий в люльке сын — тоже, а с последствиями сейчас ему хочется сталкиваться в последнюю очередь, поэтому и ходит настолько непривычно тихо для себя, по возможности стараясь избегать создания абсолютно любого шума, передвигаясь неторопливо и аккуратно, дабы за закрытыми дверями комнаты его не было слышно совсем.       Соник потянулся забинтованной марлей рукой к белой перчатке и подцепил когтистыми пальцами плотную ткань, стягивая её со своей ладони. Перевязанная кисть руки уже почти что не болела, что и позволяло пользоваться ею без особых трудностей, совершая подобные — пускай и простые — действия: рука, отдаваясь лишь лёгким, практически незаметным зудом и покалыванием на поверхности персиковой кожи при каждом движении мышцами, — почти полностью зажило, однако полноценно снять бинт можно будет только завтра утром, а до тех пор придётся потерпеть этот и без того практически незаметный дискомфорт, что на самом деле был далеко не на первом месте в списке его забот и проблем. Гораздо больше его беспокоило то, как ему вести себя со своей семьёй эти несколько долгих недель...       Соник прикусил острыми клыками плоть своего языка, ненароком прокусывая его до крови, заставляя тёмно-багряную жидкость с едким металлическим привкусом растечься по всей его ротовой полости. Кровоточащая рана, оставленная его зубами, через несколько незаметных секунд исчезает, зарастая новой органической тканью, не оставившей от неё и следа. Соник глотает вытекшую из языка кровь, морщась от противного кислотного вкуса, осевшего где-то на корне самой сильной мышцы его организма.       И всё же, Соник достигает своей цели — боль отрезвляет и заглушает бесконечный поток тревожных мыслей в его голове, наконец погрузив разум в долгожданную тишину и пускай ломкий и ненадёжный, но всё же покой. Вау, Соник. Ты с Шедоу под одной крышей всего один год, а твой рассудок уже начинает течь, как тесто с деревянной лопатки. Позорище. И это тот самый несгибаемый герой с широкой улыбкой и железными принципами? Ну и ну... Как же низко ты пал. На тебя смотреть тошно. Отвратительно. Ты отвратительный. Спаситель вселенной, хренов. Прячешься от своей семьи на заданиях, в надежде забыть о том, кого ТЫ сам и породил. Решил остаться, чтобы помочь растить ребёнка. Ага, конечно. Смотрите, какой благородный, хуй огородный. Прошлый ты бы тебе в лицо плюнул за это. Хотя... Вряд-ли тебя ещё можно назвать «будущим Соником», если тебя вообще можно назвать этим именем. Потому что он — герой, который всегда был готов принять ответственность за свои поступки, а ты — просто очередной убийца, которых и без тебя хватает в этом мире, прячущийся от этой самой ответственности по углам, как испуганный котёнок, потому что взрослая жизнь оказалась гораздо сложнее, чем просто просто бегать и мочить кого попало, забыв о своей священной мантре «свобода — право каждого живого существа». Ничтожество. Ты заслужил всё, что с тобой происходит!       Мысли и слова внутреннего голоса ежа продолжали один за другим вспыхивать в его голове, медленно но верно собираясь в предложения, а предложения — в полноценный текст. Однако ни одно из них так и не смогло пробиться сквозь плотную пелену нерушимого спокойствия, отдаваясь в эфирных стенках разума тихим шёпотом посреди бескрайней утопленной в морских океанах пустоты его сознания, замерев где-то на половине всего короткого пути, растворившись в зеркальной прозрачности, словно в серной кислоте, не сумев в очередной раз пошатнуть ставший за последний год невероятно хрупким душевный покой. По крайней мере пока. Соник дураком не был и знал, что это столь долгожданное спокойствие — не более чем затишье перед очередной бурей из съедающих его рассудок мыслей и сожалений об утраченном. Обладатель кобальтовых колючек осознавал — это ненадолго. Совсем ненадолго. Ведь как только он зайдёт в их общую комнату и увидит знакомую черноту чужих исчерченных красным и синим колючек — всё с точностью повторится опять: вернётся вина, загладить и избавиться от которой он не сможет уже никогда. Ведь что бы он не делал или, в его случае НЕ делал, рядом с ними всегда будет живое и дышащее тёплым воздухом квартиры напоминание о его ошибке. Живое напоминание о его беспечности и привевшей к рождению этой новой, к сожалению, нежелательной жизни, одним своим существованием отравляющей уже жизни родителей своим, пускай и не смертельным, но до жути и дрожи в коленях болезненным ядом. Вернётся сожаление и тоска по прошлой жизни и по себе прошлому, более стойкому и сильному, чем он есть сейчас. Тоска о том себе, что ещё не перешёл ту самую черту многократно, окропив свои руки литрами крови, практически полностью смывшей в его голове понимание ценности чужой жизни, вместе с прошлыми идеалами, ценностями, моральными якорями, принципами и личностью. Размыв это песчаным прибоем влажного берега, беспощадно похоронив под толщей крошечных тёмных песчинок. Тёмных, как и ночь за окном, сверкающая серебряным серпом полумесяца на мутном зимнем небе. Завтра будет новый день. Шедоу уложит ребёнка в кровать, а Соник будет безучастно за этим наблюдать, периферийным зрением смотря за смазанной тенью, скрытой за тонкой дверью в их комнату.