Atonement

Я хочу держать руку внутри тебя / Я хочу затаить дыхание, это правда / Я смотрю на тебя и ничего не вижу / Я смотрю на тебя, чтобы увидеть правду / Ты живешь своей жизнью, ты уходишь в тень / Ты распадешься на части и ослепнешь / В твоей тьме есть некий свет / Освещающий твои глаза чем-то потусторонним / Я растворяюсь в тебе / Странно, что ты никогда этого не замечал / Я растворяюсь в тебе / Мне кажется, это странно, что ты никогда этого не замечал

― Mazzy Star, Fade into You

_______________

За два дня до окончания срока выполнения четвертого задания Малфой наконец-то написал Гермионе, предложив встретиться у входа в кухню в одиннадцать вечера, чтобы выполнить его. Она была так рада получить от него весточку после почти двухнедельного молчания, что не стала задавать вопросов, не стала уточнять, что он задумал, и просто ответила, что увидится с ним там. Она плотнее закуталась в мантию, спускаясь по лестнице в кухню. Несмотря на то, что дни становились все теплее, поздним вечером все еще было прохладно, особенно в подвальных коридорах. Малфой ждал ее у входа на кухню. Он вежливо улыбнулся и поприветствовал ее нейтральным «привет», после чего постучал в небольшую деревянную дверь с арочным проемом. Гермиона предположила, что он проигнорирует то, что произошло в пыльном чулане после ее панической атаки, и подумала, что, возможно, будет проще смириться с этим. По крайней мере, пока. Дверь открыл дружелюбный домовой эльф, который поприветствовал Малфоя коротким поклоном, после чего, ковыляя, вышел из кухни и направился в спальню эльфов. ― Ты подкупил эльфов, чтобы они нас впустили? ― с подозрением спросила Гермиона. ― Нет. Они были более чем счастливы позволить мне воспользоваться кухней без взятки. Видишь ли, они считают меня своим другом. ― Малфой подошел к огромному очагу и применил зажигательное заклинание, отчего камин вспыхнул ярко-оранжевым пламенем. ― Их другом? ― Ага. За эти годы я потратил немало времени, заглядывая сюда и добывая еду. ― Малфой начал расставлять на одном из огромных верстаков различное оборудование и посуду ― мерные весы, миски для смешивания, жестянку для торта. ― В этом преимущество того, что наша гостиная находится так близко. Не так близко, как у пуффендуйцев, но все же. ― Точно. ― Гермиона встала рядом с ним. ― И что мы готовим? Малфой повернулся к ней и ухмыльнулся. ― Твой любимый. Шоколадный торт. Она не могла не улыбнуться. ― Ты помнишь? ― Конечно, я помню! ― И... э-э-э... откуда ты знаешь, как его приготовить? ― скептически спросила она, разглядывая ингредиенты, которые Малфой доставал из пакета: сахар, мука, яйца, аппетитный на вид темный шоколад... ― Ну... в задании было сказано, что мы должны делать это вместе, поэтому я очень надеюсь на твою помощь, ― неуверенно сказал Малфой, шаря по карманам в поисках чего-то. ― Где?.. А, вот. ― Он достал кусок пергамента, развернул его и положил на стол между ними. Роскошный шоколадный торт Циссы, прочитала Гермиона в верхней части пергамента. ― Рецепт твоей мамы? ― Хм-м-м, ― подтвердил он, поочередно беря яйца в руки и прищуриваясь, словно изучая их, прежде чем положить их на верстак и разложить на две группы. ― Как думаешь, она имела в виду «разделить яйца» по размеру, цвету или чему-то еще? Потому что, по-моему, они все выглядят одинаково. Гермиона не удержалась от смешка. ― Это значит отделить белок от желтка. Вот. Показать тебе? Малфой вздохнул с облегчением. ― Хорошо. ― Гермиона взяла миску и разбила яйцо, отделяя его внутренности, как много раз показывала ей мама в прошлом. ― У меня это не очень хорошо получается, но и так сойдет. Хочешь попробовать? ― Эм, может, ты сделаешь это, а я взвешу муку и сахар. С этим я справлюсь. Это как взвешивать ингредиенты для зелья, верно? ― Верно. Несколько мгновений они работали в тишине, время от времени касаясь друг друга руками, что действительно сильно отвлекало Гермиону ― последние две недели она отчаянно скучала и жаждала прикосновений Малфоя. ― Отличная работа, Грейнджер, ― сказал Малфой, одобрительно кивая на разделенные яйца, прежде чем, нахмурившись, снова погрузиться в мамины инструкции. ― Как, черт возьми, можно заворачивать яйца? Они же жидкие? Для этого нужны какие-то чары? Гермиона снова усмехнулась, находя кулинарное невежество Малфоя весьма забавным. ― Это просто значит, что вместо перемешивания нужно делать вот так, ― сказала она, демонстрируя. ― Так консистенция торта будет более легкой и пышной. ― Верно. ― Малфой кивнул, а затем немного угрюмо сказал: ― Но для этого я заучил особые пекарские чары, перемешивающие. ― О. Не думаю, что мы будем использовать их для этого рецепта. ― Он выглядел разочарованным. ― Прости. Может быть, когда-нибудь мы... ты сможешь приготовить что-нибудь другое и использовать их. ― Может быть, ― неуверенно сказал Малфой. ― Держу пари, что этот торт не такой вкусный, как у моего папы. Он делает ― делал ― лучший шоколадный торт, ― прокомментировала Гермиона, продолжая выливать смесь для торта в форму, которую принес Малфой. Глаза Малфоя метнулись к ней. В его выражении было что-то нерешительное. ― Ты сказала... в ночь бала... что стерла их воспоминания? Твоих родителей? Сердце Гермионы екнуло при этом вопросе, но она обнаружила, что на самом деле не испытывает никаких угрызений совести, обсуждая своих родителей с Малфоем. Больше нет. ― Да. Я подумала, что так будет лучше, чтобы обезопасить их, ― пояснила она, когда Малфой взял полную жестянку с тортом и понес ее к огромной подставке, стоявшей слева от камина. Она рассеянно последовала за ним. ― Вместе с тем у них появляется сильное желание уехать на другой конец света. Он открыл одну из дверец печи и, прежде чем поставить жестянку в духовку, повернулся к ней, задумчиво глядя на нее. ― Это, должно быть, было нелегко. Она пожала плечами. ― Не сложнее, чем многое другое, что нам, людям, приходилось делать в прошлом году. Выражение лица Малфоя было непроницаемым, его трудно было прочесть. ― Хм, ― только и сказал он, прежде чем повернуться, наклониться и поставить жестянку в печь. ― Это займет около двадцати минут, ― сказал он, после чего окончательно закрыл дверцу.

_______________

Примерно через час Гермиона сидела у камина рядом с Малфоем, а две тарелки, измазанные остатками шоколадного торта, были отставлены в сторону. Торт был не таким вкусным, как у ее отца, но, тем не менее, довольно приятным на вкус. Пока торт пекся, они продолжали вести светскую беседу. Затем они в основном молчали, откусывая по кусочку. Теперь Гермиона почувствовала, что должна высказать то, что витало в воздухе между ними с тех пор, как они встретились пару часов назад. ― Значит, ты больше не сердишься на меня? ― начала она довольно неуклюже. Малфой озадаченно посмотрел на нее. ― Сержусь? ― Из-за того, что случилось в кладовке, после того как у меня случился приступ паники? Он слегка улыбнулся. ― Ты имеешь в виду то, как набросилась на меня и пыталась сорвать с меня одежду? Не думаю, что когда-нибудь буду сердиться на это. Она не смогла сдержать улыбки. Несколько месяцев назад она бы подумала, что он пытается смутить ее своими словами, теперь же она просто находила его забавным. ― Но так оно и было. Рассердился на меня, когда я это сделала, ― настаивала она. Он нахмурился и уставился на пламя костра. ― Я не знаю, Грейнджер. Все так, как ты сказала на Балу примирения. Все это немного запутанно, и иногда я просто не уверен... Она не смогла удержаться и положила руку ему на бедро, ее пальцы нежно погладили грубый хлопок его брюк. Он замер и посмотрел на ее руку, но в остальном не шелохнулся. ― Ты думаешь, я использую ― использовала ― тебя? Чтобы почувствовать себя лучше?.. ― заикаясь, спросила она. Он пожал плечами и продолжил смотреть в пламя костра. ― Ты сама сказала: я помогаю тебе забыть. Наступила гнетущая тишина, единственным звуком было потрескивание огня. Инстинктивно Гермиона начала двигаться, медленно поворачиваясь к нему лицом. Он молчал и просто наблюдал за тем, как она обдуманными, неторопливыми движениями обхватила его за плечи для равновесия и уселась на него верхом. Его глаза медленно скользнули вверх и вниз по ее телу, прежде чем встретиться с ее взглядом, не возражая, но и не принимая изменение ее позы. Она опустила глаза, прикусив губу и теребя подол его джемпера, думая о том, как выразить свои чувства словами. Она хотела подобрать их тщательно. Он заслуживал правды. ― Полагаю, именно так я себя и чувствовала в самом начале, когда мы начали этим заниматься. На самом деле, это не было сознательным выбором ― просто мне было приятно проводить с тобой время вот так, и я чувствовала блаженное облегчение от того, что за то время, что мы были вместе, я снова ощущала что-то хорошее и забывала о мрачных воспоминаниях, которые, казалось, всегда следовали за мной как тень... Но сейчас, когда я с тобой... я думаю... ― Она случайно взглянула на него. На его лице было написано недоумение, но в глазах не было враждебности. Свет в них был достаточно приветлив, чтобы она наклонилась вперед и нежно поцеловала его в губы. Сначала он не ответил, но потом она почувствовала, как его губы слегка шевельнулись. Это был едва заметный поцелуй, но его было достаточно. ― Теперь, я думаю, дело в другом... ― Что? В чем? ― он произнес эти слова хриплым шепотом, и она не могла не заметить редкую надежду в его глазах. ― Я... я не уверена, ― честно ответила она. ― Но в любом случае, разве ты не используешь и меня тоже? Он деликатно отвел прядь волос с ее лица, его глаза впились в ее, словно что-то ища. ― Я... я не уверен, что для меня это было именно так... ― Он наклонился и крепко поцеловал ее. Она не была уверена, что хочет и дальше вникать в смысл его слов. Казалось, в этом таилась опасность. Поэтому вместо этого она поцеловала его в ответ. Это был долгий, глубокий поцелуй. Они никогда раньше так не целовались, так медленно и обдуманно. В кои-то веки они не спешили достигнуть пика, и она не спешила скрыться от демонов в своем сознании. Она была с ним ради того, чтобы быть с ним: ради спокойствия, которое приходило, когда она смотрела в глубину его радужек, ради покалывания удовольствия, которое она испытывала от прикосновения к его коже. Он раздевал ее медленно, время от времени останавливаясь, чтобы погладить ее обнаженную кожу ― провести пальцем по руке, затем по изгибам талии и живота, обхватить ладонями бедра... Сначала ей хотелось немного поторопиться ― с ним это было почти привычно, ― но она заставила себя подстроиться под его темп, дрожащими руками расстегивая ему рубашку, и он передвинул ее так, что она оказалась лежащей на спине на ковре у камина, а он склонился над ней. Жар от огня и ощущение его пальцев, скользнувших вниз, чтобы зарыться во влажную мягкость между ее ног, заставили ее тело вспыхнуть, а мышцы расслабиться. Она расслабленно откинулась на ковер, пока он вводил и выводил из нее пальцы, а его взгляд блуждал по ее телу, пока она извивалась и хныкала под ним. Его взгляд был напряженным. Никогда прежде она не чувствовала себя объектом такого безраздельного внимания со стороны кого бы то ни было, словно она была драгоценной, редкой, особенной. Она не знала, что означает этот взгляд, но отказалась убегать от него, как могла бы сделать раньше ― например, схватив его за твердеющий член и начав ласкать его, чтобы они оба растворились в поисках его разрядки. Вместо этого она выдержала его пристальный взгляд и ответила на его нежные изучающие прикосновения. Она позволила ему раздвинуть свои ноги и обвить их вокруг его талии, в то время как его пальцы продолжали входить и выходить из нее, и в ее промежности нарастало восхитительное напряжение, пока тело было слишком расслаблено, чтобы долго бороться с ощущениями. Ее стон, когда она кончила, был громким в тишине кухни, ее ноги непроизвольно задрожали там, где они обхватывали его талию. Она увидела, как его губы изогнулись в легкой торжествующей улыбке, прежде чем он наклонился и поцеловал ее, снова глубоко, тепло и медленно. Он расположился так, что оказался прямо у ее входа, и устремил на нее взгляд, спрашивая разрешения. Она кивнула ― соглашаясь ― желая. Тогда он подался вперед и заполнил ее одним восхитительным движением, издав при этом протяжный стон. Она выдохнула его имя, пока он методично, мучительно медленно двигался в ней, а она обхватила ногами его талию и царапала ногтями его спину. Она выгнулась от его прикосновений, крепче обхватила его за плечи и притянула ближе. Ее тело жаждало его. Оно хотело большего. Оно всегда, всегда хотело большего от него...

_______________

Немного позже Гермиона растянулась на ковре перед очагом, ее одежда была свалена в кучу рядом, а голова лежала на коленях Малфоя. Ее кости налились тяжестью; она ощутила глубокое расслабление, которого не испытывала уже очень давно, и знала, что отчасти это связано с мальчиком ― скорее, юношей, ― который сейчас гладил ее по волосам нежными, убаюкивающими движениями. Несмотря на ощущение расслабленности, ее разум быстро вернулся к своим обычным заботам и начал прокручивать события прошлой недели. ― Полумна сказала, что ты помог ей в прошлом году, ― произнесла она в тишине. Она почувствовала, что его пальцы все еще сжимают ее. ― Полумна Лавгуд? ― Да. Когда она была в плену в вашем подвале. Она сказала, что ты тайком принес ей зачарованное одеяло и рассказывал новости о ее отце. ― Это ерунда. ― Его голос был жестким и пренебрежительным. ― Пустяки по сравнению с тем, в каком дерьмовом положении она оказалась. ― Она почувствовала, как его пальцы продолжили нежное поглаживание. ― Это не пустяки. Это определенно было хоть что-то, ― возразила Гермиона. Она услышала, как он издал неопределенный звук, и почувствовала, как его тело расслабилось, словно разговор был окончен. ― Алетея попросила меня прийти на один из ваших сеансов, ― тихо сказал он после минутного молчания. Она заметила, что он прилагает усилия, чтобы его голос звучал нейтрально. ― Сказала, что тебе было бы полезно услышать, что произошло в апреле прошлого года. От кого-то, кто там был. ― Да. ― Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но это было совсем не так страшно, как если бы она попыталась поговорить об этом с Малфоем всего несколько недель назад. ― Я многого не помню, и мне очень неприятно, что я ничего не помню. ― Всезнайке неприятно, когда она чего-то не знает. Ты меня удивляешь. ― Она заметила улыбку на его губах. ― Наверное, это так. Я пытаюсь справиться со всем этим и забыть о прошлом. ― Она подняла голову и посмотрела на него. ― Это часть моего способа справляться с трудностями ― не «заглушать боль», как ты выразился. ― Она игриво улыбнулась ему. Тогда он бросил на нее странный взгляд, полный нежной привязанности, и она поняла, что это было странно только потому, что она никогда не видела, чтобы он смотрел на нее таким взглядом. Он медленно, задумчиво кивнул. ― Ты уверена, что хочешь, чтобы я пришел на один из ваших сеансов? Я мог бы просто поделиться с тобой своими воспоминания о той ночи? ― Да, я хочу этого. Я хочу услышать, как ты расскажешь это своими словами. Если я просто просмотрю твои воспоминания, это будет... это будет совсем не то. Он улыбнулся, и его улыбка была для нее новой: теплой, открытой, словно он ничего не пытался скрыть, ни от чего не пытался защититься. ― Тогда конечно. Конечно, я приду.

_______________

― Хорошо. Драко, еще раз спасибо тебе за то, что пришел на совместный сеанс с Гермионой, ― сказала Алетея. ― Мы надеемся, что ты сможешь помочь Гермионе заполнить пробелы в воспоминаниях о ночи восемнадцатого апреля, когда ее и ее друзей доставили в Малфой-мэнор. Гермиона помнит все вплоть до того момента, когда Гарри Поттера и Рона Уизли спускают в подвал, а следующее событие, которое она отчетливо помнит, ― это пробуждение в коттедже «Ракушка». Твои воспоминания о том, что произошло между этими событиями, весьма фрагментарны, не так ли, Гермиона? ― Добрые глаза Алетеи метнулись с Малфоя на Гермиону. ― Да, ― выдохнула Гермиона, с досадой осознав, что во рту пересохло. Они с Малфоем сидели в разных креслах напротив Алетеи за низким кофейным столиком. ― Гермиона, ты готова услышать от Драко более подробный рассказ о том, что произошло с его точки зрения? Ты помнишь свои стратегии расслабления, если тебе станет тревожно? Или мы можем просто остановиться в любой момент. ― Да. Да, все в порядке, ― ответила Гермиона. Ее слова вырвались в спешке, из той части ее мозга, которая желала, чтобы они все просто покончили с этим. ― И Драко, я хотела уточнить у тебя то же самое. Я знаю, что мы уже обсуждали этот вечер на наших сеансах, но ты всегда можешь остановиться, если станет слишком трудно, или применить некоторые техники, которые работают для тебя. Гермиона нахмурилась, быстро повернув голову в сторону Малфоя. Ей и в голову не пришло, что тот вечер может быть травмирующим и для него. И что ему, как и ей, необходимо бороться с воспоминаниями с помощью терапевтических стратегий. ― Да. Все в порядке, ― сдавленным голосом ответил Малфой, не отрывая взгляда от края стола. ― Хорошо. Итак, Драко, не хочешь ли ты рассказать нам, что произошло после того, как Рона и Гарри отвели в подвал? ― мягко, осторожно спросила Алетея. Гермиона услышала, как Малфой прочистил горло и заерзал в своем кресле. Когда он заговорил, его голос был низким и серьезным. ― После того как Грейбек вывел Поттера и Уизли из комнаты, Беллатриса... ― Малфой резко остановился, заставив Гермиону снова перевести взгляд на него. Ее взгляд остановился на его руках ― он сдирал кожу вокруг большого пальца, и было видно, что рана начинает кровоточить, а костяшки его пальцев побелели. ― Она поволокла Грейнджер за волосы в середину комнаты. Я помню, как Грейнджер смотрела ей прямо в глаза своим вызывающим взглядом ― как раз в тот момент, когда Беллатриса применила первое Круцио. Грейнджер упала на колени и зарыдала, а Беллатриса вопила на нее, требуя рассказать, где они нашли меч Гриффиндора. В перерывах между криками боли Грейнджер умудрялась настаивать, что ничего не знает о мече. Это еще больше разозлило Беллатрису... Она применила еще одно Круцио, затем еще одно, все это время ведя дотошный, безумный допрос... Я ждал, что Грейнджер расколется и расскажет, где они взяли меч. Я столько раз видел это раньше ― самая длительная пытка, которую кто-либо выдерживал под Круцио Беллатрисы, это десять минут. Малфой сделал паузу, а когда продолжил, в его голосе прозвучали нотки удивления: ― Но Грейнджер не сдалась. Несмотря на то, что Беллатриса становилась все более злой, все более безумной... Малфой внезапно вскочил на ноги, движение было резким и взволнованным, и подошел к окну. Глаза Гермионы невольно метнулись к нему, но она не видела его лица: он стоял к ней спиной. ― Я хотел, чтобы она просто рассказала ей, черт возьми. Чтобы она перестала кричать, ― с горечью продолжил он. ― Она все время смотрела на меня, понимаете. Грейнджер. Я стоял в углу комнаты, и ее глаза не отрывались от моих. Она смотрела на меня таким умоляющим взглядом, как будто просила не отворачиваться, как будто я каким-то образом спасаю ее, просто находясь рядом. Что чертовски нелепо. Малфой сделал паузу, и Гермиона увидела, как его плечи поднимаются и опускаются, когда он делает глубокий, вздрагивающий вдох и выдох. Его руки были выпрямлены и напряжены, а ладони сжаты в кулаки. ― Примерно через пять минут Беллатрисе это надоело. Она остановилась. Что дало Грейбеку шанс на расправу. Он пронесся по комнате и... ― Малфой снова запнулся, словно слова застряли в горле. ― Он наклонился и... и обнюхал ее. ― Кажется, я это помню, ― не удержалась Гермиона и перебила Малфоя. Ее инстинктивное отвращение к образу Грейбека, обнюхивающего ее, сменилось облегчением от того, что один из многочисленных фрагментов ее воспоминаний обрел смысл. ― Я помню его сальные волосы и... и думаю, именно поэтому я иногда вспоминаю тот прогорклый запах. ― Гермиона посмотрела на Алетею, которая кивнула в знак согласия. ― Ты помнишь, что он сказал? ― Малфой слегка повернул голову, хотя по-прежнему не смотрел на нее прямо. ― Нет. ― Ее голос был тихим, и она ненавидела то, как уязвимо это прозвучало. Малфой поднял голову и посмотрел на Алетею, словно спрашивая разрешения. Гермиона увидела, как та незаметно кивнула. Можно. Малфой отвернулся к окну, его плечи снова поднялись в очередном глубоком вдохе. ― Он угрожал изнасиловать тебя. ― Его голос был жестким и обиженным. Но она знала, что он обижен не на нее. Гермиону это не удивило. Изнасилование часто использовалось в качестве оружия войны как в магическом, так и в маггловском мире, о чем свидетельствовала печальная история Лаванды. Гермиона часто думала, как была благодарна судьбе за то, что избежала подобного на войне. ― Что... что именно сказал Грейбек? ― Она не была уверена, зачем ей нужно было знать об этом, но подозревала, что воображение ― то, что она могла вызвать в своем воображении, ― может оказаться хуже реальности. ― Я чую, что она чиста. Отдай ее мне, как только покончишь с ней, ― процитировал Малфой. Желудок Гермионы угрожающе сжался. ― Беллатриса высмеяла его, сказав что-то вроде "ты хочешь грязнокровку, измазанную собственной мочой и рвотой?" ― Малфой резко замолчал, как будто сказал что-то, чего не хотел. ― Мочой и рвотой? ― еле слышно повторила Гермиона. Малфой опустил голову и тихо сказал, глядя в пол: ― Тебя тошнило ― всего несколько минут прежде. А проклятие Круцио часто заставляет людей терять контроль над своим мочевым пузырем. Лицо Гермионы вспыхнуло от слов Малфоя, но она отказывалась стыдиться. По крайней мере, фрагменты запаха ― аммиака и желчи, ― которые она иногда вспоминала, теперь обрели смысл. ― Затем пошли разговоры о сыворотке правды или легилименции, ― поспешно продолжил Малфой. ― Но я не думаю, что они были... достаточно эффективны для Беллатрисы. Именно тогда она полезла в карман за своим проклятым клинком, присела и начала резать руку Грейнджер. Снова воцарилось молчание. На этот раз у Гермионы не нашлось ни слов, ни вопросов, чтобы заполнить его, и Малфой продолжил: ― Так продолжалось некоторое время... Беллатриса со своим клинком. Но Грейнджер уже не кричала... изредка она издавала придушенный вопль, что было единственным признаком того, что она еще в сознании. Потом в комнату ворвались те двое ― Поттер и Уизли. Завязалась драка. Мой отец был оглушен, Беллатриса обезоружена, но, несмотря на весь этот хаос, она схватила Грейнджер и приставила лезвие к ее горлу, что заставило Поттера и Уизли остановиться. Затем... затем эльфу удалось открутить люстру, в результате чего Беллатриса отпустила Грейнджер. Однако она приземлилась на нее и гоблина. ― О... Так вот почему я помню осколки стекла и отблески света... ― размышляла Гермиона. Малфой на мгновение замолчал, прежде чем продолжить. ― Уизли вытащил их обоих из-под обломков. Потом Поттер выхватил у меня из рук палочки, бросил одну Уизли, тот схватил Грейнджер и трансгрессировал вместе с ней. ― Гермиона удивилась, как Гарри удалось так легко отобрать палочки у Малфоя, но, прежде чем она успела подумать об этом, Малфой продолжил: ― Поттер последовал примеру Добби, но после Беллатриса метнула в них свой клинок... В наступившей тишине Алетея переводила взгляд с Гермионы на Драко, ее манера поведения была необычайно неуверенной. ― А ты, Драко, о чем ты думал? И что чувствовал? В это время? Драко наконец повернулся к Алетее, и Гермиона поняла, что Алетея уже знает ответ на свой вопрос ― вероятно, они с Малфоем уже обсуждали это на своих сеансах. Вопрос был задан исключительно для Гермионы. ― Я думал сделать что-нибудь, чтобы остановить все это. Но я уже пробовал это раньше, с другими людьми, которых они приводили в гостиную, и я обещал маме, что больше не буду. В-волдеморт угрожал пытать мою мать и заставить меня смотреть, если я в следующий раз попытаюсь что–нибудь предпринять. Иногда он грозился просто убить ее. Так что... так что мне оставалось просто стоять и смотреть, ― с горечью закончил он. Малфой повернулся и посмотрел на нее как следует впервые с тех пор, как они оказались в комнате вместе. Его лицо было искажено страданием, а с глазами творилось что-то неладное ― они странно блестели. Гермиона поняла, что впервые видит Драко Малфоя плачущим. ― Ты не переставала смотреть на меня, ― продолжил Малфой с болью в голосе. ― Все это время, Грейнджер. Кроме тех случаев, когда они сжимались от боли или когда ты ненадолго теряла сознание. Даже когда она переворачивала тебя, твои глаза снова искали меня. И я начал зеркалить их... как будто ты каким-то образом привязала меня к себе. Я стал двигаться так, чтобы всегда быть в поле твоего зрения. ― Он нетерпеливо смахнул слезу со щеки. ― Почему ты продолжала искать меня? Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова, поэтому закрыла его снова. Потому что она не могла вспомнить то, о чем вспоминал Малфой ― она не помнила, как искала его глазами в той комнате. ― Драко, не хочешь ли взять перерыв? ― тихо спросила Алетея. Малфой глубоко вздохнул и обреченно уставился в потолок, после чего подошел к креслу рядом с Гермионой и снова сел. Он старался не смотреть на нее. ― Я в порядке, ― пробормотал он в пол. Алетея слабо улыбнулась, прежде чем начать говорить. ― В травмирующей ситуации, когда человек опасается за свою жизнь или целостность личности, разум делает многое, чтобы справиться с ситуацией в моменте. Как вы знаете, срабатывает наш инстинкт самосохранения. Мне интересно, было ли что-то в том, как Гермиона смотрела на тебя, что помогло ей справиться с той ситуацией, Драко. Интересно, было ли твое лицо ― особенно твои глаза ― сильно связаны с определенными воспоминаниями Гермионы. Воспоминаниями о Хогвартсе, об уроках, о библиотеке, где она чувствовала себя в безопасности, а также о друзьях. ― Это бессмыслица. Я был ужасен с ней ― у нее не могло быть хороших воспоминаний обо мне. ― Да, но в той комнате ты был ближе всех в ощущении безопасности Гермионы. Или, по крайней мере, так интерпретировал это ее разум, чтобы справиться с паникой и продолжать лгать под пытками и защищать тех, кого она любит. А еще я думаю, не напомнил ли ты ей о ее собственной силе и чувстве собственного достоинства. Насколько я понимаю, ты, Драко, часто проигрывал в спорах в первые годы учебы в Хогвартсе. ― Так вот почему она продолжала искать меня? Потому что я напомнил ей о безопасности? О ее собственной силе? ― спросил Драко насмешливо и недоверчиво. Алетея неопределенно мотнула головой. ― Это моя теория. Не основанная на большом количестве доказательств, признаюсь. Хотя есть несколько случаев, подтверждающих, что зрительный контакт между представителями магического рода, между ведьмами или волшебниками, которые имеют какое-то сходство, может быть очень мощным. У Гермионы помутилось в голове. Она вспомнила тот первый день семестра, когда Малфой остановил ее в коридоре, и ей показалось, что его взгляд пригвоздил ее к полу, словно столетний дуб. Она вспомнила, как они впервые поцеловались и как взгляд его глаз наполнил ее таким глубоким чувством спокойствия. Она подумала о том, как они продолжали это делать с тех пор. Гермиона почувствовала, как изменилась поза Малфоя. Он опустился в кресло, словно обессиленный. ― Я понятия не имел обо всем этом... Иногда мне казалось, что она делает это, чтобы как-то наказать меня? Чтобы заставить меня чувствовать себя виноватым. ― Его взгляд метнулся к Алетее, и Гермиона поняла, что, похоже, не возражала против того, что он говорил о ней так, словно ее здесь не было. Она понимала, как трудно было все это озвучить, и была благодарна ему за то, что он пытался. ― Ты чувствовал себя виноватым? ― мягко спросила Алетея. ― Хуже, чем виноватым, ― невозмутимо ответил Малфой. ― Я ненавижу себя за то, что сделал. И за то, чего не сделал. ― Ну, мы уже говорили о том, что у тебя действительно не было выбора. О том, что Волдеморт всегда считал любовь слабостью и пользовался любовью, которую твои родители питали друг к другу и к тебе. Что он всегда контролировал одного из членов твоей семьи, угрожая причинить вред другому. Гермиона почувствовала леденящий душу ужас при мысли о том, что ее близкие находятся в постоянной опасности, что их безопасность полностью зависит от ее собственного поведения. Но, прежде чем она успела что-либо сказать, Малфой резко встал. ― Мы закончили? ― спросил он, и в его тоне прозвучали привычные презрение и надменность. Алетея слегка приподняла брови, но никак не отреагировала на резкую перемену в настроении Малфоя. ― Ну, ты хотел бы что-нибудь добавить, Драко? К тому, что уже сказал? Или спросить Гермиону? ― Нет, ― окончательно ответил он, распрямляя плечи. ― Гермиона, есть ли что-то, чего, по твоему мнению, не хватает? Что-нибудь еще, что ты хотела бы спросить или сказать Драко? Гермионе так много хотелось спросить и сказать ему, но в то же время казалось, что все ее слова застряли у нее в горле. Словно то, что она хотела сказать, значило слишком много и было слишком личным, чтобы произносить это в присутствии Алетеи и до того, как она успела все обдумать. Вместо этого она беззвучно произнесла слова в голове, чтобы, по крайней мере, ее разум мог их подтвердить: Я так сожалею о том, что с тобой случилось. Не плачь. Перестань ненавидеть себя. Я прощаю тебя. Даже если прощать нечего. И она лишь покачала головой, посмотрела на потертый ковер у своих ног и пробормотала: ― Нет. Мне больше нечего сказать.

_______________

Они молча вышли из кабинета Алетеи. Было уже поздно, и Гермиона чувствовала себя так, словно из нее выжали все соки, она была истощена и утомлена, и все, о чем она могла думать, ― это о том, как сильно она хочет спать. На повороте коридора, где они должны были разойтись ― он в гостиную Слизерина, а она в башню Гриффиндора, ― они остановились. Она взглянула на него и по покрасневшим глазам и бледности кожи поняла, что он чувствует себя так же, как и она ― как будто все эмоции рикошетом пронеслись по его разуму и телу, пока не выдохлись и не вытряслись из него. Рука Малфоя опустилась в карман, и он некоторое время пошарил там, прежде чем достать конверт. ― Вот, ― сказал он, протягивая его ей. ― Помнишь задание с письмом? ― Да. ― В ее голосе прозвучали осторожность и любопытство. ― Это то самое письмо, которое я собирался отправить. С тех пор я немного дополнил его. Я думаю... думаю, теперь я готов к тому, чтобы ты его прочла. Она протянула руку и обхватила пергамент. В складках письма чувствовался трепет, она чувствовала это, но в то же время ощущение пергамента под пальцами всегда приносило ей успокоение, и сейчас было не иначе. Как и в случае с самим Малфоем, это было странное, противоречивое сочетание страха и спокойствия. ― О. Спасибо. ― И снова Гермионе захотелось сказать что-нибудь еще, но, как и в течение последнего часа, разум и язык предали и оставили ее немой. Он коротко кивнул, повернулся и пошел по коридору в сторону своей гостиной, высокий и напряженный. Неудивительно, что она не могла долго ждать, прежде чем прочитать письмо. Она поспешно переоделась, чтобы лечь в постель, поплотнее закуталась в одеяла, обложилась подушками, задернула шторы и осторожно открыла конверт. Прежде чем приступить к чтению, она аккуратно разгладила страницы: Грейнджер, Ты спрашивала меня, остались ли пятна крови на полу в моей гостиной. Нет, не остались ― несмотря на то, что в той комнате было пролито очень много крови, Грейнджер. Однажды мне пришлось опуститься перед ним на колени, и я помню, как кровь просачивалась сквозь коленки моих брюк, липкая и теплая, потому что из тела, лежащего в нескольких футах от меня, все еще текла кровь. Кровь больше не пачкает мой пол, но, как ты, без сомнения, теперь знаешь, это не значит, что я не помню того, что там происходило. Еще в начале этого учебного года я заметил, что от тебя осталась лишь пустая оболочка того, кем ты была раньше. И я не мог этого вынести ― потому что знал, что моя семья сделала это с тобой. Или, по крайней мере, все, за что ратовала моя семья. И было чертовски неприятно смотреть на тебя в таком состоянии ― смотреть на тебя, когда в тебе угасла вся жизнь. Потому что каждый раз, когда я это делал, это было напоминанием о боли, которую я причинил. О страданиях, причиняемых идеологией, которую я отстаивал с тех пор, как научился летать на гребаной метле. Ты всегда была символом света: доброй, храброй, смело выступающей за то, что считала правильным. Но, несмотря на победу света, тьма все разрушила. Уничтожила тебя. И я, черт возьми, не мог этого вынести. Вот почему, в своей дурацкой манере, я дразнил и подначивал тебя. Потому что я видел искру жизни в твоих глазах, когда делал это. Я чувствовал ее в жгучем ударе твоего кулака о мое лицо. Я не знал, как еще быть, как вернуть тебя. Никто никогда не учил меня, как извиняться, как выражать искреннее сожаление, как утешать. Так чего же я хочу? Для тебя и для себя? Вот несколько вещей. Я хочу иметь возможность смотреть на твое лицо и не вспоминать, как оно искажается в агонии, когда из-за моей родни твои кости горят, а кровь в венах бурлит, как кислота. Я хочу забыть звуки твоих криков. Они словно вплелись в мою душу, и я хочу, чтобы они исчезли. Я хочу вернуть все те времена, когда я называл тебя «грязнокровкой». Более того, я хочу отправиться в прошлое и ударить молодого себя вместе с тобой. Я хочу сказать ему, чтобы он думал сам, а не бездумно впитывал фанатичные, полные ненависти убеждения своего отца ― убеждения, которые впитались в него, как коварный яд. Я хочу, чтобы ты перестала причинять себе боль. По-настоящему ― навсегда. Я хочу, чтобы этот гребаный шрам зажил. Как же я хочу ― нуждаюсь ― в твоем исцелении. Я хочу выжечь печаль из твоих глаз. Или, если я не могу этого сделать, я надеюсь, ради святого Мерлина, что это сделает кто-то другой. Я не хочу, чтобы тебе приходилось прыгать с Астрономической башни, только чтобы снова почувствовать себя живой. Я не обязан тебе нравиться, я просто искренне имею это в виду. Потому что ты не заслуживаешь того, чтобы впитывать чужую боль до тех пор, пока не сможешь больше ее выносить, из-за чего ты замкнешься в себе, как будто кто-то вытравил твою душу. И если бы я мог вынести эту боль вместо тебя, я бы это сделал. Если бы существовал способ перелить ее из тебя в меня, я бы делал это до тех пор, пока не насытился бы ею. Ты можешь задаться вопросом, почему я хочу этого или почему меня это волнует... Может быть, это потребность в каком-то роде искуплении или я наконец беру на себя ответственность за то, кто я есть. За то, кем я был. И я до сих пор не знаю, насколько велика разница между тем, кем я был, и тем, кем я являюсь сейчас. Я не знаю, насколько я изменился. Насколько я могу измениться. Но я знаю, что, прежде всего, я хочу ― мне нужно, ― чтобы ты простила меня за то, что я говорил и делал. И за то, чего я не сделал. Возможно, это еще не все, но я знаю, что и так прошу о слишком многом, черт возьми. Драко. Гермиона неподвижно сидела среди малиновых одеял гриффиндорской кровати. Ее взгляд снова пробежался по словам Малфоя, пытаясь вникнуть в них, прежде чем начать читать письмо еще раз, медленно и обдуманно, желая осмыслить каждое слово. Но она добралась только до третьего абзаца, когда ее отвлекла вспышка света и ощущение чего-то теплого у правого бедра. Она пошарила под подушкой и достала свою Связующую книгу, которую оставила там в последний раз. Она открыла новую страницу и прочла:

xxx

Ваше пятое задание

Как вы знаете, это ваше последнее задание.

Встретьтесь и обсудите, почему, по вашему мнению, магия этого проекта свела вас с вашим партнером.

Что у вас есть такого, в чем другой человек нуждался или, возможно, все еще нуждается?

Кроме того, что вы получили от другого человека благодаря этому процессу?

Возможно, вам стоит хорошенько подумать об этом до встречи с партнером и/или обсудить все с Алетеей.

Возможно, вы захотите сделать несколько заметок о ваших беседах в своей Связующей книге.

Мы надеемся, что ваши обсуждения будут содержательными и познавательными!

xxx

Спустя мгновение в книге появился почерк Малфоя. ДМ: Привет, Гермиона. Ее сердце замерло. Это было так странно ― Малфой обращается к ней по имени, да еще и в письменном виде. ГГ: Привет. ДМ: Где ты хочешь встретиться? Она сделала паузу, продолжая размышлять, и ей стало особенно тяжело из-за бури эмоций, вызванной словами его письма. Не успела она ответить, как снова появился почерк Малфоя: ДМ: Я подумал, может быть, в Астрономической башне? ДМ: Давай закончим на том, с чего все началось. Она задумалась, не имел ли он в виду под словом «началось» то время, когда он появился и спас ее от попытки самоубийства, которой никогда и не было. Или, может быть, он имел в виду то, что было прежде, когда Дамблдор разбился насмерть, перевалившись через парапет Башни. А может быть, даже раньше, когда у одиннадцатилетнего Драко был первый урок астрономии, и он с удивлением смотрел на звезды, а его сердце было наполнено надеждами и возможностями. Но что еще больше поразило ее, так это фраза «давай закончим на том». Ведь что бы ни было между ней и Малфоем, она не хотела, чтобы это заканчивалось. Но Связующая книга была не тем местом, чтобы задавать подобные вопросы. Поэтому она просто нацарапала несколько слов в ответ. ГГ: Хорошо. Астрономическая башня. Завтра вечером? ДМ: Хорошо. Она подумала, стоит ли ей написать что-нибудь о его письме. Но его слова были слишком чувственными, слишком новыми для нее. Прежде чем ответить на них, ей нужно было сформировать свое представление о них. И отвечать письменно казалось несправедливо. Он заслуживал устных слов, обращенных к его лицу, чего она не смогла сделать ранее в тот вечер. Она подождала минуту. Затем две. На странице ее книги больше ничего не появилось, и она уже закрывала ее, когда почерк Малфоя появился снова: ДМ: «Предательство и насилие ― это копья, заостренные с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника». Она сразу же узнала в этих словах цитату из «Грозового перевала». Она снова застыла на месте, уставившись на слова, но не видя их. Она думала о том, что могло заставить шестнадцатилетнего мальчишку, который на самом деле был еще совсем ребенком, выжечь на руке Темную метку. Она вспомнила письмо, которое только что прочитала... Однажды мне пришлось опуститься перед ним на колени... И слова Нотта: с тех пор как Волдеморт вновь восстал на кладбище Литтл-Хэнглтон в год, когда нам исполнилось пятнадцать, было много случаев, когда жизни родителей Драко оказывались под угрозой, если Драко не делал или не говорил определенных вещей... Она вспомнила слова Инглтон о том, что события слишком запутанны, чтобы делить людей на четкие группы добрых и злых. О том, что все они были слишком молоды. Что все они, по сути, выжили. А затем на странице появилась следующая запись: ДМ: Мне очень жаль. Она несколько мгновений смотрела на эти слова в тишине гриффиндорской спальни, пока они не стали настолько размытыми и влажными от слез, что их стало невозможно разобрать.