Kintsugi

Так что если у тебя есть немного времени, почему бы нам не пойти / Поговорить об этом в месте, известном лишь нам одним? / Это может быть конец всего на свете / Так почему бы нам не пойти в место / Известное лишь нам одним?

― Somewhere Only We Know, Keane

_______________

Это был один из самых теплых вечеров в году, когда Гермиона отправилась на встречу с Малфоем на Астрономическую башню. Весна наконец-то наступила ― Гермиона уловила сладкий аромат полевых цветов в легком ветерке, дувшем с лужаек, когда пересекала вестибюль по пути в башню. Гермиона всегда любила начало весны ― ощущение того, что земля пробуждается и оттаивает после долгой зимы, ― и, проходя мимо открытого окна, испытала прилив радости. В этот момент она замедлила шаг, закрыла глаза и просто сосредоточилась на ощущении солнечных лучей. Радости. То, чего она боялась никогда больше не почувствовать. Чувство уже улегалось, но она позволила себе улыбнуться, поднимаясь по лестнице на зубчатую стену наверху. Когда она вышла на крышу, Малфой уже был там: он стоял спиной к ней, прислонившись к одной из каменных колонн у края крыши. При виде его облика ее охватило легкое, заряжающее энергией чувство: радость. Снова. Она снова почувствовала это ― не иначе, как при виде Малфоя. ― О. Ты уже здесь, ― пролепетала Гермиона. Она нарочно пришла пораньше, сама не зная, по какой причине. Возможно, чтобы как-то подготовиться. Он повернулся к ней лицом. Выражение его лица было таким настороженным, оценивающим, что она уже успела к нему привыкнуть, но в то же время в нем чувствовалась какая-то мягкость. Эта мягкость была новой, она все еще не привыкла к ней. Новизна несколько нервировала ее, но в то же время ей это нравилось. ― Как и ты, ― сказал он, его голос был удивительно мягким. Затем он резко вздохнул и вновь обратился к виду гор, открывавшемуся с крыши башни. ― В этом году я часто бывал здесь. Это... ― Он прервался. Гермиона чувствовала его неловкость по тому, как он переминался с ноги на ногу, как потирал рукой затылок. ― Это было частью моей терапии... перебарывать себя в этом месте. Воздействие. Гермионе тут же вспомнились ее разговоры с Алетеей. В голове промелькнул образ, скорее из воображения, чем из памяти, потому что ее там не было: Малфой стоит на этой самой крыше, его рука вытянута, палочка направлена на Дамблдора, а лицо искажено муками нерешительности. Затем еще один образ, на этот раз насыщенный и яркий, потому что он был из ее реальной памяти: Малфой, согнувшись вдвое, прикрывает свой пах, на его лбу выступили капельки пота, а дыхание стало прерывистым. Малфой согнулся вдвое после того, как Гермиона с силой устремила колено ему между ног. Воздействие... образы столкнулись в ее сознании, и она внезапно задумалась о совсем другом объяснении реакции Малфоя в тот вечер, чем то, которое было у нее в тот момент. ― Ты был в панике! ― инстинктивно воскликнула она, делая шаг к нему. ― Когда ты отдернул меня от края и прижал к себе, когда я оставила тебя ― ты был в панике. ― В ее голосе прозвучали тревога и сожаление. Потому что она не осознавала этого. Травма, которую нанесла ей война, была настолько сильной, что она не смогла заглянуть за нее, чтобы понять, что это место хранило воспоминания о страхе и страданиях Малфоя. Затем, вероятно, чтобы заглушить нарастающее чувство вины, она почти обвиняюще сказала: ― Ты сказал, что пришел сюда подумать. ― Да. Что ж. Я сам виноват. Я был таким же упрямым и глупым, как обычно. Пришел сюда один, в темноте, после того, как выпил слишком много огневиски. Это определенно было не тем, что советовала Алетея. Затем, испытав новый прилив тревоги, Гермиона вспомнила кое-что еще. ― Ты сказал, что астрономия была твоим любимым предметом. Так вот почему ты не изучаешь ее в этом семестре? Не потому же, что считаешь, что это не лучший предмет для будущей карьеры, верно? ― Гермиона понимала, что война отняла у них так много, но именно эти, казалось бы, мелочи ощущались как жестокий удар под дых. От нее не ускользнула печаль, промелькнувшая в его глазах, несмотря на то, как быстро он скрыл ее за напускным безразличием. ― Ну что ж. Макгонагалл и Синистра сказали, что я могу пройти интенсивный курс летом, раз уж я в состоянии оставаться здесь не облажавшись. ― О. ― В ее сердце зародилась надежда. ― Это хорошо, не так ли? Он улыбнулся, искренне улыбнулся. ― Да. Да, это хорошо. Она сделала еще несколько шагов в его сторону и теперь стояла рядом с ним, глядя на низкие облака, которые нависали между темнеющим небом и склонами гор. ― Я должна была понять, что происходит, ― сказала она с сожалением. Она имела в виду не только тот момент, когда Малфой в панике бросился на то место, где они сейчас стояли, она имела в виду все это ― она должна была видеть весь ущерб и осколки, которые Волдеморт и война разбросали вокруг них и оставили подбирать другим. ― Нет, ты не должна была, ― тихо сказал Малфой, повернувшись, чтобы тоже посмотреть на горизонт. ― Я никогда не давал тебе повода относиться ко мне с симпатией. ― Но мне не следовало быть такой эгоцентричной. Я должна была понять, что другим людям тоже приходится нелегко. Он повернулся и посмотрел на нее, его проницательные глаза успокаивали и усмиряли бурю эмоций в ней тем сверхъестественным способом, как это часто случалось. ― Так много «следовало», Грейнджер, ― наконец сказал он, его голос был торжественным и полным сожаления. Он протянул руку, взял ее за подбородок и нежно провел большим пальцем по щеке. ― Мы могли бы утонуть в них, черт возьми. Она улыбнулась ему в ответ на этот жест прощения и понимания, и наступила тишина, пока его слова оседали в пыли вокруг них. ― Я... я прочитала твое письмо, ― наконец сказала она. Он лишь кивнул, его взгляд метнулся куда-то за ее правое плечо. ― Спасибо. Спасибо за то, что был так честен. Я... это помогло мне многое понять. ― Я хотел попытаться все объяснить. Но я даже не знаю, насколько это письмо оправдывает ожидания. ― Он снова посмотрел на нее, почти вызывающе и немного устало, словно ведя старую, знакомую внутреннюю борьбу с самим собой. Затем он с трудом выговорил следующие слова: ― Мне очень жаль. За то, как я вел себя с тобой в школе ― раньше. ― Он глубоко вздохнул и отвернулся от нее, чтобы посмотреть на горы. ― Я действительно верил во все это, знаешь. Это было всем, чему меня учил отец: что чистокровные по своей сути превосходят других, что в магглорожденных есть что-то изначально неправильное. Но это не причина, по которой ты, в частности, всегда выводила меня из себя. Почему я дразнил и издевался над тобой гораздо чаще, чем над всеми остальными магглорожденными в этой школе. Мой разум не мог с этим справиться, видишь ли. Он не мог смириться с тем, что ты противоречишь всему, чему меня учили. Как я мог продолжать верить, что магглорожденные глупы, неполноценны и грязны, когда ты расхаживала по школе ― умная, и ― и яркая, и... ― Малфой покачал головой, словно силясь подобрать нужные слова. ― Красивая. ― Это не имело смысла ― ты противоречила всему. И это меня злило. Я злился на тебя за то, что ты была такой, за то, что вызвала эту огромную трещину в логике идеологии, которая определяла само мое существование. И, как последний идиот, я вымещал свою злость на тебе. Гермиона молча слушала, наблюдая за профилем Малфоя, пока он говорил в угасающих сумерках. В том, что он сказал, было много пищи для размышлений, но необъяснимым образом, возможно, напрасно, в ее голове больше всего вертелись мысли о том, что он считает ее «красивой» и «яркой». И что он думал о ней так еще до того, как война привнесла свои разрушения. ― Когда я был младше, намного младше, я полагаю, что был заинтригован темными искусствами, ― продолжил Малфой. ― Во мне преобладали менее благородные черты Слизерина, и я был немного очарован всем этим, потенциальной силой... Но реальность ― реальность оказалась чертовски другой. ― Лицо Малфоя горько исказилось. ― Она быстро стала ужасающей, и я увидел все таким, каким оно было на самом деле ― злым, порочным. Но у меня не было выбора, кроме как согласиться со всем этим ― с моими родителями... черт знает, что бы он с ними сделал, если бы я не согласился. Я слишком глубоко увяз... и, черт возьми, тонул. А потом ― в начале этого года ― ты снова появилась и напомнила мне, как неправильно я все это понимал. И, как ни крути, ты ходила по школе так, будто из тебя вытравили душу. Как я уже писал в своем письме, это выводило меня из себя... но я не знал, что делать с этой злостью. Он смотрел на нее с чем-то похожим на мольбу. И ей показалось, что она поняла, о чем он просил, в чем нуждался. Она понимала, сколько смирения требуется, чтобы признать свои собственные недостатки, особенно когда кажется, что эти недостатки ― эти убеждения ― были основой твоей сущности. ― Я прощаю тебя, ― слова, которые, казалось, было так трудно произнести в кабинете Алетеи, теперь дались ей легко. ― Я прощаю тебя за все те времена, когда ты называл меня «грязнокровкой». За все те случаи, когда ты высмеивал меня. В молодости мы совершаем ошибки, и важно учиться на них. И я вижу, что ты действительно сожалеешь. ― Она заметила, что в выражении его лица появилось что-то новое: надежда. Надежда и облегчение. Затем она продолжила, уже более твердым голосом: ― Но я не прощаю тебя за то, что произошло в Малфой-мэноре. ― Его глаза блеснули. Она увидела в них неуверенность, увидела, как черты его лица снова стали привычно настороженными, поэтому быстро продолжила, протянув руку и погладив его подбородок, желая своим прикосновением развеять неуверенность: ― Потому что прощать нечего. В той комнате у тебя не было выбора, кроме как поступить так, как ты поступил. Я бы сделала то же самое, чтобы защитить своих родителей. Любой поступил бы так же. Его лицо слегка смягчилось, черты расслабились. ― Не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью согласиться с тобой. Но все равно спасибо... Я, конечно, больше ни во что из этого не верю. Ты ведь знаешь, правда? Однако теперь я не знаю, во что, черт возьми, я верю. У меня как будто нет опоры. Похоже, я плыву по течению... И я даже не знаю, могу ли я стать другим. Мы с Алетеей много говорили об этом. ― Он принялся ковырять каменную колонну рядом с собой, тыкая пальцем в то место, где осыпалась кладка, и хмурясь, словно это причинило ему какой-то вред. ― Смогу ли я стать кем-то большим, чем просто... злым, запятнанным, жаждущим власти. Она провела рукой по его затылку, поглаживая кончики волос большим пальцем. Когда он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее, она потянулась и нежно поцеловала его в губы. ― Я знаю, что ты можешь быть гораздо большим, Малфой, ― сказала она тихим, но твердым голосом. ― Я знаю, что ты можешь быть большим, чем просто сыном своего отца. Он снова нахмурился. ― Ты действительно так думаешь? ― В его голосе было что-то такое, что она редко слышала раньше. Это было что-то вроде отчаяния. И казалось, что ее ответ на его вопрос был для него как спасательный круг; она ощущала груз ответственности, которым был обременен ее ответ. Она чувствовала, что неправильный ответ может привести к падению в пропасть, но правильный был бы для него спасением. ― Я знаю это, ― убежденно ответила она. ― Ты уже и сам знаешь. Сам факт, что ты не хочешь им быть, означает, что ты не такой. Что ты лучше него. Я вижу это по твоему лицу, когда ты иногда смотришь на меня. Слышу это в твоих словах. ― Она провела рукой по его груди и обхватила за спину, притягивая ближе к себе. ― Чувствую это в твоих прикосновениях, ― сказала она, уткнувшись в изгиб его шеи, прежде чем снова потянуться и поцеловать его. Это был глубокий и страстный поцелуй, от которого ее кровь вспыхнула жаром, а нервы затрепетали от позвоночника до кончиков пальцев ног. Неужели ее тело никогда не устанет от его поцелуев? Когда их губы разомкнулись, он улыбнулся ей. Это была печальная улыбка, но, тем не менее, улыбка. ― Что ж, ― сухо сказал он. ― По крайней мере, половину работы мы уже выполнили. ― Что ты имеешь в виду? ― Я имею в виду, что мы выяснили, чему мне удалось научиться у тебя. Что ты и только ты могла мне дать. Чтобы я почувствовал, что это действительно что-то значит. Гермиона продолжала хмуриться, глядя на него. Она действительно не понимала, что он имеет в виду. ― Ты простила меня, Гермиона. ― Она вздрогнула всем телом от восхитительного потрясения, услышав свое имя в его устах. ― И твоя вера в то, что я могу стать большим, чем... как ты выразилась? Большим, чем просто сыном своего отца... Что если кто-то ― кто-то вроде тебя ― сможет разглядеть сквозь всю мою гнилость что-то стоящее, то, возможно, для меня есть надежда. Настала ее очередь хмуриться, огорченная тем, что под его беспечной высокомерной внешностью скрывалось столько неприязни к самому себе. ― Конечно, есть, ― решительно заявила она и поняла, что в ее голосе появилась прежняя решительная твердость. Он улыбнулся, и эта улыбка коснулась его глаз, но тут же снова угасла. ― Но я понятия не имею, чему ты у меня научилась, ― с горечью сказал он. Ее сердце замерло от горечи в его тоне. ― Ты действительно понятия не имеешь? Он печально покачал головой. Она отстранилась, расстегнула левую манжету рубашки и закатала рукав, протянув руку так, чтобы он мог видеть внутреннюю сторону ее предплечья. Он посмотрел на ее голую, не забинтованную кожу. Буквы, вырезанные на ее руке, теперь казались безобидными, чернильно-белыми. Раны наконец-то зажили. Его губы презрительно скривились. ― Значит, попросив тебя не трогать шрам, я помог этим ужасным порезам затянуться? ― скептически спросил он. ― Или я помог тебе рассказать о том гребаном ночном кошмаре, когда ты попала под клинок моей тетки? Она улыбнулась в ответ на его насмешку и опустила руку. ― Нет. Ну, отчасти. Но не только этим. Как ты и упомянул в своем письме: ты снова заставил меня чувствовать. Во многом потому, что ты был чертовски раздражающим. Ну, хуже, чем раздражающим ― ты был ужасен. И это злило меня, а испытывать злость лучше, чем совсем ничего не чувствовать. ― Она подняла голову и посмотрела ему в глаза, надеясь, что что-то в выражении ее лица поможет ему поверить в искренность ее слов. ― Ты снова вернул меня к жизни... Как ты и говорил, это ощущалось как если бы кто-то вытравил из меня душу. Один уголок его губ дрогнул ― он улыбнулся. ― Я заметил. Только в последние несколько недель. Заметил, что в твоих глазах снова появился свет... Я... я действительно помог тебе таким образом ожить? Гермиона усмехнулась. ― Да, ― решительно заявила она. ― Алетея сказала, что все это было результатом реакции на травму и усталости от сострадания. Забавно... Распределяющая шляпа предвидела, что это может случиться. Предупредила меня об этом в тот самый первый день в школе. Она процитировала мне Достоевского: «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца». ― Хм... Что ж, в тебе полно и того, и другого. ― Малфой задумчиво посмотрел на нее, после чего снова отвернулся и прислонился к колонне слева от себя, глядя на горные вершины. ― Звучит немного более глубокомысленно, чем то, что услышал я. Хотя шляпа задалась вопросом, были ли мои убеждения, связанные со Слизерином, на самом деле моими или моего отца. Она спросила, хочу ли я оказаться в Когтевране. Но тогда я был упрямым мелким засранцем. Настоял на Слизерине. ― О! Шляпа и меня подталкивала в сторону Когтеврана! ― воскликнула Гермиона. ― Но я сказала, что больше книг ценю храбрость, так что... ― Она повернулась, чтобы проследить за его взглядом. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая его в красные и золотые тона. ― Интересно, что бы случилось, если бы мы оба оказались там... ― Хм... я не уверен... может, так все и должно было случиться... Она сделала неуверенный шаг к нему, и он, не глядя на нее, протянул руку, приглашая ее в объятия. Она обхватила его за талию, прижалась к его подбородку и попыталась не думать о том, как странно, что это было так естественно. ― Встреча помогла? ― тихо спросил Малфой. ― Тот последний сеанс с Алетеей? Когда мы были там вместе? Раньше об этом было бы трудно говорить. Но теперь она поняла, что может говорить о таких вещах без ощущения, будто что-то давит ей на сердце. ― Да. Да, помогла. ― Она наклонилась и поцеловала его в щеку. ― Спасибо, что пришел. ― Ничего особенного. Я не заслуживаю благодарности. ― В его голосе слышалась горечь. Она задавалась вопросом, пройдет ли это когда-нибудь, когда он говорит о войне. ― О, я думаю, заслуживаешь. ― Она крепче обняла его за талию, на мгновение прижав к себе, но не стала спорить. ― Было кое-что еще. Мы с Алетеей подумали, что мне будет полезно сделать еще одну вещь, но для этого мне нужна твоя помощь. ― Что? ― Он повернул шею, вопросительно глядя на нее. ― Экспозиция, ― ответила она, оглядываясь на него. ― Чтобы подвергнуть себя месту, где все произошло. Чтобы я смогла войти в гостиную Малфой-мэнора и найти в себе силы там находиться. Не сказать, что я бы смирилась, но я бы определенно почувствовала, что держу ситуацию под контролем. Он нахмурился, выглядя сбитым с толку. ― Ты уверена, что это то, чем ты хочешь заниматься? Тебе ведь совсем не нужно туда идти ― не в том виде, как мне приходилось подниматься сюда на уроки астрономии. ― Я знаю, но... да. Да, я уверена. Он провел рукой по ее спине и бросил на нее смиренный взгляд. ― Что ж, если вы с Алетеей действительно считаете, что это хорошая идея, тогда конечно. Конечно, я помогу.

_______________

Алетея попросила у МакГонагалл разрешения на то, чтобы Гермиона и Малфой отправились в Малфой-мэнор на следующие выходные ― вторые выходные марта. Алетея предложила отправиться с ними, но Гермиона отказалась. Она хотела сделать это одна. Ну, конечно, если не считать Малфоя. Тем не менее, Алетея настояла на том, чтобы она подробно обсудила этот визит с Гермионой и Малфоем на сеансе, на котором они определили потенциальные триггеры Гермионы и повторили ее стратегии по их устранению. В полдень субботы они с Малфоем аппарировали к кованым воротам Малфой-мэнора. Малфой объяснил, что в сопровождении человека, не являющегося членом семьи, он не может аппарировать непосредственно в пределы поместья. Гермиона оглядела дом. Сейчас, в свете теплого весеннего дня, когда рука Малфоя крепко сжимал ее руку, он выглядел совсем не так, как почти год назад. Тогда он выглядел грозно и пугающе, вселяя в нее тревогу, которую она безуспешно пыталась подавить, пока ее вели по гравийной дорожке. Она ожидала, что сейчас это чувство может вернуться, но ощущала себя странно спокойной. ― Мама сказала, что ее не будет дома, ― сказал Малфой, открывая ворота заклинаниями, и они направились к дому. ― Ей разрешено выходить из дома раз в два месяца. И я попросил домовых эльфов нас не беспокоить. Он уже объяснил ей это, и Гермиона лишь кивнула в знак согласия. Она вспомнила ощущение палочки наемника, злобно упирающейся ей в поясницу. Как он сжимал ее руку... Но затем она почувствовала, как Малфой сжал ее ладонь, и отвлеклась на белого павлина, который вышел на дорожку перед ними. ― Все в порядке? ― спросил Малфой, когда они достигли каменных ступеней, ведущих к входу в дом. Он озабоченно хмурился, глядя на нее, поэтому она выдавила из себя ободряющую улыбку в ответ и кивнула. Он провел ее через большие дубовые двери в просторный вестибюль. Сердце Гермионы тут же забилось быстрее. Это был запах. Специфический запах полироли для дерева смешивался с цветочным ароматом ― герани, подумала Гермиона, ― которая наполняла вазу, стоявшую на боковом столике. Она задумалась, не эти ли цветы стояли здесь в прошлом году. Ее ладонь непроизвольно сжалась вокруг руки Малфоя, когда они остановились перед дверью, которая, как она полагала, вела в гостиную. Малфой смотрел на нее все с тем же хмурым выражением лица ― обеспокоенный и явно недовольный сложившейся ситуацией. Она понимала, что ему было больно от того, что она так поступает, что ему приходится становиться свиделелем того, как она впадает в панику и тревогу. ― Ты уверена? ― спросил он. Она сделала глубокий вдох, напомнив себе, что ее воспоминания о том, что здесь произошло, были всего лишь воспоминаниями. Год назад она вышла из этого дома живой, раненой, но живой, и теперь она в безопасности. Ее сердцебиение замедлялось с каждой подобной мыслью, проносившейся у нее в голове. ― Да, ― сказала она и удивилась решимости и твердости своего голоса. Малфой коротко кивнул и открыл дверь. Она замерла на мгновение, прежде чем сделать несколько неуверенных шагов через порог. Она огляделась вокруг ― стены, обшитые деревянными панелями, рояль в углу, диван "Честерфилд" и кресло у большого камина. Комната показалась ей больше, чем она помнила, но, с другой стороны, когда она была здесь в прошлый раз, здесь было довольно много людей. Она прошла в центр комнаты, чувствуя себя на удивление спокойно, и начала задаваться вопросом, с чем были связаны все ее опасения. Казалось, это была совсем другая комната. Приятная, с солнечными лучами, струящимися сквозь большие створчатые окна, одно из которых было открыто, и весенний ветерок колыхал тонкие шелковые занавески. ― Где это было? ― спросила она, повернувшись к Малфою, который все еще стоял в дверях. Ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. ― Где то место, где она... где меня пытали? ― Было приятно произнести эти слова вслух ― меня пытали ― в том месте, где это произошло. Как будто она требовала вернуть что-то, что у нее отняли. Малфой шагнул вперед, черты его лица исказились словно от боли. Его взгляд блуждал по комнате, оценивая и всматриваясь. ― Тебя довольно часто перемещали. Она шагнула к нему, вспомнив, что воспоминания о том, что произошло в этой комнате, были болезненны и для него. Она взяла его за руку и спросила более мягко: ― Где именно она порезала мне руку? Конкретно? Он нахмурился и повел ее к месту, расположенному чуть дальше от рояля. Его шаги были тяжелыми и неохотными, как будто он вел ее к виселице. ― Примерно здесь, ― сказал он, остановившись. ― Нет. Именно здесь. ― Затем с горечью добавил: ― Я никогда этого не забуду. Гермиона опустила взгляд на половицы. Они выглядели вполне безобидно: узловатые и отполированные, как и во всей комнате. На них не было пятен крови, как он и говорил, ничего, что указывало бы на то, что произошло на этом месте год назад. И Гермиона поняла, что продолжает чувствовать себя... прекрасно. Спокойно. Сдержанно. И, осознав это, она почувствовала прилив чего-то вроде силы при осознании того, что эта комната не одерживает над ней верх. Она посмотрела на Малфоя и улыбнулась, желая, чтобы он разделил ее триумф, но он лишь хмуро смотрел в пол, сцепив руки в кулаки по бокам. Она шагнула к нему и протянула руку, чтобы погладить его по спине. ― Каково тебе здесь находиться? Много ли времени ты провел здесь прошлым летом и на рождественских каникулах? Он пожал плечами. ― Я не люблю это место. Здесь слишком много всего произошло. Фактически каждая комната в этом доме теперь запятнана. Но я могу с этим смириться. По крайней мере, пока мама здесь под домашним арестом, я буду с этим мириться. Мы пытаемся создать новые воспоминания, но я не думаю, что буду жить здесь снова ― по крайней мере, не так, как следовало бы. ― Это печально. Мне жаль. Ты как будто потерял свой дом. Малфой поморщился и покачал головой. ― Нет. Дом ― это то, что человек в него привносит. Это нечто большее, чем четыре стены и каменная кладка. В этот момент в окно подул легкий ветерок, отчего занавески раздвинулись, а солнечные лучи заиграли на потолке совсем другим светом. Они отражались от огромной хрустальной люстры, висевшей в центре комнаты, ― и вдруг она начала падать, падать на нее ― она бы раздавила ее, она была бы покрыта бесчисленными острыми, жгучими порезами... Но нет. Она достала из кармана матерчатый мешочек и поднесла его к носу, вдыхая исходящий от него аромат мяты. На нее нахлынули воспоминания о кухне в доме ее детства, о том, как ее мама измельчала листья мяты, которые они только что сорвали в саду. Ее сердце замедлилось, когда она вдохнула запах безопасности, и снова посмотрела на люстру, которая висела прочно и устойчиво, без малейших признаков падения. На дворе был март 1999 года. И хотя она находилась в гостиной Малфой-мэнора, она была в полной безопасности. ― Думаю, нам пора идти. ― Малфой выглядел еще более недовольным, несомненно, из-за ее почти панического состояния. ― Я в порядке, ― настаивала она. Потому что, на самом деле, так оно и было. ― Я на секунду растерялась, но теперь все в порядке... Могу я... могу я просто немного прогуляться? Малфой пожал плечами. ― Конечно. Она медленно подошла к камину и заметила, что ведерко для углей заполнено только наполовину... но ведь уже близилась середина весны. Она посмотрела на зеркало над каминной полкой, на витиеватую позолоченную раму, обрамлявшую его... перевела взгляд на портрет женщины в ярко-зеленом плаще ― несомненно, предок Малфоев... а затем в угол комнаты, где у стены стоял карточный столик, на котором лежала стопка поношенных игральных карт. Малфой все это время стоял на том же месте, выражение его лица было непроницаемым, за исключением глаз, которые наблюдали за ней ― острые, внимательные, бдительные. К тому времени, как она обошла комнату, то почувствовала, как ее охватывает какая-то новая тишина. Ощущение покоя. В этой комнате ей было хорошо, здесь она взяла эмоции под контроль, здесь ее никто не контролировал. Она повернулась и вновь одарила Малфоя ликующей улыбкой. Он открыл рот, чтобы заговорить, но не успел ― послышался звук шагов по каменным плитам коридора снаружи и чей-то голос, произнесший: ― Не понимаю, почему дверь открыта... как это странно... Гермиона замерла и увидела, как глаза Драко расширились от удивления, когда в дверях гостиной появились две женщины. В одной из них она сразу же узнала Нарциссу Малфой, но все мышцы Гермионы напряглись, когда она разглядела объемные черные кудри и густые брови ее спутницы. Ее рука инстинктивно потянулась к палочке, но нет ― все было в порядке: в глазах этой женщины была теплота, которой никогда не было в глазах Беллатрисы Лестрейндж. И теперь, присмотревшись, Гермиона увидела, что черты ее лица на самом деле совсем другие. Более того, эта женщина держала на руках младенца, улыбающегося и лепечущего, чьи волосы из ярко-голубых превратились в розовые цвета фуксии. Обе женщины резко остановились на пороге комнаты. ― Драко! ― воскликнула Нарцисса, ее глаза тревожно метались между сыном и Гермионой. ― О! Я не ожидала, что ты будешь дома. ― Затем она предприняла довольно искусную попытку скрыть свое изумленное выражение лица спокойствием и самообладанием. ― И ты привел гостью? ― Да, ― ответил Драко напряженным голосом. ― Я думал, ты проведешь день у Андромеды, и подрассчитал, что мы задержимся ненадолго, поэтому не догадался тебе сообщить... ― Оправдание прозвучало не слишком убедительно, но Нарцисса не стала возражать. ― Ну, мы так и планировали, но потом Андромеда захотела увидеть новый розарий, и я подумала, что мы вернемся сюда, и я смогу показать ей... ― Обе женщины прошли в комнату. Нарцисса улыбнулась ей, и Гермиона с удивлением обнаружила, что ее улыбка кажется теплой, искренней и совсем не вымученной. ― Добро пожаловать, мисс Грейнджер. Драко предложил вам чаю? Я испекла несколько булочек, вам стоит остаться. ― О, я не уверена... спасибо, но... ― лепет Гермионы был прерван тем, что младенец на руках Андромеды ― Тедди Люпин, как предположила Гермиона, ― завизжал от радости, узнав Малфоя. Он протянул к нему свои пухлые ручки, потягиваясь всем телом, чтобы вырваться из рук Андромеды и попасть в руки кузена. ― О, похоже, ты по-прежнему его любимчик, ― ласково сказала Андромеда, передавая Тедди в руки Малфоя, и повернулась к Гермионе. ― Андромеда Тонкс, ― представилась она, протягивая Гермионе руку для пожатия. ― Кажется, мы мельком встречались прошлым летом. К сожалению, на паре похорон. ― Да. Здравствуйте, ― ответила Гермиона, пожимая руку Андромеды. Затем Нарцисса начала что-то говорить о чае с булочками в "Голубой комнате", но Гермиона была слишком отвлечена Малфоем и Тедди, чтобы как следует вслушиваться. Потому что с Малфоем творилось что-то странное ― казалось, будто в него вселился кто-то другой. ― Привет, карапуз, как дела? ― обратился Малфой к Тедди. Он покачивал младенца на руках, широко улыбаясь, чего Гермиона никогда раньше не видела. Он казался совершенно спокойным и расслабленным, а его обычная настороженность полностью исчезла. ― Похоже, он скучал по тебе. Рождество, наверное, кажется ему давным-давно прошедшим, ― говорила Андромеда, пока Нарцисса давала указания домовому эльфу, появившемуся, казалось, из ниоткуда. ― Верно. Что ж, увидимся в Голубой комнате через несколько минут. Сначала нам нужно кое-что сделать, ― вскоре сказал Малфой, передавая Тедди обратно Андромеде. От внимания Гермионы не ускользнуло любопытство, промелькнувшее на лице Нарциссы, но та снова оказалась мастером тонкого ума, любезно улыбнувшись и выпроводив себя, Андромеду и Тедди из комнаты. Малфой повернулся к ней. ― У меня... у меня есть кое-что для тебя. Идем ― я попросил домового эльфа оставить это на кухне. ― Что-то для меня? ― спросила Гермиона, когда он взял ее за руку и повел через несколько отделанных деревянными панелями коридоров в большую пустую кухню. ― Хм-м-м, ― только и ответил Малфой. Он потянулся к верхней полке над раковиной, достал оттуда прямоугольный сверток темно-синего цвета и протянул ей. ― О! ― воскликнула Гермиона, беря сверток. ― Подарок! Почему ты даришь его мне? Сегодня не мой день рождения. Малфой пожал плечами. ― Мне не нужен повод, чтобы дарить людям подарки. Гермиона улыбнулась его беззаботности и начала разворачивать подарок. ― Что ж. Спасибо. ― Под оберточной бумагой оказалась коробка того же темно-синего оттенка. ― Осторожно. Она очень хрупкая, ― предупредил Малфой. Прислушавшись к его словам, она поставила коробку на кухонный стол, чтобы открыть ее и достать содержимое. В ее руках оказалась ваза, покрытая потрясающей ярко-голубой глазурью. Но это была не обычная ваза, так как керамику пересекали красивые, неправильной формы золотые линии. Малфой неуверенно посмотрел на нее. ― Это японский вид искусства, Кинц... ― Кинцуги, ― закончила за него Гермиона. Губы Малфоя дрогнули. ― Да. Это способ реставрации разбитой керамики, при котором залатываются места разломов лаком, покрытым или смешанным с порошком золота, серебра или платины. Но это не столько техника, сколько философия. Мастера относятся к повреждениям и реставрации как к части истории предмета ― они верят, что реставрацию и дефекты следует отмечать, а не скрывать. ― Он потянулся и обхватил ее подбородок ладонью. ― Мне всегда нравилась эта идея ― находить красоту в несовершенствах. Испытания, через которые проходит объект, на самом деле повышают его ценность, а не отнимают ее. Гермиона осторожно повертела вазу в руках. ― Она прекрасна. ― Это был такой прекрасный подарок, такой продуманный, что она и не знала, что сказать. Она улыбнулась Малфою. ― Спасибо. Это так мило. Я... я просто потрясена! Он переминался с ноги на ногу, что, как она теперь знала, означало, что он чего-то опасается. Его взгляд устремился куда-то вдаль, прежде чем снова вернуться к ней. Он глубоко вздохнул, его брови сошлись на переносице, и он пристально и серьезно посмотрел ей в глаза, прежде чем сказал напряженным голосом, как будто неохотно признавал истину, которую больше нельзя было отрицать: ― Что ж... я влюблен.